Между двумя революциями

И все же мы думаем, что делу это мало поможет. Порукой нам в этом сам Плеханов.

Страницей выше он рассказывает об отношении либералов к народовольцам. По мнению народовольцев, от революции, низвергающей царизм, следовало ждать начала социалистической организации, рассказывает Плеханов. Из этого проистекало то, что «поскольку либералы брали всерьез (выделено Плехановым) народовольческую программу, постольку они должны были приходить (выделено нами. – Л. К.) к тому убеждению, что их интересы самым существенным образом расходятся с интересами революционеров», это с одной стороны; с другой – известное сочувствие либералов народовольцам проистекало только из того, что народовольческие пророчества «казались им детской утопией, не грозящей никакими серьезными опасностями буржуазному экономическому укладу».

Не думается ли Плеханову, что и перед ним стоит та же дилемма? Или либералы, взявшие всерьез наши «пророчества» насчет классовой борьбы и ее развития на расчищенной от царизма арене, должны будут прийти к убеждению и т. д., как в рассказе Плеханова о народовольцах; или мы сами, дабы не пугать их, должны будем рисовать нашу «конечную цель» и наши соображения о развитии классовой борьбы в виде «детской утопии, не грозящей» и пр....

Как бы то ни было, отослав «конечную цель» в область, далекую от злобы текущей политической борьбы, изолировав политическую задачу пролетариата от «конечной цели», Плеханову все-таки пришлось еще посчитаться с «противопоставлением» буржуазии и пролетариата на почве именно политических программ и действий.

Покуда заметим, что стремление использовать политическое недовольство буржуазии в интересах русской революции по рецепту Плеханова привело его на первых же шагах, и совершенно неизбежно, к отводу неудобного свидетеля – «конечной цели», то есть к необходимости сузить социальное содержание русской революции. Если бы русская социал-демократия приняла совет Плеханова, это значило бы, что она забыла великий завет Маркса. В том же «Манифесте» Маркс писал: «Ни на минуту не перестает она (коммунистическая партия) вырабатывать в умах рабочих сознание враждебной противоположности интересов буржуазии и пролетариата». А это невозможно, в особенности в момент буржуазной революции, без уяснения связи ближайших задач пролетариата в этой революции с его конечной целью. А это запугивает либералов. А этого не хочется Плеханову. А поэтому он и отделался от этого вопроса тем, что практики-де не умеют этого делать и портят все дело.

Что же следует из соображений Плеханова о «конечной цели»? Следует то, что поскольку надежды социал-демократов покоятся не на симпатии к ним либералов, а на развитии классового сознания рабочих, постольку использование разлада правительства и буржуазии лежит в другой плоскости. Это использование будет тем энергичнее, чем яснее в головах рабочей массы будет связь их ближайших задач и конечных целей, чем сильнее под влиянием этого развернется классовая борьба в освобождающейся нации.

Но будем следить за развитием мысли Плеханова.

Покончив с тем «противопоставлением» политическому движению социалистических требований, которым занимались немецкие «истинные социалисты», и тем противопоставлением «конечной цели» и «ближайшей политической задачи», которым занялся сам автор «Дневников», Плеханов переходит к центру вопроса, к тому противопоставлению буржуазии и пролетариата на почве идущей политической борьбы, на почве политических требований и тактики, которым занимается русская революция и которое выясняет для широких пролетарских масс российская социал-демократия.

Этим «противопоставлением» Плеханов очень недоволен: «бестактность» рев. социал-демократов в этой области принимает в его глазах характер настоящего бедствия. «Мы крайне поверхностно понимаем слова: «противопоставление себя буржуазии», мы отталкиваем от себя наших либералов и наших демократов там, где в интересах дела нам следовало бы привлечь их к себе», – говорит Плеханов. Это мешает, по его словам, «либеральной и демократической буржуазии проникнуться сочувствием к нам, социал-демократам». Что же надо делать, чтобы завоевать это сочувствие?

