Выходной Узел

И так далее. Одиннадцать человек. Ещё несколько случайных, которые приходили один раз и больше не появлялись.

Двадцать второго, под утро, в пять с чем-то, пришёл ещё один. Высокий, худой, сутулый, в зелёной парке, явно не по сезону лёгкой, и в длинном полосатом шарфе, намотанном в несколько оборотов. Тёмные волосы падали ему на глаза. Боря кивнул ему как старому знакомому и молча включил чайник. Человек сел в дальнем конце стола, достал из кармана мандарин и почистил его одной длинной спиралью, не разорвав кожуру. Потом взял с полки какую-то книгу и читал, пока за окнами под потолком не стало серо.

Даша записала:

7. «Тёма» (так зовёт Боря). 30–35. Парка, полосатый шарф. Мандарины. Приходит поздно, 04:00–06:00? Без ноутбука. Телефон не доставал.

Она смотрела на него из-под ресниц, пока подклеивала надрыв на сорок седьмой странице. Он ни разу не поднял головы.

* * *

Двадцать четвёртого вечером позвонил Рыков.

— Ну как ты там, Дашенька? Не замёрзла?

— Не замёрзла. Одиннадцать постоянных. Трое с ноутбуками. Двое похожи на технарей. Пока никого.

— Не торопись. — В трубке что-то звякнуло, наверное, ложка о чашку. Рыков пил чай с лимоном по вечерам, всегда, сколько она его знала. — Не торопись, слышишь? Он никуда не денется. Если он туда ходит — придёт. Ты ему главное не мешай.

— Я ему не мешаю. Я клею книжку.

— Вот и клей.

* * *

В ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое она пошла к полке с русской классикой.

Она устала. Глаза болели от мелкого шрифта «Вестника Европы» — она уже дошла до романа с продолжением, который никто не читал полтораста лет, — и ей захотелось почитать что-нибудь настоящее. Полка с классикой стояла в глубине подвала, в нише между двумя колоннами, и там было почти темно. Даша провела пальцем по корешкам. Достоевский, много. Толстой, ещё больше. Тургенев. Набоков — синий корешок, старое издание, «Защита Лужина».

Она потянула книгу на себя — и почувствовала, что с другой стороны её кто-то держит.

Полка была двусторонняя. С той стороны стоял человек в зелёной парке и тоже держал «Защиту Лужина» — за другой край. Сквозь щель между книгами она увидела тёмный глаз, очки и прядь волос.

Они оба замерли.

— Добрый вечер, — сказал глаз.

— Доброй ночи, — поправила Даша.

— Да, вы правы. Ночи. — Он не отпускал книгу. — Это единственный экземпляр. Я проверял.

— Я тоже проверяла.

— Тогда у нас проблема.

Он вышел из-за полки. Он был выше, чем казался, когда сидел, — выше её, а она была высокая. Сутулился, как все высокие люди, которые в детстве стеснялись роста. Мандарином от него не пахло — пахло морозом и немного табаком, хотя сам он, наверное, не курил: это был чужой табак, табак улицы.

— Берите, — сказал он и отпустил книгу. — Я её читал три раза. Она плохо кончается.

— Я знаю, чем она кончается.

— Тогда зачем?

Даша подумала.

— Чтобы проверить, не изменилось ли.

Он засмеялся. Смех у него был тихий, неожиданный, как будто он сам не ожидал, что засмеётся.

— Это очень правильный ответ. Это самый правильный ответ, который я слышал за этот год. Я — Тёма.

— Аня.

Это было первое, что она ему соврала. Потом она часто думала, что в ту ночь эта ложь была единственной.

* * *

Они сели за длинный стол. Не рядом — напротив. Она — на своё место, спиной к стене, лицом к двери. Он — напротив, лицом к ней и спиной ко всему подвалу, чего, как она заметила, не делал за эти дни ни разу.

— Что вы клеите? — спросил он, кивнув на разобранный том.

— «Вестник Европы». Семьдесят четвёртый год.

— Тысяча девятьсот семьдесят четвёртый?

— Восемьсот.

— А. — Он посмотрел на книгу с уважением. — Это много. Это старше всех, кто сейчас в этом подвале. Кроме, может быть, профессора. — Он показал глазами на старика в ушанке, который спал в своём кресле, обняв Брокгауза.

