Выходной Узел

Андрей Лесной

Выходной Узел

Андрей Лесной

ВЫХОДНОЙ

УЗЕЛ

роман

впрочем, иногда человеку больше всего нужно, чтобы его нашли

Ной. Первое письмо «Ковчега», 1 апреля 2019 года

Содержание

Пролог

Часть первая

Глава первая. Три года

Глава вторая. Ковчег

Глава третья. Ночная лавка

Глава четвёртая. Впрочем

Глава пятая. Первая партия

Глава шестая. Харон

Глава седьмая. Сутки

Глава восьмая. Читальный зал

Часть вторая

Глава девятая. Матросская Тишина

Глава десятая. Часы

Глава одиннадцатая. Опечатка

Глава двенадцатая. Яблони

Глава тринадцатая. Пятое февраля

Глава четырнадцатая. Салфетка

Часть третья

Глава пятнадцатая. Чёрный ящик

Глава шестнадцатая. Живой

Глава семнадцатая. Ладога

Глава восемнадцатая. Буква «ё»

Глава девятнадцатая. Доиграть

Эпилог

Послесловие автора

Пролог

Санкт-Петербург, 11 февраля 2025 года, 11:52

Без восьми двенадцать майор Дарья Воронцова поднялась по широкой лестнице старого здания Публичной библиотеки и остановилась у высоких дверей читального зала.

Шарф она не сняла.

Шарф был серый, длинный, из тех, что продаются в каждом подземном переходе, и до вчерашнего вечера ничего не значил. Теперь он значил всё. Пока шарф на шее — ничего не происходит. Когда она его снимет, всё произойдёт за сорок секунд.

Внизу, у гардероба, человек в чёрной куртке третью минуту изучал расписание лекций о русском книгопечатании. Ещё двое стояли на площадке чёрной лестницы, у двери, которую, по словам смотрительницы, не открывали с позапрошлого века. Ещё двое сидели в машине на Садовой с выключенным двигателем и запотевшими стёклами. А в двухстах метрах, у Гостиного двора, в серой «камри» сидел полковник Рыков и, наверное, уже в третий раз протирал очки краем шарфа. У него тоже был шарф. Почему-то сейчас она подумала об этом.

Она толкнула дверь.

* * *

В читальном зале пахло старой бумагой, пыльными батареями и чьим-то мокрым свитером. Длинные столы уходили к окнам, и над каждым местом горела лампа с зелёным стеклянным абажуром. Февральский свет из окон был такой слабый, что лампы побеждали. Человек сорок сидело, склонившись над книгами, и тишина была особенная, библиотечная, — тишина, в которой слышно, как переворачивают страницу на другом конце зала.

Он сидел за третьим столом от окна.

Она увидела его не сразу. Сначала она увидела мандарин. Оранжевый, яркий, единственный тёплый цвет в этом зелёно-коричневом мире, он лежал на краю стола рядом со стопкой книг. Есть в читальном зале было нельзя. Он и не ел. Он просто всегда носил с собой мандарин — так, как другие носят зажигалку или ключи.

Потом она увидела его руки на крышке закрытого ноутбука. Потом — тёмные волосы, которые падали ему на глаза. Потом он поднял голову.

Он увидел её раньше. Она поняла это по тому, как он улыбнулся, — без удивления. Так улыбаются человеку, который опоздал на две минуты, хотя все знали, что он придёт.

Она прошла между столами. Пол под ногами скрипел, и каждый скрип казался ей выстрелом. Пожилая женщина в шерстяной кофте подняла глаза от толстого тома, посмотрела на неё поверх очков и снова опустила.

Даша села напротив него. Отодвинула стул так тихо, как смогла. Положила руки на стол.

— Ты всё-таки пришла, — сказал он шёпотом.

Она ничего не ответила. Она не знала, что можно ответить на это так, чтобы не было неправдой.

Он смотрел на неё. У него были усталые глаза человека, который не спал ночь, и спокойные — человека, который больше ничего не боится. Очки лежали на столе, на раскрытой книге. Он никогда не надевал их, когда смотрел на неё. Однажды она спросила почему, и он ответил не сразу, а ночью, сообщением, когда они уже разошлись по домам: «потому что без очков ты красивее — впрочем, ты и в очках красивая — просто без очков я вижу меньше лишнего».

