Спасибо за ветер

Нарциссы я люблю невыносимо, почти мучительно. Эти мелкие желтовато-белые, с солнечной сердцевиной цветы продаются на улицах Баку с декабря по март. Их — очень высокие букетики в замысловатом обрамлении зелёных листьев, туго скрученные нитками — продают прямо из вёдер всегда небритые, всегда неулыбчивые мужчины.

Когда я подхожу к нарциссам на улице, чтобы купить несколько букетиков, мне всегда продают их по двойной цене. «Сперва спроси, сколько стоит, потом бери в руки», — говорит мне муж, когда я со вздохом сообщаю, что меня опять обманули. Я киваю головой, но потом забываю.

Если вы когда-нибудь теряли голову от встречи с кем-то любимым вами, тогда вы понимаете, что происходит со мной в тот момент, когда я их вижу. Увидеть нарциссы — это всё равно, что увидеть близких друзей после долгой разлуки. А разлука каждый раз бывает долгой. Я прижимаю их к груди, я зарываюсь в них носом, внюхиваюсь в них, внюхиваюсь до глубины, до предела, если у аромата есть предел… И, счастливая, спешу с ними домой, по дороге тайком целуя их лепестки.

Дома у нас есть небольшая хрустальная ваза, «специальная» ваза для нарциссов. Нарциссы стояли в ней и много лет назад. Помню, когда я была совсем маленькая и к нам в гости приходила моя сводная сестра, она всегда приносила несколько букетиков для моей мамы. И тогда их ставили в эту вазу. Один букетик нарциссов стоил тогда 20 копеек. Это были самые дешёвые цветы, но не для моей сестры.

Только недавно она призналась, что деньги на цветы ей приходилось откладывать из тех денег, которые давала на школьные завтраки её мама. Многое изменилось, и цена на нарциссы в том числе… Изменилось многое, почти всё, но только не их аромат. Будоражащий, свежий, пряный, и только на самом дне — сладкий… Сладкий до головокружения, которое случается с нами от счастья.

Подарок на Рождество

И только к вечеру пошёл настоящий снег. Он падал косыми широкими полосами, потому что ветер сопровождал его. В свете фонаря казалось, что горит большой экран и по экрану идут и идут эти полосы, и не видно ничего, не различимо ничего, кроме бесконечных голубовато-белых, бегущих наискось полос. И яркого, льющегося с экрана света. Снег не шёл, он падал, сыпался, валил густыми хлопьями, не переставая, не уставая, не замедляя скорости падения. Не помещаясь в отведённом для этого действа пространстве, заняв собою сразу всё небо над городом, снежинки падали не поодиночке, не невесомыми лепестками и не танцующими мотыльками, как было утром. Они падали весёлыми группами, цепляясь друг за друга, становясь всё тяжелее и тяжелее, всё веселее и веселее, склеивали ресницы и не давали открыть глаза, если какой-то смельчак вдруг решался остановиться посреди дороги и постоять с полминуты спокойно, запрокинув к небу лицо и приветствуя единственным возможным способом такого редкого в этих краях гостя. А потом ветер усилился, и полосы на экране превратились в многослойные, рвущиеся в небо шёлковые белозвёздные шлейфы. Мириады звёздочек на воздушной трепещущей ткани горели и переливались, мерцали и улетали ввысь, ввысь, странным образом всё время оказываясь на месте, никуда не деваясь, потому что картина на экране оставалась всё той же, не меняясь на протяжении часов, на протяжении целой ночи. А с самого раннего утра нам надо было улетать. Каникулы у детей заканчивались… И мы каким-то образом, каким-то чудом доехали до аэропорта, машина скользила, не слушаясь, все дороги за ночь сделались стеклянными.