Надо, как мы знаем, хорошенько уяснить ей нашу ближайшую политическую задачу. «Мы должны, кроме того, выяснять и напоминать этой последней (все той же буржуазии. – Л. К.), что она сама заинтересована в падении абсолютизма и что поэтому она должна поддерживать революционные усилия пролетариата, поскольку они направляются против существующего политического порядка». Мы оставим здесь в стороне вопрос о том, к а к выяснять и напоминать буржуазии ее заинтересованность в падении абсолютизма: мы знаем уже, что путь Плеханова и действительное движение здесь расходятся. В то время как пролетариат делал это в течение всего прошлого периода русской революции, повышая свои требования и толкая этим буржуазию к усвоению идеи о неспособности и невозможности для старой власти создать гарантии нормального развития, Плеханов не выходит здесь за пределы ничего не дающей фразы.

Но здесь есть другой вопрос, на затушевании которого построено все дальнейшее. Здесь незаметно уяснение ближайшей политической задачи пролетариата подменено выяснением буржуазии ее заинтересованности в падении абсолютизма. Но не может же остаться тайной для Плеханова, что буржуазия заинтересована в этом падении не так, как пролетариат, что «падение абсолютизма» для буржуазии имеет другое содержание, чем для пролетариата, что понятие «ближайшая задача пролетариата» и то, что вкладывает буржуазия в «падение абсолютизма», далеко не совпадают, что поэтому буржуазия заинтересован а в известном методе борьбы с абсолютизмом, что «отпугивают» те методы, которые в наибольшей степени гарантируют пролетариату решение как раз его ближайшей задачи[9]. Плеханов пишет, что буржуазия должна поддерживать пролетариат, поскольку его усилия направляются против существующего политического порядка. Это значит, без сомнения, что буржуазия может его поддерживать, поскольку он в своей борьбе не затрагивает интересы самой буржуазии, т. е. поскольку он только прокладывает ей путь к власти. Что значит при таких условиях для пролетариата приобресть сочувствие либеральной буржуазии, о которой хлопочет Плеханов? Не значит ли это отказаться от противопоставления на арене политической борьбы политических требований пролетариата политической платформе буржуазии, от противопоставления пролетарских методов борьбы с царизмом либеральным ее методам? Не значит ли это рекомендовать пролетариату вести политическую борьбу с существующим политическим укладом в рамках, не затрагивающих интересы буржуазии, т. е., повторяем, обеспечивающих для буржуазии наивыгоднейший для нее результат ликвидации старого режима.

К сожалению, это так, это логический результат призрака запуганного либерала. И Плеханов не оставляет в этом сомнения.

Он настоятельнейшим образом рекомендует не говорить с буржуазией накануне буржуазной революции таким языком, который уместен лишь после нее («Дневник», № 4). Какой язык уместен тогда? Язык классовой борьбы. Но мы уже знаем, что в данный момент у нас под флагом борьбы политических требований и конкуренции политических тактик идет борьба буржуазии и пролетариата за тот или другой ход развития русской революции, за то, как писал Плеханов еще в 1892 г., «завоюет ли народ политические права для себя или политические привилегии для своих эксплуататоров». Уместен ли в такой момент язык классовой борьбы?

Он необходим и здесь, он основа, основа, между прочим, того языка соглашений, который ведь не исключен из практики социал-демократии в странах, переживших буржуазную революцию. Отсутствие его знаменовало бы как раз отказ от «противопоставления» буржуазному пониманию «падения абсолютизма», пролетарского понимания своей ближайшей задачи. Короче, это значило бы подменить нашу ближайшую задачу ближайшей задачей буржуазии.

Но автор этой тактики неумолим. Процитировав воззвание «ко всем хозяевам торговых и промышленных заведений», Плеханов замечает: «именно в этом тоне мы должны говорить с буржуазией». И правда, в коротком и энергичном призыве ко всеобщей забастовке (октябрьской), цитируемом Плехановым, нет никаких социал-демократических «бестактностей», но, вероятно, лишь потому, что в нем вообще и не пахнет социал-демократией, да и вообще никакой определенной политической программой. В воззвании не упоминаются ни требования рабочих, ни даже имя рабочего класса.

