Спасибо за ветер

Leyla Imm

Спасибо за ветер

Спасибо за ветер

«Иногда я слушаю ветер, и мне кажется, что стоило родиться для того, чтобы слышать его, этот пролетающий ветер».

Фернандо Пессоа

(«Поразительная реальность вещей»)

Отзывы читателей

Живой, простой, очень изящный слог, почти стихотворения в прозе. Но это проза, о стихах не идёт и речи; а поэтической прозу Leyla Imm делает, кажется, какой-то тончайший налёт волшебства, присутствующий в каждой фразе. Можем ли мы дать определение аромату нарцисса? Описать мерцание лунной дорожки и рассказать, как она убегает от нас, ровно в тот момент, когда мы пытаемся к ней приблизиться?

Вот это волшебное нечто, ускользающее от понимания, — суть прозаических миниатюр, представленных на страницах книги «Спасибо за ветер».

Валерия Ревазова, г. Баку

***

Проза Лейлы Имм печальна, забавна, мудра; её проза заставляет размышлять, вспоминать своё, вызывает желание воскликнуть: «О, да! Да! Вот и у меня случилось похожее…»

А. Т., г. Москва

***

Leyla Imm говорит с нами спокойно и очень доверительно. Никогда не рассказывая о самом сокровенном, она всё-таки на каждой странице книги оставляет в дар нам, читателям, часть своей жизни и своей души. Она словно протягивает нам открытую ладонь, а на ладони её переливается… что же там переливается и словно манит подойти поближе? Так давайте же подойдём, откроем книгу, углубимся в это ароматное, чистое пространство, почувствуем весенний ветер на лице и в сердце. Читайте, улыбайтесь, грустите и вспоминайте вместе с Leyla Imm. Ведь она — мастер воспоминаний, но воспоминаний особого рода. Читайте её прозаические зарисовки, похожие на поэзию, читайте, если вам нравится искренность, если вы любите тёплое слово, нежное слово, ласковое слово.

«Спасибо за ветер» стоит потраченного на чтение времени, поверьте мне.

Людмила Хан, г. Рыбинск

Часть 1

Как зовут бабочку?

(Сказки для взрослых)

Как зовут бабочку?

Жил-был маленький лягушонок. Звали его А-Нук. Если бы лягушонок был девочкой, его бы звали А-Нука. Но лягушонок был мальчиком и поэтому его звали А-Нук. Весьма красивое имя.

Однажды лягушонок А-Нук пошёл погулять. И повстречался по дороге с бабочкой, крылышки у бабочки были в прелестную крапинку, и сама бабочка была солнечная и волшебная. Для того чтобы познакомиться с лягушонком, бабочка села ему на нос, и таким образом не заметить её лягушонок не мог. Дело было вовсе не в красоте наряда бабочки. Не в нежности её крылышек, не в трепетности натуры. Лягушонок А-Нук был очень невнимательным к деталям лягушонком, а крапинка — это всё-таки деталь. Да и трепетность натуры тоже. Некоторое время лягушонок А-Нук прогуливался с бабочкой на носу и не произносил ни слова. Ему нравилась эта светлокрылая компания, и он боялся открыть рот, а рот в большинстве случаев надо открывать, хотя бы для того, чтобы что-то сказать или чтобы представиться; лягушонок опасался того, что, как только он откроет рот, что-то неуловимое, что возникло между ним и бабочкой, может быть непоправимо разрушено. Лягушонок не решался спугнуть это чувство. Потому что бабочка, которая ничегошеньки не весила, больше казалась чувством, чем неким существом.

— А-Нук, — сказал лягушонок, устав прогуливаться молча.

Бабочка немедленно покинула нос лягушонка и отлетела на некоторое расстояние, по счастью, на очень короткое расстояние, по-видимому, бабочке тоже не хотелось разрушать чувство; чувство, которое заговорило. Бабочка села на ближайшую травинку, травинка была высокой, гибкой и красиво качалась на ветру.

— А-Нук, — повторил лягушонок, остановившись и наблюдая за гибким качанием травинки.

Воздух был свежим, аромат трав кружил голову. Лягушонку хотелось есть.

— Пойдём? — спросил лягушонок бабочку.

— Полетаем? — спросила бабочка лягушонка.

Бабочка, по-видимому, спрашивала молча, потому что на самом деле лягушонок ничего не услышал. Он смотрел и смотрел на нежную крапинку, и ему казалось, что он слышит.

