Спасибо за ветер

Я писала стихи, мне нравился нежно-розовый цвет, нравилось душиться духами с восточным ароматом, покупать серебряные кольца с перламутром. И вообще всё было по-весеннему, по-молодому хорошо. И родители были живы, и было им тогда меньше лет, чем мне сейчас. И пахло так сладко из окон и за окнами каждой, абсолютно каждой весной.

Лето. Август

Да, август. Такая жара, не жара, жарища. Солнце висит горящим апельсином в небе, на небе ни облачка. Ласточки высоко над головами, летают себе в вышине, и понятно, что дождя в их планах нет и даже не предвидится. Бабочки совсем исчезли, хотя до этого летали поодиночке и парами вдоль дороги, их было не так чтобы много, но ведь были. А сейчас идёшь по той же дороге, а бабочек — ни одной. Испарились, что ли? Под этим солнцем что угодно может испариться, я бы не удивилась. Ох, эти прогулки под выбеленной голубизной неба, прогулки без тени и даже без надежды на неё. Только поздно вечером начинаешь дышать и наслаждаться. Вечером даже луна кажется прохладной, как дыня из холодильника. А днём ничего, кроме солнца. Дорога и солнце, солнце всю дорогу. Сегодня посреди дороги сидел богомол, похожий на сломанную в нескольких местах и брошенную травинку, такой сухой, тонкий… страшный. Я остановилась и смотрела на него некоторое время. Он не двигался, наверняка решил до конца притворяться травинкой. Я тоже притворилась, что поверила, тем более что смотреть на него долго не очень-то и хотелось. Петуха, живущего где-то неподалёку, не видно, но очень часто слышно. Кстати, по ночам он тоже кричит своё жизнеутверждающее «кукареку». На испанском это звучит как «кикирики». Но не в этом суть, а в том, что петухи по ночам, оказывается, не спят. А если всё продолжать идти по нашей дороге, то чуть дальше обычно стоит лошадка; вот и сегодня она стояла, тёмная, как самый тёмный шоколад. Когда мы останавливаемся посмотреть на неё издали и покричать ей: «Привет, лошадка!», она в ответ качает приветственно головой. Не от мошкары отмахивается надоедливой — для этого у неё другие приёмы имеются, — а именно здоровается. Ну вот скажите, пожалуйста, кто её этому научил? Ведь ясно, что никто, а лошадка здоровается. Взглядом отыскиваю её глаза и встречаю внимательный, долгий чёрный взгляд.

Апельсиновые рощи стоят зелёные, но без цветов и плодов они не очень привлекательны. Вот олеандры, олеандры с той, другой стороны дороги! Их много, как же их много! Такая длинная-предлинная тёмно-розовая волна, бегущая всё под тем же с-ума-сводящим солнцем. Но, видно, олеандры и под таким солнцем чувствуют себя прекрасно, они свежи и радостны. Как же я их люблю, как люблю их ярко-розовый свет. И пурпур ночной красавицы тоже люблю, да-да, той самой, что распускается в сумерках. Не доверяет красавица свою красоту солнцу, бережёт её. Вот если бы я была ночной красавицей и росла в тени большого дерева, как те, что растут напротив наших окон, я бы тоже не высовывала носа до вечера. А вечером можно было бы и показаться. То есть и себя, красавицу, показать, и на людей, гуляющих вокруг, посмотреть, тем более что луна в августе… Да. Луна в августе просто… ах, какая.

Осень. Ноябрьский дождь

Это была наша первая осень в этом городе. Город был красивым, осень была холодной. Дом, в котором мы жили, был новым и таким же холодным, как осень. Даже холоднее, чем осень. В осени есть свет. В осени есть тепло. В нашем доме вместе с нами жила зима. В нём не было ни тепла, ни света. Вообще-то в нём почти ничего не было, кроме нас самих, поселившихся в нём. Был стол и стулья вокруг него. Была ещё какая-то мебель… был комод, да. И на комоде — две фарфоровые фигурки спящих китайцев. Фигурки были серые, тёмно-серые: китайцы — один стоял, другой сидел рядом — никогда не просыпались. Я просыпалась по утрам и ужасно им завидовала. Мне хотелось превратиться в такую же фигурку, только чтобы спать. Мне хотелось спрятаться от этого ужасного, ужасного холода, спрятаться, уйти туда, в их покой, в их сонный тёплый мир. Тот мир, за их веками, тот, который им снился, был тёплым, я была в этом уверена. Они спали и не хотели просыпаться…

