Доктрина Трампа. Нефть, пошлины, проливы — и что это значит для России

Но это же делает любые договорённости хрупкими. То, что обещано по телефону, может быть пересмотрено следующим постом. То, что согласовано с президентом, может быть заблокировано судом, Конгрессом или просто забыто. А главное — через два с небольшим года в Белом доме будет другой человек, который может не признать ничего из того, что обещал предшественник.

Власть одного телефона быстра. Но построенное на ней стоит ровно столько, сколько стоит один разговор.

Чтобы понять, почему этот стиль вообще нашёл отклик у американских избирателей — почему они в 2016 году, а потом снова в 2024-м проголосовали за человека, который предлагал так резко изменить роль Америки в мире, — нужно вернуться назад. К моменту, когда Америка стала единственной сверхдержавой и пообещала миру новый порядок.

Глава четвёртая

Обещание, которое стало обязательством

Одиннадцатого сентября 1990 года — ровно за одиннадцать лет до того дня, который потом навсегда изменит Америку, — президент Джордж Буш-старший выступил перед совместным заседанием обеих палат Конгресса. За месяц до этого Ирак Саддама Хусейна захватил Кувейт. Америка собирала международную коалицию, чтобы освободить эмират.

В этой речи Буш произнёс слова, ставшие знаменитыми: «новый мировой порядок». Он говорил о мире, в котором после окончания холодной войны нации смогут сотрудничать, где верховенство права заменит закон джунглей, где агрессия не будет оставаться безнаказанной. Мир, в котором сильный будет уважать права слабого.

Сегодня эту речь любят цитировать сторонники теорий заговора, приписывая ей тайный план уничтожения национальных государств. Ничего подобного в ней нет — это речь о международном сотрудничестве после холодной войны. Но она важна по другой причине. Она зафиксировала обещание, которое Америка дала миру в момент своего наивысшего могущества.

* * *

Через год, в декабре 1991-го, Советский Союз прекратил существование. Соединённые Штаты остались единственной сверхдержавой. Ни одна страна в истории не обладала таким превосходством: самая большая экономика, самая сильная армия, самая привлекательная культура, самая глубокая финансовая система, союзники на всех континентах.

Когда исчезает равный соперник, собственный способ устройства мира легко принять за естественный ход вещей. То, что вчера было политической программой, начинает выглядеть здравым смыслом. Американский политолог Фрэнсис Фукуяма в 1989 году написал знаменитую статью «Конец истории?» — о том, что либеральная демократия и рыночная экономика окончательно победили и дальше спорить не о чем.

В таком мире государствам предлагали не столько победить соседа, сколько найти своё место в общей цепочке. Один добывает сырьё, другой производит детали, третий собирает готовое изделие, четвёртый выдаёт кредит и страхует перевозку. На бумаге каждый занимается тем, что у него получается лучше всего. Покупатель получает более дешёвую вещь, производитель — больший рынок, инвестор — более высокую доходность.

Выгоды этого устройства были реальными. Было бы нечестно изображать тридцать лет глобализации одним лишь обманом. Сотни миллионов людей в Китае, Индии, Юго-Восточной Азии вышли из бедности. Товары подешевели. Технологии распространились по всему миру. Люди получили доступ к знаниям, лекарствам, связи.

* * *

Но вместе с эффективностью росла зависимость. И она оказывалась незаметной именно потому, что система долго работала хорошо.

Завод мог перестать держать запас деталей: поставщик привезёт вовремя. Страна могла не строить дополнительную электростанцию: энергию выгоднее купить у соседа. Правительство могло откладывать неприятные решения: кредиторы пока готовы финансировать дефицит. Каждое действие выглядело разумным внутри устойчивой среды. Если же среда менялась, совокупность разумных решений превращалась в общую уязвимость.

Представьте город, который ради экономии оставил один мост через реку. В обычное время это удачное решение: меньше расходов, проще обслуживание. После повреждения моста выясняется, что сэкономили не на лишнем сооружении, а на запасном выходе. Глобальная экономика во многих местах пошла по тому же пути. Она научилась уменьшать стоимость повседневной работы — и почти перестала учитывать стоимость редкого, но большого сбоя.

Весной 2026 года, когда закрылся Ормузский пролив, мир узнал, сколько стоит этот сбой.

* * *

Для Америки новый порядок означал не только преимущества, но и ожидания. От неё ждали открытого рынка, доступной валюты, военной защиты, участия в урегулировании каждого кризиса — от Балкан до Корейского полуострова. Далеко не все эти ожидания были записаны в договорах. Многие существовали как политическая привычка: когда в мире возникала большая проблема, в конце концов все смотрели на Вашингтон.

Привычка постепенно становится обязательством. Если помощь приходит много раз подряд, её перестают воспринимать как выбор. И однажды государство, привыкшее решать, обнаруживает, что от него уже требуют.

Америка провела двадцать лет в войнах в Афганистане и Ираке. Потратила, по подсчётам исследователей из Брауновского университета, больше восьми триллионов долларов на войны после 2001 года. Потеряла тысячи солдат. Вышла из Афганистана в августе 2021 года — в хаосе, под кадры людей, цепляющихся за шасси взлетающего самолёта в кабульском аэропорту.

Многие американцы задали себе вопрос: ради чего?

* * *

В этом и заключён исходный конфликт, из которого выросла доктрина Трампа. Америка считает себя владельцем мировой системы — но всё чаще ощущает себя её обслуживающим персоналом. Союзники считают себя участниками общего дела — но слышат из Вашингтона, что слишком дёшево пользуются американскими возможностями. Обе стороны могут привести убедительные примеры.

Спор идёт не об одном конкретном счёте. Он идёт о том, кто имеет право устанавливать цену принадлежности к порядку.