— Профессор младше. Я спрашивала у Бори.

— Вы спрашивали у Бори, сколько лет профессору?

— Мне было интересно.

— Вам всё интересно, — сказал он. Не вопросом. — Вы на всех смотрите. Я заметил.

У неё внутри что-то коротко и неприятно ёкнуло. Она не изменилась в лице. Она двенадцать лет училась не меняться в лице.

— Я реставратор, — сказала она. — Нас учат смотреть. На бумагу, на людей. Бумага и люди рвутся в одних и тех же местах — по сгибам.

Он замолчал и смотрел на неё так долго, что она почти отвела глаза.

— Это вы сейчас придумали? — спросил он наконец.

— Это мне сказала преподавательница. На втором курсе.

— Можно я это украду?

— Крадите.

Он достал из кармана парки мандарин. Положил его на стол между ними, посмотрел на него, потом на неё.

— Будете?

— Буду.

Он начал чистить. Медленно, сосредоточенно, одной длинной спиралью, двумя руками — большими пальцами подцеплял кожуру и вёл её по кругу, как будто разматывал клубок. Она смотрела на его руки. Потом — по привычке, не думая, — на часы.

Было двенадцать минут четвёртого.

Кожура упала на стол ровной оранжевой пружинкой. Он разломил мандарин пополам и протянул ей половину.

— Если кожура не порвалась, — сказал он, — можно загадать желание. Так говорила моя мама.

— И вы загадали?

— Я каждый раз загадываю.

— Сбывается?

— Ни разу, — сказал он весело. — Но я не теряю надежды. Впрочем, это вы тоже знали.

Позже, вернувшись под утро на Девятую линию, она записала в блокнот:

27.12. 02:50 — Т. пришёл. «Защита Лужина» (одна на двоих, уступил мне). Сел напротив, спиной к залу — впервые. 03:12–03:15 — чистит мандарин, спиралью, двумя руками. Телефон в кармане парки, не доставал с 02:50. Ноутбука нет. Говорит «впрочем». Наблюдательный. Заметил, что я смотрю на всех. — Сисадмин в музее (каком?). Ушёл 04:20, проводил до угла 9-й линии.

Перечитала. Подчеркнула «заметил». Подумала и подчеркнула ещё раз.

Потом зачеркнула «впрочем» и написала сверху: «нормальное слово».

Потом стёрла бы и это, если бы писала карандашом. Но она писала ручкой.

* * *

Он проводил её до угла Девятой линии. Шёл рядом, держа руки в карманах парки, и рассказывал про свой музей. Музей книжной графики, маленький, на Пятой линии, на втором этаже бывшего доходного дома. Три зала, гравюры, экслибрисы, детские книжки двадцатых годов, которые рисовали художники, впоследствии расстрелянные или уехавшие. Он отвечал там за цифровой архив.

— И за всё, что включается в розетку, — сказал он. — Принтер, сканер, чайник директора. Чайник директора — самая ответственная часть.

— Значит, вы программист.

— Я сисадмин. Это как программист, только без самоуважения.

— А до музея?

— До музея я был моложе, — сказал он и улыбнулся так, что стало понятно: больше он не скажет.

Она тоже не сказала. Она рассказывала про реставрацию — и ни разу не соврала, потому что рассказывала про то, чему её учили пятнадцать лет назад. Про то, что бумага бывает тряпичная и древесная, и что тряпичная живёт веками, а древесная желтеет и крошится через полвека, потому что в ней кислота. Про то, что старые книги нельзя хранить у батареи. Про то, что пятна от пальцев на страницах — самое трудное, их почти невозможно убрать, люди оставляют на книгах себя навсегда.

— Это хорошо или плохо? — спросил он.

— Не знаю. Для книги — плохо. Для людей — наверное, хорошо.

У угла Девятой линии он остановился.

— Дальше не провожаю, — сказал он. — Вы не хотите, чтобы я знал, где вы живёте. Это правильно. Ночью — правильно.

— Откуда вы знаете, что я не хочу?

— Вы три раза посмотрели назад, пока мы шли. Не на меня — назад. — Он сказал это легко, без нажима, и снова улыбнулся. — Спокойной ночи, Аня. То есть доброго утра.

Он ушёл по Среднему, сутулясь, в своей слишком лёгкой парке, и полосатый шарф болтался у него за спиной, как хвост воздушного змея.