— А-Нук, — повторил лягушонок просто, чтобы удостовериться, что бабочка запомнила его имя.

Ветер качнул травинку посильнее, и солнце на миг брызнуло лягушонку в глаза. А когда он снова посмотрел на травинку, бабочки на ней уже не было. Исчезла нежная крапинка, и некому было сказать, что его зовут А-Нук. И тут неожиданно послышалось, такое нежное, такое тихое:

— Полетаем?

Лягушонок не был уверен, совсем не был уверен, что это голос бабочки. Это мог быть голос ветра, продолжавшего раскачивать травинку. Это мог быть голос облака, плывущего высоко над головой. Или голос далёкой птицы. Лягушонок сомневался дооолго-долго: целую секунду. А потом всё-таки поверил. Он бы, может, и не поверил, но где-то там, глубоко в сердце, он явственно ощущал шевеление солнечных крылышек. Внутренним взглядом он видел, как они просвечивают на солнце, и мелкую коричневатую крапинку на крылышках он тоже видел. От нестерпимой нежности у лягушонка защипало в носу.

— Ты лети, — ответил лягушонок. И добавил: — Я догоню.

Притча о Танцующей Рыбке

Наташе Р. — в память о свете,

с надеждой на свет.

В пруду жили рыбки. В обычном, в общем-то, пруду жили самые обычные рыбки. Но жили они, как это водится у рыбок, по-разному. Какие-то рыбки ни о чём особо не задумывались и простодушно радовались жизни; какие-то плавали целыми днями туда-обратно, не выходя при этом из задумчивости и некой суровой меланхолии. И тех и других легко было понять: первые смотрели на хорошее и видели только хорошее, вторые смотрели на плохое и видели, соответственно, только его. Были ещё, правда, третьи, которые смотрели на хорошее и видели плохое, но речь сейчас не о них. Так вот и текла потихоньку жизнь в пруду, рыбки умирали, рождались снова… пока однажды не родилась Рыбка, которая видела то, чего никто, кроме неё, не видел. Она видела невидимое и своими словами пыталась об этом рассказать. «Есть такие светящиеся нити…» — говорила Рыбка папе и маме, которые слушали не перебивая. «Они соединяют между собой всё хорошее и всё плохое. То есть ВСЁ-ВСЁ хорошее и ВСЁ-ВСЁ плохое они соединяют между собой так, что уже совсем нельзя понять, где и когда заканчивается плохое, где и когда начинается хорошее». Рыбкины папа и мама хранили глубокое молчание, и тут бы самое время пасть Рыбке духом. Но она упрямо продолжала: «Они переливаются тысячами цветов, эти нити; их не распутать, даже если сильно захотеть. И они спускаются откуда-то оттуда, сверху», — здесь Рыбка поднимала голову, пытаясь своим примером убедить родителей сделать то же самое. Там, куда смотрела Рыбка, было очень светло, и что-то нежное то ли переливалось, то ли мерцало.

Родители, честно говоря, немножко Рыбку стеснялись. Странная она родилась, думали они. Ну ладно бы молчала. Но почему она постоянно говорит о вещах, которых нет, да ещё такими странными словами? И вверх всё смотрит, и нити какие-то… све-тя-щи-е-ся. А Рыбка росла и постепенно, не сразу, конечно, но постепенно научилась верить. Вы наверняка сейчас подумали, что она научилась верить себе. Но нет, себе она как раз верить перестала. Ведь годами плывущие сквозь нити и мимо нитей рыбки, живущие в пруду, никогда не замечали света, исходящего от дивных живых узоров. Они постоянно проплывали туда и обратно, все-все, и радостные, и меланхоличные, плыли ежедневно, ежеминутно так спокойно и безразлично, словно нитей и в самом деле не было и нет! А нити дрожали от их прикосновений, и раньше Рыбка прекрасно бы это видела. Но не сейчас, потому что вся эта фантастически-прекрасная жизнь существовала, как видно, только в её, рыбкином, воображении. Что-то со мной не так, однажды решила Рыбка. И с того дня нити стали бледнеть, бледнеть и тускнеть, пока в один из трёхсот шестидесяти пяти дней какого-то года Рыбка просто-напросто не перестала их замечать. Теперь она только иногда по привычке поднимала голову вверх. Потом Рыбка опускала голову и послушно плыла между теми, кто видел только хорошее, и теми, кто видел только плохое. И рядом с теми, кто смотрел на хорошее и видел плохое, Рыбка тоже часто проплывала. Этих последних было гораздо, гораздо меньше, но они отчего-то занимали очень много места. Рыбка их сторонилась. Сторониться кого бы то ни было в пруду было довольно сложно. Поэтому Рыбка с некоторых пор старалась плавать повыше, там, где больше никто не плавал. Светящиеся нити перестали быть видимыми, но тот свет, который уже не видела Рыбка, продолжал прекрасно видеть её: маленькую, упрямую. Странную. Это он тянул её к себе, тянул туда, наверх, выше и ещё выше. И там, высоко, плавая в одиночестве, Рыбка училась, но не простодушной радости и не суровой меланхолии, а свободе и покою. А ещё она обнаружила, что наверху, почти на границе с воздухом, ласкающим поверхность привычного ей мира, звучала музыка. И под эту музыку можно было без конца, без конца, без конца кружиться… Да, она действительно была странной, эта Рыбка, танцующая под неслышимую музыку на границе двух миров. Но про музыку она никому ни разу не сказала ни слова.