По вечерам иногда приходили знакомые, и тогда все садились вокруг стола; садились одетые, кто в чём пришёл, тот в том и садился. Пили кофе и играли в parchis. Света в доме не было. И всё-таки свет был. Это был не свет свечей, которые мы зажигали. Нет, от свечей свет был колеблющийся, неровный. Тот свет падал в дом от фонаря, стоявшего прямо перед окнами. Окна были высокими, во всю стену; никаких занавесок на них тогда не было. И тот фонарь всю ночь заливал комнату ровным мягким жёлтым светом. За этот свет я и полюбила фонарь. Бывают такие друзья, которые помогают вам и никогда не спрашивают, нужно ли вам посветить. Они просто встают рядом с вами и светят. И заливают ваш дом, вашу жизнь мягким, ровным светом. Светят вам до тех пор, пока не настанет утро. Пока вам и так, без их помощи не станет светло.

Когда шёл дождь, я шла к нему. Я придвигала стул к самому окну и садилась так, чтобы лучше видеть. В доме не было книг, не было телевизора. Но перед домом стоял фонарь. И там, где он светил, всю ночь шёл дождь. Большей красоты невозможно было просить у той осени. Это были красивейшие дожди в моей жизни. Я смотрела, смотрела не отрываясь, смотрела так же бесконечно, как он шёл, как они шли, эти дожди. И не могла насмотреться. Ведь что такое дождь в ноябрьской ночи? Печальная вода. Но что свет делает с печалью?

Каждую ночь я совершала открытие, одно и то же открытие каждую ночь: придвигая стул к окну, я видела, что дождь — это не вода, вернее, не просто вода, которая то обрушивалась сплошной стеной, то косыми прядями падала с неба. Теперь я видела иное движение, вернее, я видела иное в её движении. Печаль, застигнутая в полёте светом, и сама бы теперь не вспомнила, что она — печаль. Печаль в одеждах из света — суть красота. «Мир в темноте подобен загадке, — сказал мне как-то мой друг. — Но посмотри на тот же мир, когда свет знания освещает его!» Или всего лишь свет фонаря, когда идёт дождь, когда ты один, когда впереди у тебя целая ночь и ты можешь долго, долго и очень внимательно смотреть на печальную воду, льющуюся с неба.

Цапелька летит, цапелька улетает

Даже если закрываешь глаза, сквозь сомкнутые веки всё равно проникает солнечный свет; внутренним зрением не видится, но угадывается движение — чайки и вОлны, облака, собака с мячиком совсем рядом, её рыжеволосая хозяйка чуть поодаль; ещё какие-то птицы в вышине, кажется, стая цапель; отсюда, если приоткрыть глаза, птицы видятся чёрными, хотя, скорее всего, они белые, ведь белых цапель намного больше.

Мне всегда казалось, что цапли с чёрным оперением элегантнее, чем белые; есть в них некая нездешность и некоторая, я бы сказала, мрачная изысканность. Чёрные цапли словно живое воплощение ночи; ночи глубокой, безлунной. Да что там безлунной? Ночи чёрной-пречёрной — смоляной.

Чёрное на чёрном, ночь, помноженная на ночь, вышивка чёрной гладью по чёрному шёлку — вот верх изысканности.

Вообще, лично меня завораживает сочетание розового с чёрным. Любовь явно возникла ещё в детстве после прочтения книги «Чёрный жемчуг». Речь в книге шла об украденном ожерелье: десять ниток розового жемчуга, а на золотой застёжке — одиночная чёрная жемчужина. Я представляла себе эти десять нитей, нежнейший блеск и розовую прохладу жемчужин — каждой из них. Представляла, как они лежат на моей ладони, не помещаясь, стекая по бокам. На чёрную жемчужину, пусть и воображаемую, я боялась долго смотреть, настолько она меня пугала, хотя и манила тоже, с такой же в точности силой. Было странно и одновременно прекрасно чувствовать это.

Тогда же в детстве из другой книги, никак не связанной с предыдущей, я узнала то, что наверняка знают все ценители жемчуга, узнали когда-то из опыта, безо всяких книг. Выбирать жемчуг нужно на рассвете, стоя у окна, и чтобы окно это обязательно выходило на север. Думаю, правда, что речь идёт исключительно о белом жемчуге. Чёрный жемчуг, как мне представляется, нужно выбирать при свете свечей.