Он всегда так писал. Без заглавных букв. Она знала это лучше, чем кто-либо на свете.

— Можно я допишу? — спросил он. — Десять минут.

— Допиши.

Он открыл ноутбук. Экран засветился, отразился в его зрачках бледным квадратом. Он начал набирать пароль — длинный, она насчитала больше тридцати знаков, — и она смотрела на его пальцы. Тонкие, быстрые, с обкусанным заусенцем на большом. Эти пальцы две недели назад расставляли перед ней шахматы на старой доске, где вместо белого слона стояла пробка от вина. Эти пальцы...

Не думай, сказала она себе. Не сейчас.

Экран мигнул и открылся. Он перестал набирать пароль и начал набирать текст.

Вот он, момент. Ноутбук открыт. Ключи введены. Всё, что зашифровано, сейчас — не зашифровано. Через минуту он может закрыть крышку, и тогда три года её работы, и работа сорока человек в Москве, и семь недель в Петербурге — всё это превратится в кусок алюминия с мёртвым диском внутри. Рыков сказал это вчера четыре раза. «Главное — ноутбук, Даша. Открытым. Всё остальное неважно».

Она взялась за край шарфа.

И не потянула.

Он печатал. Сосредоточенно, быстро, чуть наклонив голову, как будто прислушивался к тому, что пишет. Иногда останавливался, смотрел в стену, шевелил губами — подбирал слово. Однажды поднял на неё глаза, улыбнулся коротко и снова опустил.

В кармане её пальто завибрировал телефон. Один раз. Она не достала его. Она и так знала, что там: одно сообщение, один знак. Вопросительный.

Рыков не любил ждать.

Она подумала о Косте. О том, как два года назад, в декабре, мама позвонила ей в шесть утра и сказала только «Костя», и больше ничего не могла сказать, и они молчали в трубку минуту, две, три. Она подумала о фотографии, которую ей прислали вчера: человек на снегу, между серыми камнями, лицом вниз, и тёмное пятно под ним. Она подумала о том, что сказал он, когда она спросила про этого человека: «я никого не убивал». И о том, что так говорят все. Все до единого. За двенадцать лет службы она не слышала ни одного «да, это я».

Телефон завибрировал снова.

Даша сняла шарф.

* * *

Сорок секунд — это много. Ей всегда казалось, что сорок секунд пролетают за одну. Оказалось — нет.

Она успела сложить шарф вдвое и положить себе на колени. Успела заметить, что женщина в шерстяной кофте опять подняла глаза. Успела увидеть, как он, не переставая печатать, посмотрел на шарф у неё на коленях — и понял. Она видела, как он понял. Его пальцы на мгновение замерли над клавиатурой, а потом застучали быстрее, гораздо быстрее, как будто он хотел успеть.

Дверь распахнулась.

Их было двое, потом трое. Первый, высокий, в чёрной куртке, — тот самый, от гардероба, — оказался у стола за три шага и схватил ноутбук двумя руками, снизу, как поднос с горячим.

— Крышку не закрывать! — крикнул он, хотя крышку никто и не собирался закрывать.

Второй взял Артёма за плечо и за руку, завернул руку за спину и прижал его лицом к столу. Зелёная лампа покачнулась. Шнур дёрнулся, и лампа упала набок, стеклянный абажур ударился о край стола и треснул с тонким, почти музыкальным звуком. Мандарин скатился на пол и покатился под соседний стол, к ногам женщины в кофте.

Кто-то вскрикнул. Кто-то вскочил. Смотрительница зала — маленькая, седая, в синем халате — бежала между столами и говорила неожиданно громким голосом:

— Вы что себе позволяете?! Здесь читальный зал! Здесь читальный зал!

— Полиция, — сказал третий. — Всем оставаться на местах.

Артём не сопротивлялся. Он лежал щекой на столе, и его рука была заломлена так, что, наверное, было очень больно, но он не издал ни звука. Он смотрел на неё. Снизу вверх, сбоку, одним глазом, потому что второй был прижат к столешнице. В этом взгляде не было ни злости, ни упрёка. Он смотрел так, как будто извинялся. Как будто это он устроил весь этот беспорядок — разбитую лампу, крик смотрительницы, рассыпанные книги — и теперь ему было неловко.

Высокий в чёрной куртке стоял с открытым ноутбуком в руках и держал его экраном к себе. Потом повернулся к ней.

— Майор, это то?

