Выходной Узел

Даша взяла том. Он был тяжёлый, пах пылью и чем-то сладковатым, старым. Когда-то, в другой жизни, она хотела заниматься именно этим. Сидеть в тихой комнате с зелёной лампой и возвращать к жизни бумагу, которую все считали мёртвой. Потом отца убили, и она ушла с третьего курса в полицию, и мама полгода с ней не разговаривала.

Легенда, подумала она, — это жизнь, которую ты не прожила. Её не надо придумывать. Её надо просто вспомнить.

— Поезжай сама, Дашенька, — сказал Рыков. — Это твоё дело. Три года — твоё. Ты его и закроешь.

* * *

Вечером она позвонила маме.

Мама ответила не сразу, после седьмого гудка. Голос был ровный, учительский, — так она разговаривала с родителями двоечников.

— Да, Даша.

— Мам. Привет. Как ты?

— Нормально.

— Ты была у него?

— Была. Убрала снег. Положила гвоздики. Две. Ему и отцу.

Даша закрыла глаза. Тульское кладбище, старое, на окраине, сосны и железные оградки. Отец и Костя лежали рядом. Мама выбрала так, когда хоронила Костю. Сказала: «Пусть хоть там будут вместе. При жизни отец его почти не видел».

— Мам, я не смогла. Меня в командировку отправляют. Завтра утром.

— Конечно.

— Надолго, наверное. Может, на месяц. Может, больше.

— Конечно, — повторила мама. — У тебя работа.

Она не сказала больше ничего, но Даша услышала всё, что мама не сказала. У тебя работа. У тебя всегда работа. Ты же у нас в полиции — что ж ты брата не уберегла? Мама произнесла это вслух только один раз, на поминках, когда выпила две рюмки. Потом извинилась. Но слова уже были сказаны, и забрать их назад было нельзя.

— Я позвоню, — сказала Даша.

— Позвони.

Мама положила трубку первой.

* * *

Ночью она не спала. Сидела на кухне с ноутбуком и в сотый раз читала Ноя.

Пятница лежал на подоконнике и смотрел, как падает снег. Снег падал медленно, крупными хлопьями, и в свете фонаря каждая снежинка была видна отдельно.

Она читала его ответы в тихой комнате. Короткие, точные. «здесь вы в безопасности — насколько это вообще возможно». «не пишите мне адрес — даже мне». «водитель будет в шесть — серая машина — он не будет с вами разговаривать, это нормально, он просто такой». Она читала его правила для «Пристани» — сухие, злые, написанные как будто сквозь зубы: «пристань не часть ковчега — пристань его пробоина». Странная фраза для человека, который этой пристанью владел. Она всегда её отмечала. И никогда не могла понять.

Она пыталась представить его. Сколько раз пыталась — не сосчитать. Мужчина. Скорее молодой — тридцать, тридцать пять. Образованный. Технарь, но много читает. Одинокий: ночные сообщения, даже в праздники. Особенно в праздники. Пишет без заглавных, потому что... почему? Потому что ему стыдно повышать голос даже на письме? Потому что так легче быть никем?

Она поймала себя на том, что думает о нём не как о преступнике. Не как о человеке, на чьей пристани брат купил свою смерть. А как о собеседнике. Как будто три года она вела с ним разговор, в котором говорил только он, а она только слушала. И теперь едет в Петербург, чтобы наконец что-нибудь сказать.

Это было неправильно. Она это знала. Она закрыла ноутбук.

Потом открыла снова — и нашла первое письмо. Последнюю строчку.

впрочем, иногда человеку больше всего нужно, чтобы его нашли

Сапсан уходил в семь ноль ноль с Ленинградского вокзала. Чемодан стоял в прихожей. Ключи от квартиры и пакет корма для Пятницы лежали на тумбочке — утром отнести соседке, Зое Степановне, которая Пятницу обожала и кормила его, кажется, лучше, чем Даша.

Даша выключила свет и ещё долго сидела в темноте, глядя на снег.

Я тебя найду, подумала она. Это было не обещание и не угроза. Просто — факт.

Где-то в Петербурге, в эту самую минуту, человек, которого она искала три года, тоже не спал.

Глава вторая

Ковчег

Санкт-Петербург, ночь на 20 декабря 2024 года

На двери квартиры на Седьмой линии было три звонка.