*

Один раз мы с собакой, точнее сказать, с собачкой, шли по полю — это не совсем поле, но так его все называют. На этом поле и простор, и какие-то спутанные заросли, и рощицы хурмы и апельсиновых деревьев, и высокая трава, и низкая трава, и открытые участки, покрытые песком, и открытые участки, засаженные чем-то полезным, и даже — поверите ли? — плантация низкорослых пальм. Так вот, в тот день мы с собачкой шли, долго шли, и вокруг никого не было, совсем никого не было, и вдруг слева от нас, до этого не замеченная, нами не видимая и даже не предчувствуемая, — целая стая чёрных цапель! Взлетела в один миг, сорвалась с места, взмыла в воздух. Не знаю, как описать словами эту мгновенно взмывшую вверх чёрную вуаль. Их было очень много. Если честно, в тот момент мне показалось, что их была просто тьма. Они пролетели слева направо невысоко, почти над самой головой; я не поняла тогда и сейчас не понимаю, что их спугнуло, что заставило всех разом подняться в воздух. Мы? Но мы с собачкой шли тихо, а за высокой травой нас и видно-то не было.

А знаете, когда цапельки, белые и чёрные, стоят в поле, то они именно так и стоят — белые и чёрные, никогда не смешиваясь. Вон там белые, а чуточку поодаль — чёрные, словно эти — цапельки Монтекки, а те — цапельки Капулетти. Хотя нет, они же вполне мирно стоят, так что не Монтекки и не Капулетти, и даже не Инь и Ян, потому что здесь — только белые, а там — только чёрные, без примесей и перетекания из чёрного в белое и наоборот.

Кто-то однажды рассказал мне о прекраснейшей Бенну, но Бенну, древнеегипетская цапля с длинным клювом, скорее всего, не чёрная, а серая или, может, синяя, и если она синяя, то это, на мой взгляд, лучший из вариантов. А ещё я помню — и как-то странно-всегда помню, — что в одном из залов Эрмитажа хранится перстень-инталия работы мастера Дексамена Хиосского. На полупрозрачном, цвета осеннего неба камне — вытянувшаяся в полёте цапля. Цапелька, летящая, уже почти улетевшая с перстня. И если бы я была музейным вором, я бы… Но из всего музея, из всех сокровищ — честное слово! — я взяла бы только этот небольшой перстень из халцедона; я уносила бы с собой не перстень, как вы понимаете, а цапельку, выгравированную на нём, цапельку, которую я не могу, не имею права оставить без неба…

Принесла бы домой, встала на рассвете у окна, у любого окна, выходящего на север, на восток, на запад или на юг, и смотрела, смотрела бы на неё, вечно улетающую и чудесным образом остающуюся на месте… пока бы нас с ней не нашли.

Я уже довольно долго стою вот так, с закрытыми глазами. Пора, наверное, уходить с пляжа. Во-первых, я устала стоять; во-вторых, солнце наверняка успело набросать мне на лицо янтарных пятнышек и веснушек, как-то слишком быстро оно поднялось и принялось припекать — совсем по-летнему.

Я открываю глаза и смотрю на небо. В голове у меня и в небе надо мной — совершенная пустота. Ни облаков, ни птиц, ни мыслей.

У неба над головой цвет бледно, почти блекло-голубой. У неба внутри меня — голубовато-серый цвет халцедона. Осень смогла подобраться совсем незаметно, да. Но ещё незаметней в какой-то из дней сюда придёт зима.

Ну что же. Значит, придёт зима.

Парадокс танго

Парадокс танго

Желание танцевать танго до последнего дня жизни… Странным, а возможно, и смешным оно покажется кому-то. Но значить это будет лишь одно: этот кто-то никогда, ни разу в своей жизни аргентинское танго не танцевал. Не танцевал — не улетал — не возвращался — не тонул — не выплывал — не умирал и (вновь и вновь, с новой силой, с бОльшим восторгом) не оживал. Кто танцевал, тот не удивится. Потому что знает. Знает, что нет ничего слаще, губительней и спасительней, чем объятие в танго. Знает, что для тех, кто вошёл в круг, очерченный этим объятием, не существует уже другого мира, нет иной религии, не остаётся времени на изучение других законов и звёзд. Все они — Великие Влюблённые, ученики или мастера, не суть важно, но следующие — друг за другом и все вместе — одним путём. Путём, не преследующим никакой цели, кроме неодолимого стремления ввысь. Путём, не имеющим никакой вершины, кроме любви. Иногда двое, дошедшие до вершины, идут ещё дальше, ещё выше. И превращаются в звёзды. Двое, мужчина и женщина, две звезды, не разомкнувшие объятий, продолжают свой танец на небосводе. Ведь у танго есть свой небосвод. И теперь они — две новые яркие точки в огромном многоцветье, в бесконечном кружении звёзд.