Мороз в южном городе — редкость, и каждый раз, когда случается, он всех застаёт врасплох, всегда оказывается, что никто не готов, ни люди, ни машины, ни дороги, ни самолёты… Вышли из машины в налетающую, уносящую за собой, отрывающую от земли снежную темноту… Смеясь, задыхаясь, что-то крича друг другу, но друг друга не слыша, добежали до дверей, ведущих в здание аэропорта. Мы не улетели в тот день. Протомившись шесть часов, сонные в сонном аэропорту, мы вернулись домой. И мама была так рада, что мы не улетели, и мы были так рады, что вернулись — после слёз прощания такая неожиданная встреча, такой подарок. Такой подарок!.. Этот день, седьмое января, и ещё три дня, которые мы провели в заснеженном, превратившемся в ледяную сказку городе, были поистине даром небес. И стали для меня одними из самых счастливых дней прошедшего года. Были ещё несколько счастливых дней в ушедшем году, но о них я расскажу как-нибудь в другой раз.

Иностранный акцент

(О многом понемногу)

Пять чашек

За несколько дней до католического Рождества в витрине маленького, почти неприметного чайного магазина я увидела набор из пяти керамических чашек. Небольшие, без ручек, довольно узкие и только чуть расширяющиеся кверху, они лежали, глубоко утопленные в коробку. И каждый раз в тот момент, когда я проходила мимо и взгляд скользил по ним, будто в торопливой сутолоке предпраздничного города, заглушая все остальные звуки, кто-то ударял в огромный гонг. И звук этого гонга, глубокий и чистый, начинал расходиться концентрическими кругами, захватывая всё большую и большую площадь, пока не оставалось ни смеха вокруг, ни громких голосов, ни машин, проезжающих мимо. Не оставалось и звука мыслей, беспокойно перепрыгивающих с места на место, не оставалось и самих этих мыслей. На несколько секунд в уме воцарялось, подобное звуку гонга, глубокое и чистое молчание.

На четвёртый или на пятый раз я зашла в тот магазин. Оказалось, что это японские буддийские чашки ручной работы, их пять, потому что по традиции дней в неделе тоже пять. Я спросила, можно ли их взять в руки, и на ощупь они оказались шероховато-неровные. Чашки были разных неброских цветов, и на каждой — какой-то особенный отличительный знак, такой штрих, точнее, мазок тушью. Купила я их, конечно. Решила, что моя будет тёмно-кремовая с коричневыми тёплыми точечками, остальные тоже каждый для себя какую-то выбрал. Но для кофе с молоком и для чая они маленькие. Мы из них несколько раз глинтвейн пили. Теперь, когда все праздники зимние закончились, я их в буфет убрала, в той же коробке, в которой и купила. Но каждый раз, когда дверцу открываю и взгляд на той коробке задерживается, неизменный кто-то снова ударяет в огромный гонг. И звук глубокого и чистого молчания начинает расходиться широкими концентрическими кругами, и время на несколько секунд перестаёт существовать.

Простыми словами

Не знаю, как вы, друзья, но я, как оказалось, отношусь к тем людям, которым ориентироваться в происходящем и получать всевозможное от него удовольствие или не-удовольствие в наибольшей степени помогают не зрение, не слух, не руки даже, которым нужно всё потрогать, чтобы самим убедиться… а запахи. Как пахнет? Вот вопрос, который я себе мгновенно… да нет, даже и не задаю, не успеваю. Но неизменно, заходя в дом, подходя к человеку, приезжая в знакомое или в незнакомое место, я, говоря простыми словами, принюхиваюсь. Нет, я, конечно, не останавливаюсь на пороге или в шаге от человека и не начинаю, так сказать, внюхиваться, широко раздувая ноздри. На самом деле происходит всё молниеносно и незаметно, но всегда-всегда, раньше, чем увидели глаза, раньше, чем услышали уши, раньше, чем что бы то ни было, на окружающую обстановку реагирует мой нос.