Под каждым — табличка. Под верхним, белым и пластмассовым, — «Белых, 1 зв.». Под средним, без кнопки, с торчащими проводками, — «Гуревич, 2 зв.», выцветшими чернилами на картонке. Под нижним — латунная пластинка, которую кто-то когда-то заказал в мастерской и аккуратно прикрутил двумя шурупами: «Е. М. Мальцева, 3 зв.».

Работал только верхний. Гуревичи уехали в Хайфу в девяносто шестом. Комнату Мальцевой Артём выкупил у города в двадцатом, вместе с последней, четвёртой, где жил пьющий и тихий человек по фамилии Сомов, — Сомов умер в больнице на Васильевском, и после него осталась только коробка из-под обуви с медалями деда. Теперь вся квартира — двести лет назад барская, сто лет назад коммунальная — была его. Четыре комнаты, длинный коридор, кухня с двумя газовыми плитами, на одной из которых он ни разу ничего не готовил.

Табличку Мальцевой он так и не снял. Кто-то из соседей по лестнице однажды спросил: «А Мальцева — это кто? Я её ни разу не видел». Артём ответил: «Она тут жила». И не стал объяснять.

* * *

В десять минут третьего он сидел на кухне, на подоконнике, с ноутбуком на коленях, и чистил мандарин.

Он чистил мандарины одной спиралью — так, чтобы кожура снималась целиком, длинной оранжевой лентой. Этому его научила мама, когда ему было пять. Мама говорила, что если кожура не порвалась, можно загадать желание. Он загадывал. За двадцать девять лет он почистил столько мандаринов, что желаний хватило бы на небольшой город. Ни одно не сбылось, но это его не останавливало.

Кожура упала на подоконник ровной пружинкой. Он съел мандарин и открыл тихую комнату.

Там было четыре новых сообщения. Три — обычные: человек из Нальчика благодарил за адвоката, девушка из Перми спрашивала, можно ли взять с собой кошку (можно, ответил он, кошек мы перевозим, с собаками сложнее), волонтёр из Пензы писал, что в квартире на Московской освободилась комната. Четвёртое было от «совы».

он опять нашел

новый адрес — тольятти — я была уверена, что никто не знает — даже мама не знает — он вчера стоял под окном — просто стоял и смотрел — потом уехал

я не понимаю как — я сделала все, как вы говорили

простите что опять — мне некому больше

Артём перечитал дважды. Потом снял очки, положил их на подоконник рядом с мандариновой кожурой и долго смотрел в тёмный двор-колодец, на жёлтое окно напротив, в котором кто-то тоже не спал.

«Сова» пришла в тихую комнату в октябре. Самара, тридцать четыре года, двое детей, муж — владелец сети автомоек и друг половины городской администрации. Он находил её всегда. В Самаре, у мамы в Сызрани, у подруги в Новокуйбышевске. Он не бил её при свидетелях. Он вообще редко бил. Он просто приезжал, вставал под окном и смотрел. Или звонил в дверь и стоял за ней, пока она не открывала. Полиция, к которой она ходила трижды, объясняла ей, что стоять под окном не запрещено законом.

В ночь на четырнадцатое ноября он ломал дверь.

Артём надел очки и начал писать.

сова — я здесь — не извиняйтесь, для этого комната и есть

он нашел вас не потому, что вы что-то сделали неправильно — такие люди находят не потому, что вы ошиблись, а потому, что у них много времени и много друзей — это не ваша вина

завтра в восемь вам напишет марина — она юрист — она знает, что делать с тем, кто стоит под окном — это не так безнадежно, как вам говорили в полиции

послезавтра — если захотите — можно уехать дальше — есть место, где он не будет искать, потому что ему не придет в голову — водитель будет на серой машине — он не будет с вами разговаривать — это нормально, он просто такой

детей и кошку — берите

впрочем, у вас нет кошки — тогда просто детей

—н.

Он отправил. Через минуту пришёл ответ — одно слово, без точки, как он её научил:

спасибо

Он закрыл тихую комнату и некоторое время сидел неподвижно.