Не всем дано превратиться в звёзды, но путь до своей вершины может пройти каждый. Путь любви… В самом скором времени, после первых же неумелых шагов, он потребует равновесия и напряжения всех душевных и физических сил. И для идущего по нему станет путём тяжелейшего труда, невероятных открытий, пьянящего восторга и благодарного вдохновения. Правда и здесь — так всегда, так во всём! — есть одно «но». Путь этот нельзя пройти в одиночку, как нельзя обнять самого себя. Для танго и для любви всегда нужны двое. Вот именно здесь, отсюда, с танцующих двоих, начинается самое удивительное в танго. И начинается оно в тот момент, когда женщина понимает, что, обнимая партнёра, она обнимает не только мужчину. В тот момент, когда мужчина, обнимая партнёршу, почувствует, что держит в объятиях не только женщину. Женщина, танцующая танго, в лице мужчины обнимает и любит мир. Мужчина, танцующий танго, обнимая женщину, обнимает и любит музыку, любовь, жизнь… да, любит мир! Это одно из тех открытий, о которых не говорят. И которое совершают один за другим все ступившие на путь. И это есть парадокс танго. Если вначале мы говорили о том, что для вошедших в круг, очерченный объятием танго, не существует больше мира за его пределами, теперь мы утверждаем, что, танцуя танго, мы танцуем с этим миром. Все сакадас, волкадас, ганчос и молинетес мы проделываем, не выпуская мир из своих объятий, любя его, восхищаясь, доверяя и благодаря. Потому и танцуют танго мужчина с мужчиной, женщина с женщиной. Это противоречит философии танго и в то же самое время абсолютно не противоречит, лишь подтверждает её. Ибо любовь едина и безгранична. А танцуя танго, мы танцуем любовь. Но любовью нельзя разделить. И нельзя ограничить. Любовью можно только расширять до бесконечности, заключая в объятие всех, с кем танцуешь, всех, кто танцует рядом, всех, кто никогда не танцевал и всех тех, кто когда-нибудь будет или никогда не будет танцевать на этой земле.

Уроки танго

Guillermo Álvarez

Объятие, говорит он, нельзя разрывать. Что бы ты ни делала, не увеличивай дистанцию между нами. Если чувствуешь, что теряешь равновесие, держись за меня. «Для этого я здесь!..» — он говорит это, смеясь, и я понимаю, что мне необходимо учиться лучше держать равновесие, и тоже смеюсь.

Он учит меня дышать. Он говорит мне «Дыши!», и только тогда я замечаю, что перестала дышать. «Ровно, спокойно, глубоко дыши!»

Я и сама не знаю, когда и почему перестаю дышать. Может быть, когда боюсь совершить ошибку? «Не бойся ошибаться!» — это тоже один из его уроков. «И если ошибаешься, ошибайся с полным знанием дела, думая, что всё делаешь правильно!»

И я знаю теперь, что надо продолжать, даже если я ошиблась; продолжать двигаться дальше, забыв об ошибке или просто не придав ей значения. «Не останавливайся! Продолжай, продолжай!» — говорит он. И я учусь продолжать, не останавливаясь…

«Двигайся легко, будь как пёрышко! Все твои движения должны быть естественными. Ничего надуманного!» — вот то, чего он добивается от меня. Он требует самого простого и в то же время самого трудного: он требует от меня естественности. И, стараясь ей научиться, я понимаю, что экспрессия — это одно, а театральность — совсем другое. И что надо жить, а не играть, даже если ты на сцене.

«Расслабься, полностью расслабься», — он не устаёт мне это повторять с самого первого нашего урока. «Расслабь мышцы спины, я чувствую твоё напряжение и оно передаётся мне». Абсолютное спокойствие и умение перейти от одного состояния к другому, не теряя этого спокойствия, — вот то, чему он учит меня. Я уже понимаю, я поняла, как это важно, как это красиво — в самом сложном, в самом головокружительном движении, почти полёте, сохранять внутренний покой.