Она стояла на углу и смотрела ему вслед, пока он не скрылся. Она действительно трижды оглянулась, пока они шли. Это была привычка — проверить, нет ли хвоста. Двенадцать лет привычки. Никто никогда не замечал.

* * *

До Нового года они виделись каждую ночь.

Он приходил теперь не в пять, а в два. Садился напротив. Иногда они разговаривали до утра, иногда молчали — он читал, она клеила. Однажды он заснул прямо за столом, положив голову на руки, и она полчаса смотрела, как он спит, и ненавидела себя за то, что смотрит не так, как следует смотреть на объект наблюдения.

Тридцать первого декабря Боря устроил праздник.

Это была, как выяснилось, традиция — двадцать семь лет подряд. Ёлка, маленькая, живая, стояла в ведре с песком у прилавка и была увешана старыми игрушками: стеклянные шишки, ватный Дед Мороз, космонавт с отбитой рукой. Гирлянда мигала через раз. На длинном столе — шампанское в бумажных стаканчиках, оливье в кастрюле, которое Боря делал сам, и мандарины. Мандарины принёс Тёма. Целую сетку.

Пришли все. Гена-таксист в свитере с ёлками. Студентки Академии — одна с зелёными волосами, другая с розовыми. Мужчина в костюме, который плакал, — он не плакал, он принёс торт и смущённо поставил его на край стола. Профессор проснулся ровно в одиннадцать вечера, снял ушанку — впервые на Дашиной памяти — и оказался совершенно лысым.

В половине двенадцатого Гена встал, откашлялся и начал читать вслух Пруста. Торжественно, медленно, с выражением, как читают на школьном утреннике. Про то, как герой ждёт материнского поцелуя перед сном. Читал он плохо и волшебно. Все слушали. Даже студентки отложили планшеты.

Даша посмотрела на Тёму. Он слушал, подперев голову рукой, и в его лице было что-то такое — детское, беззащитное, — что ей пришлось отвернуться.

Куранты включили на чьём-то телефоне. Чокнулись бумажными стаканчиками. Боря поцеловал всех женщин в щёку, включая профессора, который был мужчина, — по ошибке, потом долго извинялся.

— Пойдёмте на Стрелку, — сказал Тёма. — Там будет салют.

* * *

Они шли по Университетской набережной. Было минус девять, и лёд на Неве лежал белый, неровный, с тёмными трещинами. Над рекой висела дымка. На той стороне горел огнями Зимний, на этой — тянулась жёлтая стена Двенадцати коллегий, и сфинксы у Академии художеств лежали на своих постаментах, засыпанные снегом, похожие на двух огромных котов, которые забыли, что они египетские.

На Стрелке было много людей — шумных, весёлых, с бенгальскими огнями и бутылками. Ростральные колонны горели факелами. Тёма нашёл место у самого гранитного парапета, где было чуть меньше народу.

Салют начался внезапно, с глухого удара, — над Петропавловкой раскрылся первый огромный цветок, золотой, и рассыпался искрами, и искры отразились во льду, мутно, как в старом зеркале. Потом второй, красный. Потом сразу много.

Даша не смотрела на салют. Она смотрела на его лицо, освещённое то золотым, то красным, то зелёным.

Он почувствовал. Повернулся. Посмотрел на неё.

Потом взял её руку. Она была в перчатке, его — без. Он просто взял её руку в перчатке своей голой холодной рукой и держал. И ничего не сказал.

Она поняла, что он хочет её поцеловать. И поняла, что он не станет. И была ему за это благодарна.

И немного — нет.

* * *

Вернувшись в «Остров» под утро, она заметила то, на что раньше не обращала внимания. Боря, проводив последних гостей, сидел за прилавком и что-то писал в толстой тетради в коленкоровой обложке. Тетрадь заказов: покупатели заказывали книги, которых не было, а Боря их доставал.

— Тём, — крикнул Боря через весь подвал. — Твой «Дар» английский пришёл? Нет, не пришёл. Я тебя на десятое записал. На Белых, как обычно.

— Спасибо, Борь.

На Белых. Как обычно.

* * *

Первого января она проснулась в два часа дня от того, что взорвалась газовая колонка. Это вдова капитана второго ранга пришла поздравить квартирантку с Новым годом и решила заодно проверить, всё ли работает.