И поэтому музыка продолжала звучать.

Незабудка

После долгих-предолгих стараний крошечный голубой цветок смог, наконец, проклюнуться из влажной земли. Некоторое время он ничего не видел и не слышал, потому что неудачные — одна за другой — попытки практически оглушили его и оставили без сил. Когда внутренний шум наконец утих и разноцветные пятна перестали прыгать у него перед глазами, цветок расцепил голубые руки-лепестки и, потянувшись всем телом, словно приподнявшись сам над собой, с любопытством огляделся. Там, где он находился до этого, было абсолютно темно и почти абсолютно тихо. Здесь, наверху, куда он сейчас попал, куда он так стремился, сам не понимая почему, не умея объяснить себе, что это за неодолимая сила одновременно подталкивала его снизу и тянула его вверх; так вот здесь, наверху, всё оказалось совсем, совсем по-другому. Здесь были шум и яркий свет, такой яркий свет и такой громкий шум, что маленький голубой цветок от неожиданности прикрыл глаза и уши руками.

Выждав ровно столько, сколько было нужно, чтобы глаза привыкли к свету, а уши — к шуму, голубой цветок отнял руки от глаз и ушей; но одну руку — пятую — он так и оставил прижатой к сердцу. На какую-то долю секунды маленькому голубому цветку стало не по себе: он пытался дотянуться взглядом до конца растущей рядом травинки, а взгляд всё никак не дотягивался; тогда-то ему и стало страшно. Но потом он вдруг услышал голоса вокруг себя и подумал, что он не один, и всё не так страшно, как ему вначале казалось. Пусть голоса и были незнакомые, пусть некоторые из них были совсем не мелодичные, но язык, на котором все вокруг говорили, был ему понятен.

Вскоре цветок окончательно успокоился, повеселел и стал прислушиваться к разговорам, что велись вокруг. Говорили много, все говорили одновременно, говорили о разном. Цветок слушал долго-долго, почти до самого вечера. Он слушал так долго, что ему начало казаться, что весь этот великолепный разноголосый поднебесный мир отзывается в нём — маленьком, молчаливом, хрупком — отзывается внутри него всеми своими тембрами, всеми обертонами. И в какой-то момент цветок, по-прежнему не проронивший ни звука, ощутил себя центральной точкой мира, поющим, ликующим сердцем всего. А потом вдруг рядом с цветком остановились двое. Цветок не дотягивался до них взглядом, дотягивался, конечно, насколько мог, но выше — никак; поэтому он не столько увидел этих двоих, сколько почувствовал их. Самым странным цветку показалось то, что их язык был ему непонятен, звучал незнакомой музыкой, музыкой томительной и сладкой, но какой-то… чужой. Да, цветок иногда догадывался, о чём они говорили, но очень смутно, не до конца проникая в смысл произносимых слов. Там, в этих словах, была любовь, цветок и это почувствовал. Но не та любовь, которая переполняла его крошечное голубое сердце; в музыкальной речи тех двоих пряталась другая любовь; совершенно, совершенно другая любовь, цветку неведомая. Потому и язык был цветку незнаком, потому так томил и казался сладким — даже на вкус. Цветок поднял головку повыше, застенчиво улыбаясь двоим, что стояли рядом, страстно желая то ли стать частью их мира, то ли чтобы они стали частью его. Травяной, стрекозий, птичий мир был миром понятным для голубого цветка; это был их общий мир — солнечный, шумный, весёлый — и у него был один понятный язык, один на всех. Мир тех двоих не был весёлым, не был шумным, не был… Ах!