«Иди ко мне», — говорит он. На самом деле эти слова не нужно произносить, это невербальное приглашение партнёра, на которое партнёрша отвечает телом, отвечает, проявляя полное доверие. В этом движении задействованы мышцы бёдер и живота. «Расслабь мышцы! Ещё, ещё!.. Вот сейчас ты расслаблена. И сейчас, когда ты расслаблена, я не ощущаю веса твоего тела».

«Ты должна идти за мной не раздумывая, идти туда, куда я тебя зову — с удовольствием, не сомневаясь. Ты не можешь сказать мне…» — он задумывается на секунду, — «не можешь сказать мне: я пойду за тобой, если только сама захочу. Раз я позвал, ты уже должна быть там вместе со мной».

Мои уроки танго стали для меня и уроками жизни, когда в мою жизнь вошёл Учитель. Учитель, который говорит мне очень важные вещи. Который говорит мне, например: «Делай только то, что ты делаешь». И его слова продолжают звучать у меня в ушах и когда я выхожу из танцевальной академии. Потому что это так просто, так правильно и одновременно так сложно — делать только то, что предлагает тебе твой партнёр по танцам — или жизнь — в каждый следующий момент. Жизнь — великолепный, безупречный партнёр! Жизнь умеет тебя вести как никто, надо только научиться откликаться на каждое её движение и не задумываться о том, что тебя ждёт дальше. Потому что, танцуя с гениальным партнёром, предугадать даже следующий шаг и подстроиться под него — невозможно. И кажется мне, что мудрость всех философий, включая философию танго, как раз и заключается в том, чтобы уметь доверять. Доверять партнёру и доверять жизни.

А доверие — это так сложно. И так просто. И всё-таки, наверное, очень правильно.

Триптих

Танго.

Если долго смотреть

Мужчина и Женщина. Мужчина мужествен, женщина женственна. Вот и вся формула. Без кокетства, без флирта, соитие двух душ — прямое попадание в цель, мгновенное нахождение и вхождение в магический центр друг друга. Мужчина ведёт, женщина подчиняется. Но женщина — фантазия мужчины, мечта, его страсть. Кто кого ведёт, кто кому подчиняется? Страсть ведёт обоих, диктует, говорит прямо в сердце, сердце вспыхивает жарко, цветок бессмертия расцветает в нём; сердце — когда танцует, пока танцует — знает о собственном бессмертии, помнит о нём. Формула проста и всегда была известна, её забывают, все всегда забывают её, а потом не могут вспомнить… но двое, танцующие танго, вспоминают эту формулу мгновенно, вспоминают так же легко, как вспоминает сердце о собственном бессмертии.

Всё есть тайна.

Нет, не так: есть двое бессмертных, а тайна — это то, что между ними; тайна не хочет быть выданной, и двое танцуют, не поднимая глаз. Поднять глаза — выдать тайну, обжечь ею. А если долго смотреть — можно сжечь дотла. Этим двоим открыто нечто важное, ценное, пожалуй, высшее. Им открыто, что смерти нет и что смерть — это тайная жизнь, и что жизнь — это тайная смерть. Тайна течёт по их венам, тайна окрашивает их щёки нежным румянцем, тайна заставляет трепетать их ресницы, тайна течёт изнутри кнаружи, никогда — наоборот. Они, эти двое, — служители своей тайны и её хранители; они танцуют её сейчас, они танцуют её всегда, даже когда не танцуют, потому что они сами становятся ею, своей тайной.

И эта тайна продолжает танцевать в них.

Танго-

вальс

.

Чёрная клавиша

Клавиша белая, клавиша чёрная, белая; белая, чёрная, белая; белая, чёрная… вихрь грусти, вихрь в сердце, танго-вальс. Как бесконечна боль человеческого сердца, так бесконечна глубина танго. Как бесконечна радость человеческого сердца, так бесконечно легка поступь милонги. Но танго-вальс — это нечто совсем иное. Танго-вальс — то ли другой свет, то ли другая планета: твой входной билет в зазеркалье. Танго-вальс — три луча, скрестившиеся в точке сердца, и все бабочки мира со сверкающими крыльями, ожившие в нём. Танго-вальс — миллионы голубых и серых цапелек, одновременно взмывших в небеса: голубой волшебный час, три минуты магии.

Танго-вальс — молчаливый уговор двоих: «Побудем с тобой счастливыми!»

Мы, несомненно, будем счастливыми — безусловно счастливыми — пока зеркала отражают наш свет, пока длится наша голубая вечность. Зеркала отражают счастье и умножают его; и длится, длится наша большая секунда — объятие, эта музыка двоих. Белая клавиша, чёрная, белая… белая клавиша, чёрная, белая… И белые клавиши — объятие, мы; и чёрная — вальс — между нами.