Когда вдова ушла, Даша достала служебный ноутбук, который до сих пор ни разу не открывала в этой квартире. Подключилась к защищённому каналу. Ввела запрос.

Фамилия: Белых. Имя: Артём. Петербург, Васильевский остров. Возраст — тридцать — тридцать пять.

Ответ пришёл через четыре минуты.

Белых Артём Викторович, 14.03.1990 г.р., уроженец г. Ленинграда. Зарегистрирован: Санкт-Петербург, В.О., 7-я линия. Образование: Национальный исследовательский университет ИТМО, 2007–2012 гг., специальность «Информационная безопасность». 2012–2019 гг. — ведущий специалист отдела информационной безопасности ПАО «...». С 2019 г. — ГБУК «Музей книжной графики», инженер. Не женат. Не судим. Транспортных средств не имеет.

Информационная безопасность.

Седьмая линия. Через два квартала от «Острова».

С девятнадцатого года — музей. С апреля девятнадцатого — «Ковчег».

Даша закрыла ноутбук.

Она долго сидела в темноте, хотя было ещё не темно — было три часа дня, просто в этот двор-колодец свет не доходил никогда. Над кроватью тяжело катился «Девятый вал». В окне напротив кто-то снимал с ёлки игрушки, хотя был ещё только первый день года.

Совпадение, сказала она себе. В Петербурге тысячи айтишников. Сотни из них не спят по ночам. Десятки ходят в книжные. Новосибирск тоже был совпадением.

Она достала блокнот и открыла страницу, где было написано «7. Тёма». Подумала. Взяла ручку и дописала одно слово.

Белых.

Потом закрыла блокнот и положила его на дно чемодана, под свитера. Как будто там его было не видно.

Глава четвёртая

Впрочем

Санкт-Петербург, январь 2025 года

Второго января они в первый раз встретились днём.

Он предложил это сам, ночью, в «Острове», и сам удивился, что предложил. За пять лет он ни с кем не встречался днём. Днём он был сисадмином в музее, человеком без особых примет, одним из пяти миллионов. Ночь была его временем. Ночью он был собой.

— У сфинксов, — сказала она. — В двенадцать.

— Почему у сфинксов?

— Потому что их видно издалека.

Он пришёл без десяти. Она уже была там.

Она стояла не у самих сфинксов, а чуть в стороне, у гранитной стенки спуска к воде, — так, чтобы за спиной был камень, а перед глазами — вся набережная. Он это заметил. Он вообще замечал за ней такие вещи с первой ночи: как она садится лицом к двери, как оглядывается на углах, как держит сумку — левой рукой, прижимая к боку, чтобы правая была свободна. Он думал, что так ведут себя женщины, которых когда-то обидели. Он видел таких в тихой комнате каждый день. Он думал, что знает, как они выглядят.

Солнце висело низко над Невой, белое, холодное, почти не светящее. Лёд был розоватый. Сфинксы смотрели друг на друга поверх спуска к воде с выражением древнего презрения ко всему, что произошло за последние три с половиной тысячи лет.

— Они из Фив, — сказал он. — Им три тысячи четыреста лет. Их сюда привезли в тысяча восемьсот тридцать втором. Говорят, если долго смотреть им в глаза, можно сойти с ума.

— Кто говорит?

— Люди, которые долго смотрели им в глаза.

Она засмеялась. На свету он впервые как следует разглядел её лицо. Серые глаза. Светлая коса, тугая, тяжёлая, заправленная под шарф. И тонкий белый шрам на подбородке, слева, почти незаметный.

— Это откуда? — Он показал на свой подбородок.

— Велосипед. Мне было восемь. Съехала с горки за домом, прямо в забор. В Туле. — Она запнулась. На долю секунды, не больше. — У бабушки. Я у бабушки в Туле летом жила.

— Шрамы украшают.

— Это мужчин украшают. Женщин — нет.

— Это кто сказал?

— Бабушка.

Он кивнул и ничего не сказал. Но он запомнил эту долю секунды, эту маленькую паузу между «в Туле» и «у бабушки». Он не знал ещё, зачем. Просто запомнил.

Перед тем как уйти, он достал телефон.

— Можно я тебя сфотографирую? С ним. — Он кивнул на ближнего сфинкса. — У меня нет ни одной твоей фотографии.