Маленький голубой цветок сперва даже не понял, насколько легко и просто оборвалась его жизнь: за какую-то долю секунды время для него, для маленького голубого цветка, вдруг закончилось. Сейчас он мог хорошо разглядеть тех двоих: неожиданно он обнаружил себя высоко в воздухе — где-то на уровне их сердец, в зоне их пристального внимания. Несмотря на то, что те двое говорили между собой так быстро, словно кто-то подгонял их изнутри, именно сейчас цветок понимал всё, о чём они говорили, каждое произнесённое и, казалось ему, даже не произнесённое ими слово.

— Не забудь, — очень тихо попросил мужской голос.

— Не забудь, — эхом, ещё более тихим, тихим как вздох, отозвался женский.

В этот момент, несмотря на трагически сложившиеся обстоятельства, цветок почувствовал себя абсолютно, немыслимо счастливым. Ведь к тому беспричинному счастью, которое переполняло его почти с самого первого момента появления на земле, прибавилась одна полновесная причина быть счастливым: у него, у маленького, хрупкого молчаливого цветка, появилось имя. «Не забудь», — сказал один из тех двоих и посмотрел на него. «Не забудь», — сказала вторая из тех двоих и тоже посмотрела на него. И так они некоторое время просто стояли и смотрели на него, на маленький голубой цветок. Когда у тебя есть имя, прекрасно понял цветок, уже совсем не важно — растёшь ты по-прежнему в земле или больше не растёшь в ней, потому что кто-то или что-то… ну, просто потому что так сложилось. Но имя! Имя, которое тебе дали двое любящих, — вот гарантия твоего бессмертия. И зачем тебе время, если отныне ты несёшь в себе их любовь, эту голубую-голубую вечность.

Небесные барабаны

Эльману, с любовью

Ёжик Мани очень любил африканские сказки. Сказки, легенды, мифы — всё, что удавалось найти в маленькой местной библиотеке и у соседей. В африканских сказках (легендах, мифах) ему нравилось всё; ВСЁ — за редким исключением. Чудовищ разных он не любил. Хотя кто из нас любит чудовищ и чудищ? Но всё остальное — маски, барабаны, пальмы, гнущиеся на ветру, песок, скрипящий на зубах, ночи, похожие на чёрный шёлк, звёзды, похожие на голубые алмазы… Ух. У Мани захватывало дух, когда он представлял себя внутри книги, в Африке, сидящим рядом с костром и глядящим на пляшущие тени. С недавних пор Мани копил деньги на самоучитель языка йоруба, уж очень ему хотелось потом всех разом удивить. Чаще всего он представлял, как сильно удивится мама, так СИЛЬНО удивится, что перестанет нарезать яблоки для компота; или как, услышав беглую речь на йоруба, с восхищением посмотрит на него папа. Папино восхищение Мани тоже часто себе представлял, да.