Плеханов предлагает говорить с буржуазией тоном кадетов.

И в защиту этого «тона» он немедленно переходит в наступление и обрушивается на резолюцию III съезда партии[10] «об отношении к либералам». Здесь не место ее защищать; достаточно отметить, что особое неудовольствие Плеханова вызывает пункт, рекомендующий «разъяснять рабочим антиреволюционный и антипролетарский характер буржуазно-демократического направления во всех его оттенках». Это разъяснение несомненно граничит с «бестактностью», оно неизбежно подразумевает противопоставление не только «своей идеологии – идеологии буржуазии», на что согласен и Плеханов, но и революционного характера пролетарской борьбы за полную и действительную свободу антиреволюционному характеру либерального политического маклерства.

Плеханов иллюстрирует свои выводы критикой ноябрьской и декабрьской стачек. Он рекомендует выбирать такие мотивы «столкновения пролетариата с реакцией, которые обеспечивали бы стачечникам самое широкое сочувствие». В таком виде совет совершенно верен. Но из контекста видно, что дело идет все о том же сочувствии буржуазии, понимаемой в смысле либеральной оппозиции. А с этой точки зрения понятно, почему вторая и третья забастовки так резко критикуются Плехановым. Ведь эти забастовки формулировали не только требование «падения абсолютизма», но и «нашу ближайшую задачу»[11] – таким образом, самым своим содержанием они нарушили первое условие сочувствия буржуазии; она ведь может поддерживать пролетариат лишь постольку, поскольку он не выходит за пределы либерально-буржуазного понимания «ближайших задач»; кроме того, они, перейдя в восстание, применили такой метод политической борьбы, который более всего заставляет опасаться буржуазию того, что пролетариат выпрямится слишком сильно, говоря словами Плеханова. Ясное дело, что из всего этого проистекает такой «тон», который мало обеспечивал сочувствие буржуазии революционной борьбе пролетариата. Inde ira. Отсюда гнев!

Вывод Плеханова относительно поставленного им вопроса об условиях «новых и еще более решительных поражений царизма» – ясен. Окончательный ответ реакции надо дать тогда, когда на стороне его будет сочувствие всего общества, т. е. окончательный ответ и решительное поражение подразумевают не что иное, как реализацию усилиями буржуазнопролетарского блока ближайших задач… буржуазии.

Любимая формула Плеханова об «изоляции реакции», подменяющая у него идею «концентрации революционной демократии вокруг пролетариата», знаменует не что иное, как гегемонию политической платформы либерализма над политической платформой и тактикой революционной демократии, руководимой пролетариатом.

Так, пытаясь решить поставленный им же еще в 1900 г. вопрос о реализации гегемонии пролетариата в конкретных условиях русской революции, как о методе, обеспечивающем наивыгоднейшие для пролетариата формы ликвидации старого режима, Плеханов решил не ту задачу. Его тактика, направленная к усилению позиции пролетариата в русской буржуазной революции, усиливает на самом деле позиции либерализма. Его тактика облегчает буржуазии решение ее задачи. Его тактика привлечения симпатий буржуазии, обусловленная принижением борьбы пролетариата до уровня буржуазной оппозиции и в вопросах тактики, и в политической программе, лишь передает руководство борьбой в руки либералов. Сам Плеханов еще 20 лет тому назад предостерегал нас от этого, и лишь неправильностью избранного им пути можно объяснить эту странную ошибку логики учителя и вождя русской социал-демократии. Решая одну задачу, он решил другую. Утопизм узких путей сыграл скверную шутку с ясным умом.

Весь ход мыслей Плеханова приводит и подтверждает лишь тот вывод, который и до сих пор остается наиболее ценным завоеванием социал-демократической мысли на русской почве: гегемония будет принадлежать пролетариату лишь в меру роста его классового сознания, в меру резкости и классовой отмежеванности его требований, предъявляемых наличному режиму, лишь в меру осложнения политического конфликта его борьбой за реализацию в процессе русской революции рабочей политической и социально-экономической программы. Всякий другой путь низводит до минимума использование буржуазной революции в интересах социалистической борьбы пролетариата.