И для всех приятных или нейтральных запахов, с которыми его сталкивает жизнь, у носа существуют — ни много ни мало — три определения. Хотя три — это, скорее, мало, и к тому же они очень простые. Итак, нос определил, что запах может быть либо «свой», либо «чужой», либо «никакой». Причём распространяется это деление в равной степени — я повторюсь — не только на запах любого помещения, в которое я захожу, но и на запах новой страны, нового города, в которых я оказываюсь по приезде, и на запах человека, с которым, скажем, я танцую. Говорю «танцую», потому что, во-первых, действительно танцую, а во-вторых, ближе к неродному человеку, чем в танце, при всём желании трудно оказаться. Если только давка в транспорте и стоишь, уткнувшись носом в чьё-нибудь плечо…

Тут следует сразу оговориться. «Чужой» запах, если он не расценен мгновенно как агрессивный, то бишь субъективно очень неприятный, может со временем превратиться в знакомый и даже сделаться «своим». «Своим» — не в том, конечно, смысле, что моим. А в том смысле, что со временем он будет приниматься благосклонно. Носом, разумеется, — кем же ещё? Интересно и то, что запах вполне может оказаться «своим» как у незнакомого места, так и у незнакомого человека. И тогда всё становится легко. И с новым местом, и с новым человеком. Помню, как, впервые оказавшись в Италии и уже глубокой ночью заехав на заправочную станцию, мы вышли из туристического автобуса. Какой же это был запах! Глубокий, влажный, волнующий запах ночи, смешанный с запахом цветущих магнолий. Он, этот запах жаркой сырости, исходящий от земли, запах томной сладости, источаемый белеющими в темноте тяжёлыми лепестками, тут же определился как «свой», хотя какие для этого должны были сработать тайные шифры — Бог знает. Но если запах чужой, пиши пропало. Не сложится ни при каких обстоятельствах. Что бы там ни должно было сложиться, оно не сложится.

Помню и то, как в детстве мне пытались найти учительницу музыки. Мне было лет пять, но запах той «найденной» учительницы сейчас же был расшифрован как чужой, и никто не смог меня заставить прийти к ней домой на следующий урок. Хотя вообще-то заставляли меня в детстве часто, делать разное полезное, порой для меня мучительное (те же уроки музыки). Но в том, что касается запахов — нет, «Пахнет!» — говорила я. Родители пугались, воображая, очевидно, страшное. Но страшного не было. Было чужое. Чужой и неприятный — понятия очень часто не совпадающие. Равно как и приятный запах и запах, воспринимаемый как «свой». Потому как на деле приятный запах часто оказывается «чужим», а неприятный — «своим». Поясню свою мысль на более широком примере. Все бакинцы того же примерно возраста, что и я, и те, кто много старше, «своим», более того, «родным», назовут запах… кира. Запах кира сильный, резкий и, честно говоря, малоприятный. Но вот — «родной» же для многих и многих!

Остались ещё запахи, которые были определены словом совсем уже неопределённым. «Никакие». Так что же о них? Где они прячутся, эти «никакие» запахи? Да повсюду. В шарфе, который я выбираю в магазине, в новой книге, которую беру в руки… Они очень скучны, все эти вещи без запаха. Они не волнуют память, а значит, не будят тайных, ведущих в неведомую даль ассоциаций. Шарф станет интересен, когда тепло тела и аромат любимых духов выделят его из ряда подобных шарфов; книга приобретёт индивидуальность и вес, когда её начнут читать, лёжа перед сном в постели или уютно устроившись в кресле, постепенно передавая её страницам тепло рук, запах дома, запах людей, населяющих этот дом…

Вот вроде и всё, что хотела сказать. И, главное, сказано всё было, как и было обещано — простыми словами.