Ёжик Мани в мечтах своих ушёл так далеко, что даже имя себе выбрал африканское. Новое имя, совсем другое, не то, которым при рождении нарекли его заботливые родители. Это новое, им самим себе выбранное имя звучало как имя африканского духа. Во всяком случае, Мани так слышалось, когда он его тихонечко, нараспев произносил. Не нараспев имя произнести было невозможно. Ещё Мани любил представлять, что он — сын Шанго. Шанго из сказок (мифов, легенд), которыми зачитывался Мани, был африканским божеством грома и танца, а ёжик Мани больше всего на свете любил танцевать. Гром и молнии он тоже любил, но наблюдал за ними по большей части из окошка своей комнаты. А всё потому, что его мама не знала, что он сын Шанго, не знала, что в дождь (и гром, и молнии) даже под открытым небом её сын — и сын Шанго — всегда будет находиться в полной безопасности. Иногда Мани хотел рассказать о боге танца и грома маме, но что-то останавливало его в самую последнюю минуту. Что-то не давало ему сказать. Мани не желал признаваться в этом самому себе, но в голове его образовалась небольшая путаница из мам и пап. Наверняка нужна была ещё одна книга, главная, которая бы всё расставила по местам. Она бы объяснила, почему может быть один папа — вот этот, который разгадывает кроссворды и иногда взглядывает строго; и другой папа — тот, который танцует лучше всех на свете и любит устраивать небесный тарарам. Ничего, думал Мани, устраиваясь поудобней в постели, ничего. Вот когда я смогу говорить на йоруба, вот когда… После этого он обычно засыпал, так что даже любимой подушке Мани были неведомы его дальнейшие планы. Но пока главная книга всё никак не находилась, на полянке по соседству находились странные предметы. Мани подбирал их там, где находил, приносил домой и прятал в коробочку из-под пуговиц. Среди предметов, подобранных и тщательно припрятанных, была раковинка каури с отбитым дном; браслет из бусинок — коричневых и зелёных, которые перемежались между собой; и одно ярко-бирюзовое птичье перо. Это было странно. Словно кто-то пытался привлечь внимание ёжика, рассказать ему что-то, но рассказать что? Знаний, почерпнутых из сказок, хватило на то, чтобы понять: африканские духи услышали его, и, пока Мани не выучил йоруба, духи будут говорить с ним на языке бусинок и птичьих перьев; а возможно, даже танцевать с ним. Наверное, надо рассказать маме про Шанго, подумал Мани, засыпая в ту ночь. Всё-таки, он, Мани, и её сын тоже.

Очень короткая сказка

— Я скучаю по тому, кого любила, я всё ещё его люблю, пожалуйста, помоги мне спуститься.

— Сейчас не время и не место.

— Пожалуйста, я очень тебя прошу.

— Могу отправить со снегом. Готова стать снежинкой?

— Готова даже снежинкой. Пожалуйста, не шути, если можешь помочь, помоги.

— Тогда можешь спускаться прямо сейчас. Но это очень ненадолго, сама понимаешь. Бессмысленно и бесполезно. Одно расстройство.

— Так я спускаюсь?

И она спустилась. Она помнила адрес и помнила время, когда он возвращался домой. Она помнила, как танцевала с ним и как танцевала без него. Она танцевала, спускаясь. Она танцевала всё время, пока летела, то замедляя движение, то ускоряя. Она всё помнила верно и очень хорошо рассчитала время.

Он остановился недалеко от дома, поднял голову и посмотрел на небо. С неба летели белые пушистые хлопья. Он закрыл глаза и почувствовал, как на верхнюю губу опустилось невесомое, нежное. Отчего-то сжалось сердце. Сжалось и стало почти нестерпимо больно. Так бывало всегда, когда он вспоминал о ней. Кончиком языка он коснулся губы, коснулся холодного, невесомого. Он не знал, почему вдруг стало легко на сердце и почему так тихо стало вокруг.

Он медлил. Идти домой расхотелось.

Спускаясь с неба, для кого-то танцевали... танцевали снежинки.

Два ангела

На Рождественской ёлке жили два стеклянных ангела — один с золотыми волосами, другой с серебряными. Они были очень-очень похожи между собой; так бывают похожи только братья-близнецы. У обоих были голубые как небо глаза, чёрные длиннющие ресницы, нежные щёки. Даже волосы были похожи, хотя у одного они были золотые, а у другого серебряные. На других ветках жили другие игрушки — слоники, белочки… Но ангелы! Ангелы жили на самой верхней ветке, рядом со звездой. Звезда была надета на верхушку ёлки, и от этого верхушка всегда немножко клонилась влево; и вот там, под клонящейся влево верхушкой со звездой, они и сидели — молча и неподвижно днём, оживлённо разговаривая друг с другом по ночам — два ангела, похожие на братьев-близнецов. И один не мог без другого, несмотря на то, что тот, у которого волосы были золотые, всегда был преисполнен радости. А тот, у которого волосы были серебряные, всегда говорил только о печали. Ведь он знал такую уйму печальных историй — что ему ещё оставалось делать? Наверняка ему казалось, что его серебряное сердце разобьётся от боли, если этими историями не поделиться. Но золотоволосому ангелу настроение это никогда не портило. Он слушал своего соседа, больше похожего на брата-близнеца, и волосы его по-прежнему отливали золотом, и все печальные истории качались на волнах его радости, подобные крошечным лодочкам. Но вот ведь удивительное дело! Доплыв до ангела с золотыми волосами, все эти печальные истории-лодочки превращались в миражи, в радужные мыльные пузыри и исчезали, лопаясь одна за другой. И так продолжалось много-много-много лет, и все в том мире, где стояла ёлка, были очень счастливы. А если вокруг и лопались радужные пузыри, то их никто не замечал, такие они были тонкие, почти совсем невидимые. А потом ангел с золотыми волосами упал и разбился. И ангел с серебряными волосами остался один, совсем один. Белочки и слоники продолжали жить на той же ёлке, но они были не в счёт. Золотоволосого ангела — соседа по ветке, больше похожего на брата-близнеца, — больше не было рядом, и поэтому одиночество оказалось полным. И что ему теперь было делать с печальными историями, которые буквально роились внутри его сердца? Ведь они упирались и толкались изнутри острыми носами и требовали, требовали без конца немедленного выхода на волю. Ангел с серебряными волосами долго молчал: изо всех сил он пытался терпеть эту боль. Но однажды ночью его сердце, не выдержав, треснуло, и все невидимые остроносые лодочки ринулись с верхней ветки вниз, почувствовав вкус свободы.