У «Ковчега» были люди. В этом было всё дело. Не программы, не шифры, не серверы — это было просто, это мог бы сделать любой толковый студент его кафедры. А люди. Водители, которые возили и не задавали вопросов. Женщина в Пензе, которая пускала пожить. Юристка Марина из Екатеринбурга, которая отвечала на письма по ночам после смены в арбитражном суде. Отставной военврач в Твери. Монахиня — да, настоящая монахиня — в монастыре под Псковом. Тридцать восемь человек, которых он ни разу в жизни не видел и которые ни разу не видели его. Они знали его как «н.». Он знал их по маленьким буквам.

Всё это начиналось из-за третьего звонка.

* * *

Елена Михайловна Мальцева, тётя Лена, работала с мамой в школьной библиотеке на Девятой линии. Она поселилась в их коммуналке в девяносто четвёртом году, с одной сумкой, в октябре, в тонком плаще, и с синяком на скуле, который замазала маминой пудрой. Ей было тридцать три. Артёму — четыре.

Он помнил её всю жизнь. Тётя Лена учила его читать по «Карлсону». Тётя Лена вязала ему шарфы — полосатые, длинные, на вырост. Тётя Лена сидела с ним, когда мама работала в две смены. Когда отец ушёл — Артёму тогда было семь, — именно тётя Лена сказала ему, что это не потому, что он плохо себя вёл, а потому, что взрослые иногда уходят, и это их вина, а не его. Он ей поверил. Он верил ей до сих пор.

Её бывший муж, капитан милиции из Пскова, нашёл её в девяносто шестом. Приехал, позвонил три раза — в её звонок. Мама не открыла. Он стоял за дверью два часа. Потом уехал. Потом приезжал ещё — раз в год, раз в два года. Звонил в третий звонок. Стоял. Уезжал.

В феврале восемнадцатого года тётя Лена решила, что хватит, и уехала в Лугу, к троюродной сестре. Никому не сказала адрес. Сменила номер. Удалила все страницы в соцсетях. Артём помогал ей — он тогда уже работал в банке, в отделе информационной безопасности, и думал, что знает, как сделать человека невидимым.

Бывший муж нашёл её через четыре месяца. В июне восемнадцатого. Ему тогда было пятьдесят девять, он был уже майор и уже на пенсии, но друзья в органах у него остались. Он приехал в Лугу в субботу днём, когда сестра была на работе.

Тётя Лена три недели лежала в реанимации. Потом полгода — в неврологии. Потом заново училась ходить и говорить. Ходить — с тростью — научилась. Говорить — медленно, подбирая каждое слово, как будто доставая его из глубокого колодца, — тоже. Уголовное дело завели через полгода и закрыли через год: недостаточно доказательств, свидетелей нет, потерпевшая не может уверенно описать события. Бывший муж, говорили, разводит пчёл где-то под Лугой.

Мама умерла в декабре того же года. Рак, который заметили слишком поздно, потому что мама весь год ездила по больницам к тёте Лене и забывала про себя.

Артём уволился из банка в январе девятнадцатого. Тётю Лену устроил в пансионат в Пушкине — хороший, частный, за который платил сам. И начал строить «Ковчег».

Он открыл его первого апреля. Первые сутки все, кто нашёл, думали, что это шутка.

* * *

Вадим появился в «Ковчеге» почти сразу.

Они учились вместе в ИТМО с семнадцати лет — Артём, тихий, в растянутом свитере, с шахматной доской в рюкзаке, и Вадим, громкий, весёлый, с дорогим телефоном и вечной девушкой на заднем сиденье чужой машины. Их посадили рядом на первой паре по дискретной математике, и Вадим сразу списал у него контрольную, а потом угостил пивом, и они проговорили до утра на скамейке у Кронверка. Семнадцать лет Вадим был его лучшим другом. Иногда Артёму казалось, что единственным.

Вадим понимал в деньгах. Артём — нет. «Ковчегу» нужны были серверы, серверам нужны были деньги, а денег у тихой комнаты не было — люди, которые бегут от мужей, не платят взносов. Вадим нашёл деньги. Пожертвования, какие-то фонды, какие-то знакомые. Вадим стал вторым человеком «Ковчега». «Харон», — назвал он себя, смеясь. Перевозчик.

Артём сам придумал правило ключей. Главный ключ от «Ковчега» — тот, которым можно закрыть любой его раздел, изменить любое правило, — он разделил на две половины. Одну оставил себе, другую отдал Вадиму. «Никто один не должен иметь власть над ковчегом, — сказал он тогда. — Даже я». Вадим смеялся: «Ты как с ядерным чемоданчиком». Но согласился.