И при виде казуса Плеханова хочется привести его собственные слова, сказанные им ровно 14 лет тому назад: «С нашей стороны нелепо было бы умышленно запугивать либералов; но если они испугаются нас как-нибудь невзначай, помимо нашей воли, то нам остается только пожалеть об их совершенно уж «несвоевременной» пугливости. Во всяком случае, мы считаем самым вредным родом запугивания запугивание социалистов призраком запуганного либерала. Вред, приносимый таким запугиванием, несравненно больше той пользы, которую могло бы принести убеждение г г. либералов в нашей умеренности и аккуратности»[12].

Золотые слова!

* * *

Вместе с позицией Г.В. Плеханова характерной чертой того разброда, который наблюдается теперь в русской социал-демократии, является появление на сцене «тактики революционной оппозиции». Последнее время дало в этом направлении довольно много отрывочного, большей частью резолютивного материала. Главными же литературными материалами являются уже давно появившиеся брошюры Мартынова «Две диктатуры», его же «Победы и реванши» и отчасти поясняющая эту позицию брошюра Дана «Государственная Дума». Мы поэтому покуда оставляем в стороне разбор позиции «революционной оппозиции» в надежде, что процесс кристаллизации этого взгляда даст нам, наконец, законченное литературное произведение. Полемика о Государственной Думе и на почве тактических платформ к предстоящему IV съезду дала достаточный толчок для этого, и мы с нетерпением ждем оформления этой позиции, «неизменно работающей над тем падением красного знамени перед трехцветным», о котором говорит Маркс в своей «Борьбе классов во Франции» как о признаке недостаточного развития классового сознания рабочих в момент французской буржуазной революции 1848 года. «Рядом и подле буржуазии», выражаясь его словами, – такова эта позиция, прямо противопоставленная идее гегемонии, но искусно прикрытая шумихой марксистской, якобы марксистской фразеологии.

* * *

Последний абзац статьи посвящен меньшевикам. Уже на своей женевской конференции, происходившей в мае 1905 г., меньшевики, по существу, высказались решительно против гегемонии пролетариата в революции и выдвинули тактику непугания буржуазии и поддержки либералов. Наиболее продуманное обоснование этой тактики было дано в двух вышеуказанных брошюрах А. Мартынова, бывшего «экономиста», редактора оппортунистического «Рабочего дела», примкнувшего после раскола «искровцев» к меньшевикам. А. Мартынов исходил из той мысли, что гегемония пролетариата неизбежно приведет к участию пролетариата в государственной власти совместно с революционным крестьянством и, таким образом, к диктатуре пролетариата и крестьянства в русской революции 1905 —1906 гг. Эта по существу правильная перспектива победоносной революции, на которой настаивали большевики с января 1905 г., казалась Мартынову, а за ним и всем меньшевикам, опасной и противоречащей марксизму. Тактика меньшевизма сводилась поэтому к тому, чтобы пролетариат не мешал либеральной буржуазии добраться до власти, сохранив за собой лишь роль стоящего на левом фланге союзника и подталкивателя либералов. Эта тактика фактически делала меньшевиков в первую русскую революцию орудием буржуазного влияния на пролетариат, вынуждала их тормозить движение рабочего класса, проповедовать ограничение его требований, толкала к поискам соглашения с кадетами, заставляла переоценивать роль буржуазного либерализма и недооценивать роль крестьянского революционного движения. Все эти характерные черты меньшевистской политики 1905 —1907 гг. неизбежно вытекали из их основной ошибочной и антипролетарской позиции. Одна часть меньшевиков – в первую очередь Плеханов, затем Череванин, Васильев, Потресов – уже в конце 1905-го и в начале 1906 г. откровенно делала все выводы из своей позиции, другая – во главе с Мартовым – шла по тому же пути, но с большей осторожностью и оглядкой на действительное положение дел в России.