Она посмотрела на экран.

Там был открыт текстовый редактор. Белая страница. Несколько абзацев. Все слова — строчными буквами. Ни одной заглавной.

Первое слово было её имя.

Не «Аня». Не то имя, под которым она семь недель жила в комнате на Девятой линии, под которым её знали хозяин ночного книжного, таксист, читающий Пруста, и старик в ушанке с томом Брокгауза. Не то имя, которое он шептал ей в темноте.

Её настоящее имя.

даша

Она прочла первую строку — и не смогла читать дальше. Буквы расплывались. Она моргнула раз, другой, но высокий уже отвернулся, уже убирал открытый ноутбук в прозрачный пакет с застёжкой, уже говорил кому-то в рацию: «Изъято. Работает. Несём».

— Майор? — переспросил он через плечо. — Это то?

— Это то, — сказала Даша.

Её голос прозвучал нормально. Это было самое странное за весь день: голос был совершенно нормальный.

Артёма подняли со стола. На щеке у него осталась красная полоса от края столешницы. Он попытался откинуть волосы с глаз, но руки уже были в наручниках за спиной, и волосы так и остались висеть. Его повели к двери. Он не оборачивался. Только у самой двери, когда его на секунду придержали, чтобы пропустить смотрительницу, он повернул голову и посмотрел на пол, туда, где под соседним столом лежал мандарин.

Женщина в шерстяной кофте наклонилась, подняла мандарин и аккуратно положила на стол — на то место, где он лежал раньше. Как будто это тоже было вещественное доказательство. Как будто его тоже нужно было сохранить.

Потом дверь закрылась.

Даша сидела за столом. Перед ней лежала разбитая лампа, его очки на раскрытой книге и мандарин. Книга была — она прочла на корешке — «История шахматной композиции». Тридцать восемь пар глаз смотрели на неё. В кармане пальто вибрировал телефон, вибрировал и вибрировал, и она знала, что это Рыков, что сейчас он скажет «молодец, Дашенька», и что ей нужно встать, выйти, спуститься по лестнице, сесть в машину и сказать «спасибо».

Она взяла его очки и сложила их. Положила себе в карман. Это было нарушение — очки тоже следовало изъять. Она это знала.

Вчера на крыше он сказал ей: «приходи сама».

Она пришла не сама.

Он знал, что так и будет, и всё равно пришёл. Он пришёл не прятаться. Он пришёл в читальный зал, где горят зелёные лампы, чтобы дописать ей письмо.

Чем это письмо кончалось, она так и не узнала. Тогда — не узнала.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Ной

Глава первая

Три года

Москва, 19 декабря 2024 года

Будильник зазвонил в пять сорок, и кот Пятница, который спал у неё в ногах, немедленно сделал вид, что его нет.

Даша полежала минуту в темноте. За окном девятого этажа было черно, как бывает в Перове только в декабре, — фонари внизу не светили, а только обозначали себя, жёлтыми точками в пустоте. Батарея под окном гудела. Пятница дышал ей в щиколотку.

Девятнадцатое декабря. Два года.

Она встала, не включая свет, натянула термобельё, старый спортивный костюм, шапку, повязала на шею серый шарф до самых глаз. На кухне выпила стакан воды. Насыпала Пятнице корм — он появился в дверях мгновенно, бесшумно, чёрно-белый, в своём вечном смокинге, и посмотрел на неё так, будто это он её разбудил, а не наоборот.

— Не смотри так, — сказала она. — Я вернусь через сорок минут.

Пятница не поверил. Он никогда не верил.

* * *

На улице было минус двенадцать. Снег скрипел под кроссовками сухо и громко, как пенопласт. Даша бежала по пустой Новогиреевской, мимо закрытых ларьков и спящих машин под белыми шапками, потом через дорогу — к парку Кусково.

Она бегала здесь каждое утро девятый год. Семь километров: вдоль Большого пруда, мимо усадьбы, по дальней аллее, где липы смыкались над головой, назад к пруду. Зимой парк был тёмный и пустой, только кое-где горели фонари, и в их свете снег казался синим. Дворец Шереметевых стоял на том берегу замёрзшего пруда, розовый днём и серый ночью, с белыми колоннами, похожий на торт, который забыли убрать в холодильник.

На первом километре она ни о чём не думала. Это было главное в беге — первый километр. Потом мысли всё равно приходили.