О ветре, о зимнем Париже и о чём-то ещё

Мне кажется, что иногда, чтобы почувствовать себя счастливым, бывает достаточно просто постоять на ветру… Нет-нет, не на ледяном. Говорят, такие страшные ледяные ветры дуют зимой в Торонто, что по городу приходится передвигаться короткими перебежками — отогреваясь в маленьких кафе, чтобы, напившись горячего кофе или чая и набравшись таким образом мужества, заставить себя в очередной раз встретиться лицом к лицу с этим самым ветром. Не знаю, как в Торонто, но в Париже зимой ветры дуют тоже совсем не радостные. Бесснежные, но такие студёные, что ой-ой-ой. Хочется горячих блинов с сахаром, хочется грога — много, глинтвейна — тоже много. Точнее, без конца. А больше ничего и не хочется. Или на худой конец, добежать до Орсэ или до Лувра, чтобы с чистой совестью несколько часов побыть в тепле. Толпа, правда, раздражает. Раздражает не тем, что много людей собралось в одном месте, под одной крышей, это, как говорят испанцы, lo de menos. А раздражает тем, что она именно толпа, разноязыкая, разношёрстная и такая бесцеремонная. Но в общем, это тоже можно пережить, лавируя между, пропуская вперёд, кося глазами, чтобы никого не задеть, не толкнуть, не наступить. Много детей. Никак не пойму, какая радость молодым путешествующим издалека родителям гулять по зимнему выстуженному Парижу с двумя-тремя маленькими детьми, один из которых обязательно спит в коляске, про двоих остальных не говорю. Хотя, конечно, если не очень обращать на детей внимание…

Да, о ветре. Бывают такие ветры, от которых хочется жить. Как бывают и такие слова, от которых хочется жить. Которые наполняют нас силой, дарят утешение и уверенность в том, что всё будет хорошо. Эти слова могут быть о чём-то совсем ином, вовсе не претендовать на истину в последней инстанции, но что-то в них такое будет, что наполнит наше сердце счастьем. И мы вдруг мгновенно, безо всякой на то подготовки, каким-то волшебным прыжком-полётом окажемся в том месте, которое есть наш дом. Мы оказываемся в собственном сердце и узнаём, как на самом деле всё хорошо в его глубине. И как покойно и как надёжно. Это ощущение, это волшебное чувство, это прикосновение к сердцу чего-то исцеляющего, оживляющего, это невероятное ощущение близости к чему-то, которое дарит тёплый весенний ветер, скорее всего, будет длиться совсем недолго. Минуту, две? Пятнадцать минут?.. Пока мы идём домой или пока стоим на станции, повернувшись лицом, сердцем, всем своим существом развернувшись к ветру, своего рода подсолнух, ищущий источник нового блаженства. Но в любом случае это ощущение очень скоро пройдёт. Как проходит оно, когда приходит поезд и мы бываем вынуждены смириться с разлукой и зайти в вагон. Двери закрываются, поезд трогается. Ощущение восторга и благодарности, которое наполняло нас ещё минуту назад, исчезает без следа. Но память об этом ощущении остаётся с нами. И это самое главное. Потому что в холодные бесцветные дни, когда сердце больше всего напоминает кучку пепла и меньше всего — цветущий сад, можно вспоминать. Вспоминать, что скоро, скоро придёт весна, а вместе с ней, в один из дней, прилетит такой ветер. Как раз такой, какой нужен, чтобы встать, распахнув ему навстречу сердце, и почувствовать себя счастливым. Почувствовать себя дома. Почувствовать себя таким, каким ты был, а не таким, каким ты становишься с течением времени. И чтобы чья-то ладонь всё гладила, гладила, всё продолжала гладить твоё такое уставшее за зиму сердце… А ты бы всё стоял, стоял не шевелясь, ощущая его толчки и толчки ветра, и так бы они бились в унисон, внутри и где-то вовне тебя, а ты бы всё стоял и стоял…

Без названия

Когда мы молоды, все наши мысли — прозрачные стёклышки, омываемые ручьём. А наши желания, лёгкие и искрящиеся, подобны россыпи полудрагоценных камней вперемешку с этими прозрачными стёклышками. Дымчатый и розовый нежнейший кварц; маленькие закатные солнышки сердоликов; небеса цвета индиго, сгустившиеся в ляпис-лазурь… Сила воли и сила мысли будут шлифовать их изо дня в день, из ночи в ночь, набегая упрямой и нежной волной. Некоторые камешки-желания будут выбраны из общей горки чьей-то заботливой рукой. И значит, исполнятся. Может быть, даже многие из них.