Она помедлила. Он видел, что ей не хочется. Видел, как она решает. Потом пожала плечами:

— Можно.

Она встала у гранитного постамента, рядом с огромной каменной лапой, и не улыбнулась, а просто посмотрела в камеру, прямо, серьёзно, как смотрят на фотографиях для документов. Ветер с реки трепал выбившуюся из косы прядь.

Он сделал два снимка.

* * *

Он проверял всех.

Это началось в девятнадцатом году и с тех пор было как мыть руки. Каждого человека, который подходил к нему ближе, чем на расстояние вежливого разговора, — каждого. Борю он проверил в первую же неделю, как начал ходить в «Остров». Боря оказался физиком-теоретиком, который в девяносто седьмом году ушёл из института, потому что не платили зарплату, и открыл книжный, потому что больше ничего не умел, кроме как читать. Новую директрису музея проверил. Соседку по лестнице, которая слишком часто спрашивала, кто такая Мальцева. Девушку, с которой у него был короткий роман два года назад. Он не гордился этим. Он просто не мог иначе. Человек, у которого есть тайна, перестаёт верить в случайности.

Пятого января, ночью, он сел за ноутбук и начал искать Аню.

Это заняло сорок минут.

Первым он нашёл не её, а фотографию. Тульская областная газета, старый номер, май четырнадцатого года, оцифрованный и выложенный на сайт, который никто никогда не читал. Статья называлась «Дочь продолжает дело отца». Под заголовком — снимок: молодая женщина в полицейской форме, в фуражке, с тугой светлой косой из-под фуражки, стоит у мемориальной доски на стене здания. На доске — фамилия, имя, годы жизни. На подбородке у женщины, слева, — маленький белый шрам.

«...майор Андрей Воронцов погиб в 2009 году при задержании вооружённого преступника в посёлке Плеханово. Сегодня его дочь Дарья — лейтенант полиции, сотрудник одного из московских подразделений МВД. „Папа всегда говорил: если ты знаешь, кто виноват, и молчишь — ты тоже виноват“, — рассказывает Дарья...»

Он прочёл статью три раза. Потом пошёл дальше.

Вторым он нашёл решение суда, выложенное на сайте Московского городского суда, — скучный документ на двадцать страниц про хищение средств с банковских карт. На четырнадцатой странице, в перечне свидетелей обвинения, стояла строчка: «оперуполномоченный по особо важным делам управления „К“ МВД России Воронцова Д. А.».

Управление «К». Подразделение МВД, которое ловит тех, кто прячется в сети.

Дальше он искать не стал. Дальше было не нужно.

* * *

Он закрыл ноутбук и сидел в темноте на кухне, на подоконнике, на своём обычном месте. Был четвёртый час ночи. Он не пошёл в «Остров». Он знал, что она сидит там сейчас, за длинным столом, спиной к стене, лицом к двери, и клеит свой «Вестник Европы», и ждёт, когда он придёт.

Ждёт.

В пять он встал, достал из шкафа рюкзак и начал собираться. Паспорт. Второй паспорт — да, у него был второй, на всякий случай, с девятнадцатого года, ни разу не использованный. Наличные — немного, тысяч сто. Ноутбук. Зарядки. Мамина фотография в рамке, с кухонной полки: мама в Павловске, в девяносто втором, в белом платье, смеётся. Свитер. Ещё свитер. Шарф тёти Лены.

Рюкзак получился лёгкий. Вся его жизнь весила килограммов шесть.

Он сел на кровать с рюкзаком на коленях и просидел так до рассвета. В январе в Петербурге рассвет в десятом часу, так что сидел он долго.

Он думал о том, как всё это сложилось. Ноябрь, «сова», четыре минуты в гостевой сети книжного. Он знал, что это ошибка. Он подумал: один раз. Один раз оказалось достаточно. Кто-то в Москве увидел эти четыре минуты, и через месяц в «Остров» спустилась женщина со светлой косой и разбитой книгой, и села спиной к стене, и стала смотреть на всех.

Она нашла его. Ну, почти нашла. Она пока не была уверена — иначе здесь уже была бы группа захвата. Она смотрела. Ждала. Проверяла.