С тех пор, с того самого дня, вернее, с той самой ночи, сердце ангела больше не болит; оно стало бесконечно, беспредельно, абсолютно пустым и прозрачным. А в пустоте и в прозрачности, как известно, историй нет.

Но вот ведь какое дело: все те печальные истории — все до одной — стали нами.

Времена года

Зима. Декабрь

У нас зима за окнами выглядит точно так же, как и лето: сплошь зелёные ряды апельсиновых деревьев. А ещё хурмовые деревья, но они сейчас без листьев. Взгляд каждый раз прерывается, обиженный, когда замечает брешь в ровной густой зелени. Но это только если смотреть из окна, издали. А если перейти дорогу и идти вдоль, то видишь уже не зелень, а шары, то густо, то редко развешанные, оранжевые шары размером с новогодние, шары двух разных оттенков оранжевого. Привычный глазу — светлый и яркий — апельсинов и тёмный, сочный, какой-то необыкновенный цвет хурмы. И не было такого, чтобы, проходя мимо, ты не попытался разложить этот цвет на составляющие. Оранжевый и тёмно-розовый, разумеется. Оранжевого больше, розового меньше. Но вот этот огонь, так явно горящий внутри, дающий плоду тёмный румянец — какого он цвета? И кажется тебе, что если дать цвету название, найти имя, необъяснимое объяснится. Тайна исчезнет и перестанет томить. Только проблема в том, что, по-видимому, нет в земном языке названия этому цвету, нет имени. И, сдавшись перед тайной, ты опять проходишь мимо. А цвет всё продолжается в тебе, разукрашивает твои пустоты; цвет, ни разу тобой не угаданный. А ведь раньше, совсем недавно, хурмовых деревьев перед домом не было, росли только апельсиновые. А потом часть апельсиновых рощиц вырубили и засадили хурмовыми. В целом пейзаж они не очень меняют. Особенно если смотреть на рощицы из окна. Вот только пахнет в апреле теперь не так ошеломительно, как пахло раньше. Что ни говори, зелёные апельсиновые ряды понесли значительные потери. Потому-то и запах счастья, разлитый в воздухе, уже не такой концентрированный, как был когда-то. Но до апреля пока далеко, и плоды хурмы на голых ветках погорят ещё немножко. Тайна есть тайна, декабрь есть декабрь.

И что бы там ни было, у твоей зимы есть этот цвет.

Весна. Март

Моя старшая дочка родилась в марте. Помню, как уже перед самой выпиской я шла по длинному коридору, а в коридоре, по случаю солнца, хорошей погоды, все окна были распахнуты настежь. И небо там, за окнами, было совсем синее, такое по-весеннему яркое, высокое, с белыми длинными облаками. И вовсю уже пахло весной за окнами, пахло весной из этих окон, талым снегом, чем-то сладким, томительным новым счастьем пахло и неведомой какой-то жизнью, тоже новой, счастливой, которая обязательно должна состояться. Всё должно было сбыться, что обещалось. Не в январе, а в марте начиналась новая жизнь. Ах, какие ручьи текли той весной, не ручьи, а целые реки. Но это уже в апреле, и пахло тогда, я помню очень хорошо, пахло чисто и сильно — водой. И мы выходили погулять и не знали, куда шагнуть, потому что вода была повсюду, справа, слева, впереди и сзади.