Два года назад, девятнадцатого декабря, мама позвонила ей в шесть утра. Даша как раз завязывала кроссовки в прихожей. Она взяла трубку и сказала «мам, я на пробежку, перезвоню», а мама сказала «Костя». И больше ничего. Они молчали минуту, две, три. Даша сидела на полу в прихожей, с одним завязанным шнурком и одним развязанным, и слушала, как мама дышит в трубку. Потом мама сказала: «Утром. Соседи нашли. В подъезде». И положила трубку.

Косте было двадцать пять. Он работал в Туле в автосервисе, играл на гитаре в группе, которая называлась «Сухой закон» и выступала два раза в год в кафе на Советской. Он был весёлый, лохматый, вечно в долгах и вечно с новой девушкой. Даша не видела его четыре месяца до того утра. Она всё собиралась приехать.

Вещество, которое нашли у него в крови, было синтетическое. В кармане куртки лежала пустая упаковка — маленький пакетик с застёжкой, такие продают в любом хозяйственном. В телефоне нашли переписку. Он купил это через «Пристань».

Даша узнала об этом через неделю. К тому моменту она одиннадцать месяцев вела дело «Ковчега».

На четвёртом километре, у дальнего конца пруда, она остановилась, оперлась руками о колени и долго стояла так, хватая ртом холодный воздух. Потом выпрямилась и побежала назад.

* * *

В отделе в половине девятого было уже людно и душно. Сухов сидел за своим столом в углу, у окна, в окружении трёх мониторов, и лузгал семечки из бумажного кулька. Шелуху он складывал в чашку с отбитой ручкой, на которой было написано «Лучший сотрудник месяца». Чашку ему подарили в шутку пять лет назад, и он ею гордился.

— Воронцова, — сказал он, не оборачиваясь. — Доброе утро. Семечки будешь?

— Не буду.

— Зря. В них магний.

Ваня Крюков, старший лейтенант, двадцать семь лет, румяный, как с мороза даже летом, сидел на краю стола и читал что-то в телефоне.

— Даш, видела? — Он поднял телефон экраном к ней. — Опять про «Гидру» пишут. Третья неделя пошла, а всё не успокоятся. Пожизненное. Организатору. Представляешь? Пожизненное.

— Видела.

— Нашему тоже дадут, — сказал Сухов, сплёвывая шелуху. — Когда поймаем.

— Если поймаем, — сказал Ваня.

— Когда, Ванюша. Когда. У нас Воронцова. Воронцова всех ловит.

Даша не ответила. Она прошла к своему столу, повесила пальто на спинку стула и села.

На её столе было чисто — она не выносила беспорядка. Компьютер, лампа, стакан с карандашами, папка. Толстая серая папка с наклейкой, на которой её почерком было написано одно слово:

НОЙ

Три года. Почти ровно три года — дело «Ковчега» ей передали в январе двадцать второго.

Тогда «Ковчег» был ещё маленький. Скрытая сеть, одна из многих, — но странная. Её создатель называл себя Ной, и в первом же письме, которое он разослал в апреле девятнадцатого, было сказано, для чего она. Для тех, кого ищут. Для журналистов и их источников. Для женщин, которые бегут от мужей. Для людей, которым нужно исчезнуть. «Тихая комната» — так Ной это называл. Там не было имён, адресов и лиц, а были люди, которые помогали: кто-то возил, кто-то пускал пожить, кто-то давал юридические советы. Даша читала переписку тихой комнаты — те её клочки, которые удавалось достать, — и иногда ей становилось не по себе. Это было похоже на подпольную железную дорогу, по которой когда-то вывозили беглых рабов. Только вывозили теперь женщин из Самары и Нальчика.

А потом, осенью двадцать первого, внутри «Ковчега» открылась «Пристань».

Рынок. Сначала маленький и стыдливый, с травой и подделанными справками. Потом — большой. Через год на «Пристани» было три тысячи витрин и двести тысяч покупателей, и продавали там всё, что продают в таких местах. «Ковчег» стали называть так, как называют его теперь в газетах: «ковчег, в который пустили всех зверей». А Ноя — «русским Ульбрихтом», хотя Ульбрихт, в отличие от Ноя, давно сидел.