Танго-вальс — еле слышимый аромат духов, удары сердца, то ли твоего — о чужое, то ли чужого — о твоё. Танго-вальс — пятое время года, время странствия и спасения; благоуханный, благословенный остров ночи в океане дня.

И клавиши, клавиши — белая, чёрная, белая… белая, чёрная, белая — уносят с собой любого, любого, кто скажет им: «Да!»

Милонга.

Музыка моря

Золотой ветер, розовые олеандры, такие густо-розовые, что ветер окрашен их цветом, будто кто-то подмешал красное вино к солнечному свету. Бокал вина, растворённый в воздухе, пьянит, но несильно, ровно настолько, насколько нужно, чтобы мир вокруг тебя окрасился в розовый, так, слегка, ровно настолько, насколько нужно для счастья. Море вдалеке, ты его не видишь пока, не можешь видеть, но ты идёшь по этой дороге и знаешь, что она приведёт тебя к морю; в конце концов все дороги ведут к морю, и твоя тоже. Всё это кружение, все эти повороты нужны, чтобы спуститься к нему, войти, раствориться в нём, стать его солью, стать его пеной, стать его цветом. Но пока море далеко, ты только ощущаешь его присутствие, знаешь, что оно там, где-то там, в самом конце пути. Ты долго-долго идёшь по ней, по той — любой — дороге, которая ведёт тебя к морю, по дороге, залитой розовым и золотым. Ты идёшь, постепенно спускаясь к нему, ты так счастлив сейчас, так счастлив на этой дороге, один, без единой мысли в голове, в компании с собственным сердцем, полным поющим светом и ветром, и нет никого вокруг. Ты пьёшь этот воздух, радость, растворённую в нём, и постепенно, с каждым шагом, ты полнишься ею, этой солоноватой радостью; море поёт внутри тебя, пот стекает струйками по спине, блестит мелкими бисеринками на лбу… Ах, какое солнце, какое горячее солнце, но ветер, ветер… Ветер спасает от зноя, одежда развевается, ноги переступают плавно и привычно. Ветер здесь, на этом повороте, всегда очень сильный; ветер, ветер, напоённый морем, его солью, его силой, его шумом. Волны ветра, музыка ветра, волны моря, музыка моря. И шумит, шумит в голове или рядом, или даже вдалеке, но оно там, ты знаешь, что оно там, блестит серебряно, смеётся тебе навстречу, зовёт и ты идёшь…

При свете темноты

(Когда в Баку)

При свете темноты

Ночь, сильный ветер и близость моря — вот что чаще всего мне бывает необходимо.

И срочнее всего из этого, незамедлительней всего из этого, утешительней всего — сильный ветер. В Баку в августе ветры всегда были сильными, всегда были как раз такими, какие мне нужны, какие нужны моей душе. Чтобы продувать её насквозь, чтобы выдувать из груди эту печаль, эту скопившуюся пыль, как что-то ненужное и чужое.

Август, конец августа, прекрасные ночи, когда у тебя в комнате открыто окно — туда, в мир знакомых созвездий, в знакомый ветер! Когда каждую ночь, каждую неповторимую ночь ты — единственный неспящий в зачарованном царстве сонного дома. Когда всевластна над тобой и твоей душой, и над всем твоим миром магия слов и звуков. Когда при свете темноты ты сам — и ветер, и море, и тайные шорохи этой августовской ночи…

Сказать себе

Я дома, и весы моей души пришли в равновесие. Я больше ничего не хочу, просто потому, что всё, что я могла бы хотеть, у меня уже есть — стены, настольная лампа на столе, скатерть, которой покрыт стол… Книга, которую я читаю. На её страницах — свет моей настольной лампы и свет чужой мысли и чужой любви.

И если мой день здесь отдан без остатка — до дна души — ветру и солнцу, моя ночь привычно — то есть, как всегда, то есть, как везде — отдана музыке и солнцам иных миров. Но и там, в немыслимости сна, в забытьи чужестранной музыки, я всё же каждое мгновение помню, я твёрдо помню одно: мне достаточно открыть глаза. Открыть глаза, чтобы в темноте разглядеть очертание лампы на столе и сказать себе самое главное. Самое главное и самое лучшее из того, что может сказать себе человек: я дома.

Нарциссовая зарисовка