Законченное литературное оформление, о котором говорится в конце статьи, позиция меньшевиков получила в докладе П. Аксельрода, который он сделал в мае 1906 г. на IV съезде партии накануне открытия 1-й Гос. Думы. Этот доклад затем издан был брошюрой под заглавием «Две тактики», СПб., 1906 г. Рядом с названными в тексте брошюрами А. Мартынова этот доклад П. Аксельрода остается наиболее обдуманным выражением основных положений меньшевистской тактики, превратившей меньшевиков в подголосков кадетов. Об этом именно докладе я упоминаю ниже в статье «Классовые задачи пролетариата», стр. 27. Общая же оценка меньшевистской тактики дана ниже в отделе «1905 г. и меньшевики». П.Б. Аксельрод с тех пор и до сего дня оставался руководителем наиболее логичных меньшевиков и яростным врагом большевиков. А. Мартынов до октябрьской революции оставался ближайшим политическим единомышленником Мартова. С его оценкой революции нам придется еще встретиться ниже.

Борьба большевиков и меньшевиков по основным вопросам русской революции 1905 —1907 гг., естественно, привлекала внимание европейских социалистов. В 1906 —1907 гг. два крупнейших теоретика международного рабочего движения – К. Каутский, тогда еще признанный глава ортодоксального марксизма, и Роза Люксембург – высказались по волновавшим русский рабочий класс вопросам. Оба высказались за большевиков и против меньшевиков. Статья Каутского явилась в виде ответа на запрос Г.В. Плеханова, который надеялся найти – но не нашел – в нем единомышленника. Статья К. Каутского была переведена на русский язык под заглавием «Движущие силы и перспективы русской революции» под редакцией и с предисловием Н. Ленина (вошло в VIII т. Собр. соч. Н. Ленина) и послужила прекрасным материалом для разоблачения антипролетарской позиции меньшевиков.

Что касается Розы Люксембург, то она имела возможность изучать вопросы русской революции не только по документам, но и на месте. Уроженка Польши, она при первых звуках русской революции бросила Германию, где работала в рядах германских рабочих, вернулась в Варшаву и в качестве члена Центрального Комитета польских социал-демократов приняла непосредственное участие в российском революционном движении. После ареста она вынуждена была вновь скрыться за границу и здесь по поручению гамбургской организации написала на основании опыта русского революционного движения книгу «Всеобщая стачка и немецкая социал-демократия» (русск. пер., СПб., 1907 г.). Эта работа имела значение не только для России, но и для европейских рабочих, ибо обогатила их опытом революционной борьбы русских рабочих и содействовала революционизированию тактики германской социал-демократии, заставила ее пересмотреть свое отрицательное отношение ко всеобщей стачке как методу внепарламентской борьбы рабочего класса. Этой работе Р. Люксембург посвящена следующая статья.

Первоначально она была напечатана в газете «Пролетарий» , которую большевики стали издавать под редакцией т. Ленина нелегально в Финляндии немедленно после разгона 1-й Гос. Думы и крушения Свеаборгского и Кронштадтского восстаний.

Роза Люксембург о русской революции[13]

К. Каутский закончил свою последнюю, так не понравившуюся нашим меньшевикам, статью о русской революции призывом отбросить при обсуждении ее проблем узкие шаблоны и заняться серьезным изучением этого «совершенно своеобразного процесса, совершающегося на границе буржуазного и социалистического общества». Этот совет относится, конечно, прежде всего к тов. Плеханову, в ответ на запрос которого о характере русской революции и писал Каутский. Но через голову Плеханова Каутский обращается ко всем теоретикам российской социал-демократии .

Этот совет был как нельзя более кстати. Мы на знаем, знаком ли был Каутский в то время с тем пережевыванием «шаблонов», которое называется докладом П. Аксельрода Стокгольмскому съезду, и с тем вульгаризированием «шаблонов», которое называется литературной деятельностью Череваниных, Горнов и прочей меньшевистской братии[14], несомненно одно – этот совет вождя германской с.-д. относится к ним.