Ноя никто не видел. Никто не знал, сколько ему лет, где он живёт и кто он. За три года Даша задержала двух курьеров «Пристани», одного модератора и одного продавца, который держал витрину из гаража в Подольске. Никто из них Ноя не знал. Один раз, весной двадцать третьего, ей показалось, что она его нашла: программист из Новосибирска, тридцать один год, совпадение по времени, совпадение по месту. Она приехала с группой в шесть утра. Программист открыл дверь в трусах, увидел автоматы и заплакал. Он оказался не тем. Совпадения оказались совпадениями. Рыков потом месяц разгребал жалобы и ни разу её не упрекнул.

С тех пор она не называла фамилий, пока не была уверена.

Даша открыла нижний ящик стола. Там, под старыми рапортами, лежали несколько листов, сколотых скрепкой. Распечатка. Первое письмо Ноя — то самое, апрельское, девятнадцатого года. Она распечатала его в первую неделю работы над делом и с тех пор перечитывала так часто, что знала наизусть.

это тихая комната

здесь нет имен, адресов и лиц — здесь никто не спросит, кто вы и откуда — сюда можно прийти, если вас ищут те, от кого нужно прятаться: муж, который находит вас в третьем городе подряд, начальник, который узнал, что вы написали правду, люди, которые считают, что знают, как вам жить

я не обещаю, что здесь вас никто не найдет — я обещаю, что сделаю для этого все, что умею

правил три — не причинять вреда — не выдавать других — не врать тем, кто пришел за помощью

впрочем, иногда человеку больше всего нужно, чтобы его нашли — тогда тоже пишите сюда — найдем

—н.

Под распечаткой лежал ещё один документ. Её собственный. Двенадцать страниц, которые в отделе называли «Дашин профиль», а она сама — «портрет».

За три года она прочла всё, что Ной написал в «Ковчеге» и что удалось достать. Объявления, правила, ответы на вопросы, споры на форуме, редкие и короткие личные сообщения, перехваченные у задержанных. Около сорока тысяч слов. Она прогнала их через программу, которую ей помог настроить Сухов, и составила частотный словарь — какие слова Ной любит, какие не употребляет никогда, как строит фразы, где ставит запятые. Получился портрет человека, которого она не видела.

Ной пишет только строчными буквами. Всегда. Даже имена, даже названия городов.

Ной ставит тире там, где другие ставят точку. В конце сообщения точки не ставит вообще.

Ной любит слово «впрочем». Сорок три раза на сорок тысяч слов — много для слова, которое в обычной переписке почти не встречается.

Ной подписывается «—н.». Тире, строчная буква, точка. Единственная точка, которую он себе позволяет.

И Ной никогда не пишет букву «ё». Ни разу. Ни в «ещё», ни в «всё», ни в «её». За шесть лет — ни одного раза.

Даша считала это самым важным. Люди, которые пишут без заглавных, встречаются часто. Люди, которые никогда не пишут «ё», — ещё чаще. Но человек, который за сорок тысяч слов ни разу не ошибся, ни разу не сбился, ни разу не поставил точку в конце и ни разу не написал заглавную букву, — это был человек с очень сильной привычкой. Или с очень сильной волей. Она так и не решила, что из двух.

— Воронцова, — сказал Сухов из своего угла. — Тебя Игорь Семёнович просил. Как придёшь.

* * *

Кабинет Рыкова был в конце коридора. Портрет на стене, флаг в углу, фикус на подоконнике, который Рыков поливал сам, из чайника, и не доверял никому. На столе — аккуратные стопки бумаг, настольная лампа с зелёным абажуром, очки на шнурке и перьевая ручка в открытом футляре.

Рыков сидел над её рапортом и правил его.

Он поднял голову, когда она вошла, снял очки — они повисли на шнурке у него на груди — и показал ей на стул. Ему было пятьдесят восемь. Седой ёжик, тяжёлые плечи, лицо, которое кажется сердитым, пока он не улыбнётся. Когда он улыбался, лицо собиралось в добрые морщины, и тогда становилось видно, что он, в сущности, похож на большого старого пса.

— Садись, Дашенька.

Она села. Он снова надел очки и вернулся к рапорту. Ручка двигалась по бумаге. Даша видела, что он делает: он ставил точки над «ё». В каждом «её», в каждом «ещё», в каждом «всё», где она их не поставила. Аккуратно, по две точки, синими чернилами.

— Ё, Воронцова, — сказал он, не поднимая головы, — это буква. А не украшение. Сколько раз говорить.