И ещё один ключ Артём отдал Вадиму. Запасной — от своего собственного аккаунта, от «Ноя». «Если со мной что-нибудь случится, — сказал он, — ну, мало ли. Чтобы комната не закрылась. Чтобы кто-то мог отвечать людям». Вадим посерьёзнел и сказал: «Тём. С тобой ничего не случится». И спрятал ключ.

Осенью двадцать первого серверы стали дорожать, а пожертвования кончились. Вадим приехал в Петербург, сел у него на кухне, на той самой кухне с двумя плитами, и сказал: «Есть вариант». Вариант назывался «Пристань». Маленький рынок внутри «Ковчега». Только трава. Только поддельные справки для тех, кому они нужны, — для тех же беглых женщин, например. Только пока. Только чтобы платить за серверы. «Иначе через три месяца твоя комната закроется, Тёма. Ты этого хочешь?»

Артём не хотел.

Он сказал: «Ладно».

Это было самое дорогое слово в его жизни. Он понял это потом. Тогда — не понял.

Через год на «Пристани» было три тысячи витрин. Через два — три с половиной. Там давно продавали не только траву. Там продавали то, от чего умирали в подъездах. Вадим перестал приезжать в Петербург, купил квартиру в Москве, в новом доме с консьержем, и на все разговоры отвечал одно: «Тём, это бизнес. Это уже не остановить. Ты же сам понимаешь».

Летом двадцать третьего Артём приехал к нему в Москву. Они стояли на балконе двадцать восьмого этажа, внизу шумело Третье кольцо, и Артём сказал: «Я закрываю пристань. Дай свою половину ключа».

Вадим не дал.

Он сказал: «Ты не понимаешь, Тёма. Это уже не мои деньги. И не твои. Нас крышуют. Нас никто не тронет, пока мы платим. А если перестанем — тронут. И тебя, и меня. И твою комнату».

«Кто?»

«Тебе лучше не знать».

Артём уехал в тот же вечер. Он перестал брать свою долю — всю, до копейки. Деньги, которые у него оставались с прежних лет, он отдал на тихую комнату, на водителей, на квартиру в Пензе, на пансионат тёти Лены. Устроился в маленький Музей книжной графики на Васильевском — отвечать за цифровой архив и за всё, что включается в розетку. Зарплата — сорок две тысячи. Ему хватало.

И ещё кое-что он тогда сделал. Тихо, никому не сказав, даже Вадиму. Особенно Вадиму. Это было на самый крайний случай — как огнетушитель за стеклом, на котором написано «Разбить при пожаре».

Он ни разу его не разбивал.

* * *

Сообщение от Лыкова пришло в без десяти двенадцать. Артём перечитал его, наверное, сорок раз. Оно было коротким.

я знаю кто ты. белых артем викторович, 7 линия. хочешь чтоб я молчал — 50 тысяч долларов до нового года. иначе солью твоим друзьям из полиции. не шучу

Лыков был модератором «Пристани». Мелкий, суетливый, вечно в долгах, из какого-то маленького карельского города. Артём ни разу с ним не разговаривал. Лыков работал на Вадима.

Его имени — настоящего имени — в «Ковчеге» не знал никто. Ни один из тридцати восьми. Ни один из тысяч, кто приходил в тихую комнату. Ни один из двухсот тысяч, кто покупал на «Пристани». Его имя знал только Вадим.

В половине третьего, после «совы», после мандарина, он набрал Вадима. Защищённая связь, старый способ, которым они пользовались уже пять лет. Вадим ответил после шестого гудка — хриплым, сонным голосом.

— Тём. Ты время видел?

— Лыков знает моё имя.

Пауза.

— Какой Лыков?

— Твой модератор. Гоша. Он знает моё имя, мою улицу и мою линию. Он хочет пятьдесят тысяч до Нового года.

Пауза была длиннее. Где-то в Москве, на двадцать восьмом этаже, Вадим, наверное, сел в кровати.

— Слушай. Понятия не имею. Честно. Может, ты сам где-то наследил?

— Я нигде не следил.

— Все где-нибудь следят, Тёма.

— Моё имя знаешь только ты.

— Тёма. — Голос у Вадима стал мягкий, обиженный. — Я тебя семнадцать лет знаю. Я тебя ни разу не сдал. С чего бы мне сейчас?