С течением времени, к сожалению, вся эта радужная россыпь превращается в перекатывающуюся с места на место бесцветную гальку. Закончилось время, и не вернуть уже молодые мысли, молодые мечты. И вот шуршит, шуршит эта галька, и вместо того, чтобы убаюкивать сладко, как было раньше, как было когда-то, лишает нас сна. Но бывает и так, что среди дневных беспокойств и ночных бессонниц, ты, уже давно разучившийся мечтать, вдруг понимаешь, что в твоём сердце совершается работа. Ты с изумлением обнаруживаешь, что в нём, твоём сердце, рождается самая настоящая жемчужина. Как и все жемчужины в мире, она не рождается ни с того ни с сего. Что-то растревожило твоё сердце, проникло причиняющей беспокойство песчинкой за его крепко сомкнутые створки. Но работа по превращению песчинки в бесценную жемчужину уже началась. Незаметно для тебя, исподволь, так, что когда ты понял, что происходит внутри тебя, в твоей самой потаённой, самой нежной глубине, работа уже совершалась. Ты в недоумении. Какие силы начали её за тебя? Но вскоре и этот вопрос, и так и не найденный на него ответ перестают тебя волновать. Всё становится не важным, кроме одного — работы.

Всей силой мысли, всей силой чаяния, вспомнив, как это сладко — мечтать — ты начинаешь жить жизнью своей жемчужины. Ты не видишь её — результат пока ещё далёк. Но ты чувствуешь её, ты растёшь вместе с ней, ты становишься предельно внимательным и чутким. Ты слушаешь себя. Ты начинаешь любить себя, потому что в тебе скрывается сокровище. Никто не знает, никто не видит, но это тоже не имеет большого значения. Самое главное, что ты теперь знаешь. Ты, создатель и единственный хранитель своей жемчужины, знаешь, что время придёт. Время открыть, время подарить её миру. Ты понимаешь теперь, что время не закончилось, ты был неправ. Оно не может закончиться. Время работает на тебя.

Размышления за чашечкой кофе

Чашечка первая

Годы из месяцев. Месяцы — из дней. А дни складываются из бега часов и минут.

Даже не столько из бега часов и минут, сколько из нашего собственного бега по привычному кругу. Можно и не бежать. Можно лететь, идти, даже брести. При слове «брести» почему-то возникают в воображении понурые ослики и водокачки. В испанском языке «водокачка» и «мучение» иногда переводятся одним и тем же словом — noria. В стихотворном тексте можно встретить такое выражение, как «noria de amor». «Amor», как известно, «любовь». «De amor» — «любовь» в родительном падеже. Ну, а «noria» — тоже уже известно. В общем, общими усилиями перевели. Это я всё веду к тому, что, попав в круг, ты не можешь стоять. Никто не может. Ни ты, ни ослик, ни влюблённый. Бывает, конечно, что по какой-то причине и постоял недолго. Но только недолго. Закон часовой стрелки.