Указания Каутского покуда оставлены втуне как раз теми, к кому он обращался. Это немудрено. Изучение своеобразия русской революции должно, помимо доброй воли того или иного «раба лукавого» шаблонов, превратиться в формальное осуждение тактики правого крыла с.-д., к упрочению позиций ее революционного крыла. Серьезный анализ русской революции и роли в ней пролетариата разрушает вконец уютные соображеньица о «тактике и бестактности»[15], о поддержке во что бы то ни стало оппозиционной буржуазии, о соглашениях с кадетами, об «общенациональных» задачах. Этот анализ выдвигает вопросы о классовом характере русской революции, об экономическом базисе либеральной оппозиции, о завоевываемой в борьбе с нею гегемонии пролетариата над городской и деревенской беднотой, о новых формах пролетарской борьбы, о всеобщих стачках и баррикадной борьбе. Изучение гражданской войны, ее форм, ее течения – вот к чему призывает Каутский, вот в чем видит он богатый вклад, который может сделать русская революция в сокровищницу международной социал-демократической теории и практики.

Подменивание проблем гражданской войны – проблемами парламентской дипломатии, вопросов тактики – вопросами «тактичности», гегемонии – договорами – вот то опошление вопросов революции, которое Каутский нашел бы на страницах писаний признанных «теоретиков» российской социал-демократии, тов. Плеханова, Аксельрода и Кº.

Не у них приходится искать ответов. Теоретики революционного крыла германской социал-демократии, подвинутые к самостоятельному изучению русской революции серьезностью и интернациональным характером ее проблем и в процессе этого изучения освобождающиеся от гипноза наших «старейших и достойнейших», приходят нам на помощь.

За К. Каутским – Р. Люксембург.

Перед нами ее последняя работа, написанная по поручению комитета гамбургской с.-д. организации, посвященная как раз проблемам гражданской войны в России и одному из ее главных вопросов – всеобщей стачке[16].

Роза Люксембург, правда, ограничивает свою задачу: она изучает лишь гражданскую войну городов, за пределами ее изучения остается гражданская война в деревне, борьба помещика и «мужика». Но эта борьба, хотя и нуждается в детальном изучении, не представляет того интереса, не порождает в общем тех вопросов, разрешение которых так важно для тактики с.-д.

Связь «экономики» и «политики», социальный характер борьбы в деревне так ясен, что никто еще в среде революционных партий не пытался подменить в этой области вопросов гражданской войны вопросами «изоляции реакции», «соглашений», и подставить под требования крестьянской бедноты требования «общенациональные», общие капиталистическому хозяйству либерального помещика и революционного крестьянства. Кадетская политика в этом вопросе встретила вполне определенное отношение к себе со стороны всех революционных партий. И быть может, только эн-эсы (народные социалисты), занявшие тут то же положение, которое правое крыло социал-демократии – «меньшевики» заняли в городе, запутавшись между классовыми требованиями пролетариата и требованиями «общенациональными», быть может, они только нуждаются в чем-нибудь, подобном брошюре Люксембург.

Не то в городе. Непримиримость классовых делений и рядом с этим общая цель для сегодняшнего дня двух крупнейших образований города – пролетариата и буржуазии – создают здесь такую политическую конъюнктуру, в которой тщетно бьется мысль наших оппортунистов. Тут именно создается почва для подмены социальной борьбы двух классов капиталистического общества борьбой капиталистического общества целиком с самодержавием. Тут именно создается возможность для маниловских мечтаний о средней линии взамен конкуренции двух методов борьбы с абсолютизмом. Тут возможны красивые слова о «договорах» на предмет «изоляции» реакции, тут находит себе сочувственную аудиторию в лице представителей мелкой буржуазии, шатающейся между либеральной буржуазией и социалистическим пролетариатом, плач о «бестактностях», «резкостях» и прочих грехах пролетариата. Здесь, наконец, существует довольно сильная прослойка, все участие которой в политической жизни выражается в постоянном стремлении затушевывать социальную, классовую борьбу в городе и выдвигать вперед «общие цели». Эта прослойка политически объединяет левого кадета и правого социал-демократа, питаясь буржуазным радикализмом первого и оппортунистическим демократизмом последнего.