Артём помолчал.

— В ноябре я сказал тебе, что закрою пристань.

— Ты это каждый год говоришь.

— В этот раз по-другому. Я всё расскажу. Сам. Про пристань, про деньги, про тех, кто вас крышует, — всё, что знаю. И сдамся.

На том конце стало очень тихо. Так тихо, что Артём слышал, как гудит у Вадима холодильник.

— Тёма, — сказал Вадим наконец. — Не делай глупостей. Пожалуйста. Я разберусь с Лыковым. Я тебе обещаю. Ложись спать.

Он отключился первым.

* * *

Артём не лёг.

Он сидел на подоконнике и думал о ноябре.

Четырнадцатого ноября, в половине третьего ночи, «сова» написала в тихую комнату три слова: «он ломает дверь». Артём увидел это на телефоне — и в ту же секунду понял, что дома нет интернета. Провайдер второй день менял кабель во дворе, и у половины дома всё отключилось. Он не мог ответить ей так, как отвечал всегда, — со всеми предосторожностями, через все свои слои защиты, через всё, что делало его невидимым. На это нужен был ноутбук, нужна была сеть.

Он мог подождать до утра.

Он натянул парку прямо на домашнюю футболку, сунул ноги в ботинки без носков и побежал на Средний, в «Остров». Круглосуточный книжный в подвале, через два квартала, где он сидел почти каждую ночь последние пять лет, потому что ночью в «Острове» было тихо и пахло старыми книгами, а Боря, хозяин, наливал чай и ничего не спрашивал. Боря спал в подсобке. Артём сел за длинный стол, достал телефон, подключился к гостевой сети книжного — пароль висел на стене, написанный фломастером на картонке, «ostrov1997», — и вошёл в «Ковчег». С телефона. Напрямую. Без ничего.

Он знал, что это ошибка. Он подумал: один раз.

Он пробыл в сети четыре минуты. Телефон Марины. Адрес места, куда можно было бежать прямо сейчас, ночью. Номер водителя, который жил в двадцати минутах от неё.

«Сова» ответила через минуту: «спасибо. я в машине».

Он вышел из сети, посидел ещё немного, выпил Бориного остывшего чая из чайника и пошёл домой. Без носков. Было минус пять.

Он думал тогда, что никто не заметил. Он и сейчас так думал. Почти.

* * *

В четыре часа он начал писать ответ Лыкову.

Он написал — и стёр. Написал снова, другими словами, — и снова стёр. Потом долго сидел над пустым полем, в котором мигал курсор, и смотрел на этот курсор, как смотрят на маятник.

Он думал о тёте Лене, которая учила его читать. О маме, которая говорила, что если кожура не порвалась — можно загадать. О Вадиме, который семнадцать лет назад угостил его пивом на скамейке у Кронверка. О человеке, который стоял под окном у «совы» и просто смотрел.

В четыре сорок одну он написал ответ в третий раз и отправил.

Потом закрыл ноутбук и долго сидел, глядя на него. Ничего не происходило. За окном начало светлеть — нет, не начало, это было рано для декабря, это просто в окне напротив кто-то включил свет на кухне. Чайник. Кто-то собирался на работу. Первая смена.

В пять он надел парку, шарф — полосатый, длинный, на вырост, хотя расти ему давно было некуда, — и вышел на улицу.

На Среднем было пусто и бело. Снег шёл весь вечер и лежал нетронутый, и за Артёмом тянулась единственная цепочка следов — от его подъезда до спуска в подвал под вывеской, на которой синими буквами было написано «Остров» и чуть мельче — «24 часа».

Боря, лохматый, в свитере с оленями, в очках на лбу, сидел за прилавком и что-то клеил. Он поднял глаза, кивнул и молча включил чайник.

В подвале было тепло. В дальнем кресле дремал старик в ушанке, обняв, как ребёнка, том Брокгауза и Ефрона. За маленькими окнами под потолком, на уровне тротуара, иногда проходили чьи-то ноги.

Артём сел за длинный стол. Боря поставил перед ним чашку.

— Тём, — сказал Боря. — Ты бы поспал.

— Посплю.

— Врёшь.

— Вру, — согласился Артём и обнял чашку обеими руками.