— Двенадцать лет говорите, Игорь Семёнович.

— И ещё двенадцать буду. — Он поставил последнюю пару точек, закрыл ручку колпачком и положил в футляр. — Мама твоя меня бы поддержала.

— Мама вас всегда поддерживает.

Ручка была старая, тяжёлая, «Паркер» с потёртым золотым пером. Даша знала её всю жизнь. Её отец подарил эту ручку Рыкову в девяносто шестом году, на тридцатилетие, — купил в Москве, на Тверской, за какие-то сумасшедшие для тульского опера деньги. Рыков тогда был ещё капитаном, и они с отцом были напарниками в тульском угрозыске. Она помнила, как отец заворачивал коробку в газету, потому что подарочной бумаги дома не нашлось.

Через тринадцать лет, в две тысячи девятом, отца застрелили при задержании в посёлке под Тулой. Рыков держал его голову у себя на коленях, пока ехала скорая. Скорая ехала сорок минут.

Через четыре года Рыков, уже подполковник и уже в Москве, взял Дашу к себе в отдел. Сказал: «Я Андрею обещал». И больше никогда об этом не говорил.

— Я помню, какое сегодня число, — сказал Рыков.

— Я знаю.

— Мама как?

— Не знаю. Позвоню вечером.

Он кивнул и некоторое время молчал. Потом взял со стола тонкую прозрачную папку и положил перед ней.

— Сухов кое-что вытащил. Посмотри.

В папке был один лист. Таблица, несколько строчек. Дата, время, адрес.

14.11.2024, 02:41. Идентификатор сессии — администратор «Ной». Подключение без анонимизации. Точка доступа — гостевая беспроводная сеть, владелец — ИП Ковалёв Б.Л., книжный магазин «Остров», Санкт-Петербург, В.О., Средний пр.

Даша прочла три раза. Потом подняла глаза.

— Он вышел в сеть открыто?

— Один раз. Четыре минуты. Видимо, торопился. С телефона, через гостевой вайфай книжного. Магазин круглосуточный. В два сорок ночи.

— Ной никогда не ошибается.

— Все ошибаются, Дашенька. Один раз. — Рыков снял очки и потёр переносицу. — Одного раза достаточно.

— Это было четырнадцатого ноября. Больше месяца назад. Почему мне только сейчас?

— Проверяли. Сухов проверял, я проверял. Не хотел тебя дёргать впустую. После Новосибирска, ты понимаешь. — Он сказал это мягко, но она всё равно почувствовала, как у неё горят уши. — Магазин маленький, в подвале. Ночью там сидит человек десять-пятнадцать. Постоянные. Он — один из них. Или был один раз и больше не придёт. Это я не знаю.

— Придёт, — сказала Даша. — Если он ходит в книжный в два часа ночи, он придёт.

— Вот и я так думаю.

Он откинулся на стуле и посмотрел на неё поверх очков.

— Поедешь сама. Под легендой. Месяц, два — сколько нужно. Я договорюсь с питерскими, но работать будешь одна, без их людей. Не хочу, чтобы кто-то спугнул. Связь со мной напрямую. Техника — через «Выходной», как обычно.

«Выходным» в отделе называли служебный узел, через который они три года заходили в «Ковчег» под чужими именами. Сухов настроил его в двадцать первом году, в воскресенье, — отсюда и название. У Даши там был свой профиль, «тамбовчанин», покупатель, который за три года ни разу ничего не купил, но очень много спрашивал.

— Легенда? — спросила она.

— Это я уже подумал. — Рыков улыбнулся, и лицо его собралось в морщины. — Ты же у нас недоучившийся архивист. Три курса Историко-архивного. Будешь реставратор бумаги. Приехала из Москвы, работаешь по частному заказу, книжки клеишь. В книжном по ночам сидишь, потому что днём мастерская, а ночью бессонница. Нормально?

— Нормально.

— Я тебе даже книжку достал. — Он открыл ящик стола и достал что-то, завёрнутое в старую газету. Развернул. Это был толстый том в разбитом кожаном переплёте, с отставшим корешком и бурыми пятнами на обрезе. — «Вестник Европы». Тысяча восемьсот семьдесят четвёртый год. Знакомая в Ленинке отдала, на списание шла. Клей её там, сколько хочешь, всё равно не жилец.