Можно было уехать. Прямо сейчас. Рюкзак собран. Поезд до Москвы, оттуда — куда угодно, у Вадима были люди, которые умели вывозить. Можно было исчезнуть, как исчезали те, кому помогала тихая комната. Он знал, как это делается, лучше, чем кто-либо.

Можно было.

В девять утра, когда в окне напротив загорелся свет и кто-то в чужой кухне поставил чайник, он расстегнул рюкзак и начал выкладывать вещи обратно. Свитер. Ещё свитер. Мамину фотографию — на кухонную полку, на то же место. Второй паспорт — в шкаф, под бельё, где он и лежал пять лет.

Он не мог бы объяснить это словами. Если бы кто-то спросил — а никто не спросил, — он сказал бы, наверное, что устал. Что пять лет прятаться — это очень долго. Что он и так собирался всё рассказать и сдаться, он же сказал это Вадиму. Что если уехать, то комната останется одна, с Вадимом и его ключом. Что если не она, то найдёт кто-то другой. Рано или поздно. Не в этом году, так в следующем.

И если уж кто-то найдёт — пусть лучше она.

Это была правда. Но это была не вся правда. Всю правду он не говорил даже себе. Всю правду он понял гораздо позже — на крыше, в феврале, когда уже ничего нельзя было изменить.

* * *

Шестого, в Сочельник, он сделал ещё одну вещь, которую делать не стоило.

Он нашёл страницу её брата.

Это было несложно. Воронцовых в Туле немного. Константин Андреевич Воронцов, 1997 года рождения. Страница в соцсети, которую никто не удалил, — так бывает, страницы умерших живут дольше, чем люди. Фотографии: лохматый смеющийся парень с гитарой. Парень на мотоцикле. Парень на какой-то сцене, в кафе, с микрофоном, — группа «Сухой закон», судя по надписи на барабане. Последний пост — шестнадцатое декабря двадцать второго года: «скоро новый год а я ещё не купил подарки. мама прости».

Под ним — комментарии. Много, за два года. «Костян, помним». «Брат, как же так». «Светлая память». Чей-то короткий: «передоз. Тула. 19.12. Ребята, кто что знает — пишите в личку». И ещё один, от девятнадцатого декабря двадцать третьего года, без фотографии профиля, от аккаунта с одной буквой вместо имени:

Котя, прости, что не уберегла. Д.

Он закрыл ноутбук очень медленно, как закрывают дверь в комнату, где кто-то спит.

На «Пристани» в Туле было сорок с чем-то витрин. Он помнил это, потому что в двадцать втором году, когда «Пристань» росла быстрее всего, Вадим присылал ему графики по городам — гордился. Тула была в первой двадцатке. Он не знал, у кого покупал Костя. Он не знал, на «Пристани» ли он вообще покупал. В Туле было много мест, где можно купить смерть, и «Пристань» была лишь одним из них.

Он не знал.

Он сидел на полу в кухне, прислонившись спиной к холодной газовой плите, на которой никогда ничего не готовил, и думал о том, что не знать — это тоже ответ. Что «пристань — пробоина», как он сам когда-то написал, — это не метафора. Что в пробоину уходят люди. Настоящие. С гитарами.

В ту ночь он впервые понял, что закроет «Пристань» любой ценой. Не «когда-нибудь», не «вот уговорю Вадима». Любой ценой. Даже если это будет стоить всего, что у него есть, — а было у него немного: тихая комната, тётя Лена, мамина фотография на полке, длинный стол в «Острове» и женщина, которая сидела за этим столом спиной к стене.

* * *

Он не перестал с ней встречаться.

Он приходил в «Остров» каждую ночь. Они разговаривали до утра. Ходили по городу. Он показывал ей свой Петербург — не открыточный, а тот, который знал с детства: дворы на Петроградской, где под аркой можно услышать собственное эхо, если крикнуть; старую водонапорную башню; булочную на Большом проспекте, где пекли лучшие на острове пирожки с капустой и продавщица называла всех «сынок», независимо от пола.

И он писал ей.

Днём, из музея, ночью, из дома. Короткие сообщения, как всегда — без заглавных, без точек, с тире. И почти в каждом — одно слово, которое он раньше употреблял, не замечая, а теперь вставлял нарочно.

в пятницу в музее выставка открывается — детские книжки двадцатых — приходи — впрочем, там будет скучно, директор будет говорить речь