Чай был горячий и очень сладкий. Боря всегда клал три ложки, не спрашивая. Он считал, что ночью человеку нужен сахар, а вопросы ему не нужны.

Глава третья

Ночная лавка

Санкт-Петербург, 20 декабря 2024 года — 1 января 2025 года

Квартира на Девятой линии оказалась маленькой, тёмной и честной. Одна комната, окно во двор-колодец, газовая колонка на кухне, которая при каждом включении взрывалась с таким звуком, будто кто-то хлопал дверью в соседнем подъезде. Над кроватью висела репродукция «Девятого вала» в пластиковой раме. Хозяйку квартиры, вдову капитана второго ранга, нашли через питерских знакомых Рыкова. Она взяла деньги за два месяца вперёд, показала, как включать колонку, и сказала: «Только не курите. Капитан не курил».

Даша не курила.

Она разложила на столе у окна свою мастерскую. «Вестник Европы» в разбитом переплёте. Японская реставрационная бумага, тонкая, как крыло стрекозы. Пшеничный клей в баночке. Кисти, скальпель, пинцет, костяная гладилка, пачка промокательной бумаги. Всё это она купила в Москве, в магазине для реставраторов на Покровке, и продавщица, пожилая женщина с руками в старых ожогах от горячего воска, долго смотрела, как Даша выбирает кисти, и сказала: «Вы раньше этим занимались. Видно по тому, как берёте». Даша ответила: «Давно». Это была правда.

Вечером она пришла в «Остров» в первый раз.

* * *

Подвал был длинный, низкий, со сводчатым потолком, выкрашенным в белое, и книги в нём стояли везде: на полках до потолка, в стопках на полу, на подоконниках крошечных окон под самым сводом, за которыми видны были только ноги прохожих. Пахло старой бумагой, чаем и немного — сыростью, которую не мог победить ни один обогреватель. Посередине стоял длинный деревянный стол, исцарапанный, в чернильных пятнах, — Даша подумала, что ему лет сто, и, наверное, не ошиблась. Вокруг стола — разномастные стулья. В углах — три продавленных кресла. На стене у прилавка висела картонка с паролем от вайфая, написанным синим фломастером: «ostrov1997».

Она долго смотрела на эту картонку.

Хозяин сидел за прилавком. Лет шестидесяти, большой, лохматый, с бородой, в которой застряли крошки, в свитере с оленями и очках, сдвинутых на лоб. Когда она вошла, он поднял голову и посмотрел на неё внимательно и коротко — так смотрят люди, которые за много лет научились за секунду понимать, кто пришёл: покупатель, любопытный или человек, которому некуда идти ночью.

— Добрый вечер, — сказала Даша. — Вы правда круглосуточно?

— Правда. Уже двадцать семь лет. Борис. Можно Боря. Чаю?

— Если можно.

— Нужно. — Он включил чайник. — Сахар?

— Без сахара.

— Это вам так кажется, — сказал Боря и положил три ложки.

* * *

Через неделю она знала их всех.

Она приходила к одиннадцати вечера и уходила в шесть утра. Садилась за длинный стол, всегда спиной к стене и лицом к двери, раскладывала перед собой разбитый том, кисти и баночку клея и работала. Работала по-настоящему: снимала старый корешок, промывала листы, подклеивала надрывы японской бумагой. Руки помнили. Это было неожиданно и почти больно — руки помнили всё, что голова за пятнадцать лет забыла.

А глаза в это время работали на службу.

Ночью в «Остров» приходили одни и те же люди. Она записывала их в блокнот — маленький, в клетку, в чёрной обложке, такой, какой носят студенты. Записывала мелким почерком, сокращениями, которые поняла бы только она.

1. Гена. Таксист, 55+. Пруст, «Под сенью девушек в цвету». Приходит после смены, 01:00–03:30. Читает вслух шёпотом, шевелит губами. Телефон кнопочный.

2. Старик в ушанке. Не снимает ушанку. Брокгауз и Ефрон, том на «П». 23:00–06:00. В основном спит. Боря зовёт его «профессор».

3–4. Две студентки, Академия художеств. Рисуют полки и людей. Меня рисовали. Планшеты, телефоны.

5. Мужчина 40, в костюме, без книги. Сидит час, смотрит в стену, уходит. Плакал.

6. Парень 25, ноутбук, наушники. Программист? Сидит 00:00–02:00. Проверить.