Говорят, вернее, читала когда-то, что мы движемся не по кругу, а по спирали. Только для того, кто внутри и движется, разница не очень заметна. То есть для нас с вами её практически нет. Разумеется, своего рода утешение — знать, что ты не в круге, а на очередном витке спирали. Но только постоянно помнить об этом не получается. Поэтому всё твоё движение, пусть и чисто субъективно — по кругу. И самое приятное, что может случиться с нами в течение дня, — умудриться из этого круга выйти. Вырваться. Устроить себе маленький праздник, который ничего особенного не предполагает. И даже не является праздником непослушания. Наоборот, это очень законный, заслуженный, заработанный праздник. Короткий, как переменка между двумя уроками. У каждого он свой, привычный и давно любимый ритуал. Который нам нужен в первую очередь для того, чтобы остаться наедине с собой. Или наедине друг с другом. И попутно доставить себе одно из трёх положенных за день удовольствий. Про три удовольствия в день я тоже когда-то где-то прочитала. У меня таким любимым и восстанавливающим душевный баланс ритуалом является долгое сидение-размышление, пока я пью кофе. И лучше, конечно, пить кофе в каком-нибудь знакомом месте. Вот, например, та чашечка кофе, которую я два раза в неделю выпиваю в почти пустом кафе, где работает старый китаец. Этот «старый» китаец — отец «молодого» китайца, который то ли разбогател, то ли открыл другое кафе. С недавних пор его совсем не видно. И сейчас, как ни зайдёшь, старый китаец сидит за одним из столиков и раскладывает пасьянс. Хотя, если внимательней посмотреть, то совсем он не старый. По-испански не говорит. Знает, кажется, всего несколько слов. Умиротворение и покой исходят от него, но удивительно в старом китайце другое. Его, при том, что он есть, как будто совсем нет. И что-то ещё… да, это ощущение улыбки, которой тоже, как и самого китайца, вроде нет. Но которая в то же время есть. Рядом с ним, почти всегда во второй половине дня, мальчик и девочка, лет пяти или шести. Внучата. В чём-то ярко-розовом и ярко-жёлтом. Сидят молча, потому что смотрят телевизор. Мультики или новости. Им всё равно, что смотреть. Мне тоже всё равно, что они смотрят. Я сажусь спиной к телевизору, лицом к открытой двери. Прошу очень горячий кофе с молоком. И остаюсь одна, наедине со своими мыслями. Иногда я записываю то, что приходит в голову, на бумажных салфетках. Потому что лень запоминать, а потерять мысль не хочется. И тогда я рада тому, что ручка оказывается в сумке.

Чашечка вторая

Ещё одно место, где мы порой пьём кофе, устраивая себе получасовые каникулы, — кафе на пляже Побла-де-Фарнальс. Собственно говоря, оттуда, где мы сидим, моря практически не видно, оно — за лесом мачт. Мачты — на яхтах. Но присутствие моря ощутимо, как и улыбка старого китайца. Кроме невидимого моря и очень горячего кофе с молоком, который я, как обычно, заказываю, прелесть этого места — в почти полном отсутствии народа, особенно сейчас, в это время года; в пальмах, которые только на первый взгляд все «на одно лицо», а на самом деле нет среди пальм ни одной, похожей на другую; в постоянно доносящемся с яхт позвякивании… Позвякивает что-то такое, чему названия я не знаю, но сам звук очень приятный и успокаивающий. И раздаётся это позвякивание только когда (и если) поднимается ветер. И чем сильнее ветер, тем красивей пальмы и тем мелодичней звон, доносящийся с яхт. Ещё одна прелесть этого кафе под голубым небом — прелесть вполне земная, тёмно-рыжая и сидящая на привязи — помесь таксы и спаниеля. Собака работающей в кафе молоденькой официантки. Праздник для глаз, которые её видят. Праздник для рук, которые её гладят. Но не для ушей, которые её слышат. Ибо лает она практически постоянно, презрительно замолкая, когда в пределах видимости оказываются собаки примерно такого же размера, как и она сама. Чуть больше, чуть меньше. «Мелюзга!» — явно прочитывается в её молчании. «Не стоящая внимания мелочь. Я вас не вижу». Но вот если случается так, что мимо (с хозяевами, само собой) проходят собаки покрупней, в основном лабрадоры и лайки, то лай возобновляется, да ещё какой! Громкий, звонкий, на пределе!.. Только мы что-то ни разу не видели, чтобы хоть один лабрадор или одна лайка повернули в её сторону голову. Или ещё каким-нибудь образом проявили ответный интерес.