Трамп дал на этот вопрос простой ответ: цену устанавливает тот, кто охраняет. А если клиент не согласен — пусть ищет другого охранника.

Но прежде чем говорить о том, как этот ответ работает в мировой политике, нужно понять, почему он так убедительно прозвучал для самих американцев. Для этого придётся поехать в один маленький город на Среднем Западе.

Глава пятая

Дешёвая вещь и дорогой город

Двадцать пятого июля 2017 года, через полгода после первой инаугурации, Трамп выступал на митинге в Янгстауне, штат Огайо. Это был классический город «ржавого пояса»: когда-то здесь работали сталелитейные заводы, дававшие работу десяткам тысяч людей. В 1977 году, в «Чёрный понедельник», как его здесь до сих пор называют, закрылся крупнейший из них. За следующие годы город потерял больше половины населения.

Трамп обратился к толпе с обещанием, которое потом будут много раз цитировать. Рабочие места возвращаются, сказал он. Не уезжайте. Не продавайте свои дома.

В двадцати милях от Янгстауна, в городке Лордстаун, стоял огромный автомобильный завод General Motors. В лучшие годы на нём работали больше десяти тысяч человек. Шестого марта 2019 года с его конвейера сошёл последний автомобиль. Завод закрыли. Компания объяснила: спрос на небольшие седаны упал, производство нерентабельно.

Трамп был в ярости. Он писал в социальных сетях, требовал от GM открыть завод снова, критиковал руководство компании. Завод потом продали стартапу, который собирался делать там электрические пикапы. Стартап обанкротился в 2023 году.

Обещание «не продавайте дома» оказалось труднее выполнить, чем произнести.

* * *

Разговор о деиндустриализации часто начинается с большой статистики и слишком быстро превращается в мораль. Будто одна нация разучилась работать, а другая стала трудолюбивой. Такое объяснение эффектно, но почти ничего не объясняет. Производство перемещают решения компаний, стоимость капитала, торговые правила, доступ к кадрам и технологиям. Люди просто приспосабливаются к тому, как устроены стимулы.

Представьте предприятие, которое выпускает бытовую технику. Его руководству предлагают перенести часть сборки туда, где ниже издержки. Для компании это может означать выживание в конкурентной борьбе. Для покупателя — более низкую цену. Для акционера — доход. Для города, где закрывают цех, расчёт выглядит совсем иначе. Город теряет не только рабочие места. Сокращаются заказы у перевозчика, выручка у кафе напротив проходной, доходы местного бюджета, набор в профессиональное училище.

В бухгалтерской отчётности компании этих потерь нет. Они возникают за её пределами. Но для жителей границы компании не совпадают с границами жизни. Если семья вынуждена уезжать, ей мало помогает объяснение, что национальная экономика в целом выиграла от более эффективного распределения ресурсов.

Экономисты Дэвид Отор, Дэвид Дорн и Гордон Хэнсон подробно изучили, что случилось с американскими регионами после того, как Китай вошёл во Всемирную торговую организацию в 2001 году. Они назвали это «китайским шоком». Их вывод: в местах, где работали заводы, конкурировавшие с китайским импортом, рабочие места исчезали, зарплаты падали, и — главное — люди не переезжали и не находили новой работы так быстро, как предсказывала экономическая теория. Потери оказались глубже и длительнее, чем кто-либо ожидал. По их оценкам, с 1999 по 2011 год американская промышленность потеряла из-за китайского импорта около миллиона рабочих мест, а с учётом смежных отраслей — до двух с лишним миллионов.

* * *

Так возникает политический разрыв между потребителем и гражданином. Как потребитель человек рад дешёвой покупке. Как гражданин он хочет, чтобы рядом была работа, школа и понятное будущее. Международная торговля способна улучшать первое, одновременно разрушая второе в отдельных местах. Если государство не помогает этим местам перестроиться, противоречие накапливается годами.

Сторонник свободной торговли скажет: закрывшееся производство надо заменить более современным. В принципе он прав. Но между закрытием старого цеха и появлением новой отрасли могут пройти годы. Переучивание требует денег, здоровья, времени и возможности переехать. Когда экономисты говорят о «мобильности труда», за их формулой стоит человек, которому нужно продать дом, который никто не хочет покупать, и объяснить детям, почему они меняют школу.

Трамп обратился именно к этому опыту. Его политическая сила не сводится к пошлинам или лозунгам. Он вернул в публичный разговор вопрос, который в победной версии глобализации звучал неприлично: кому принадлежит выигрыш от эффективности — и кто оплачивает переход?

* * *

Однако обещание вернуть завод не решает проблему автоматически. И история Лордстауна это хорошо показывает.

Современное предприятие выпускает гораздо больше продукции с гораздо меньшим числом работников. Даже когда заводы возвращаются в Америку, они приводят с собой роботов, а не десять тысяч рабочих. Дорогой протекционизм способен защитить не инновацию, а неэффективного производителя. Пошлина на деталь может помочь её местному изготовителю — и одновременно ухудшить положение завода, который использует эту деталь в готовом изделии. Когда в 2018 году Трамп ввёл пошлины на импортную сталь, американские сталелитейщики выиграли. А американские производители автомобилей, бытовой техники и строительных конструкций, покупающие сталь, стали платить за неё больше.

Здесь обнаруживается первое испытание доктрины. Если цель — восстановить благополучие американских городов, недостаточно поднять стоимость импорта. Нужны инженерные школы, доступное электричество, дороги, быстрые разрешения на строительство, возможность для небольших компаний расти рядом с крупными. Граница может изменить цену товара. Она не создаёт квалифицированного сварщика одним указом.

Поэтому главная конкуренция в американской политике идёт между двумя обещаниями. Одно говорит: мы защитим вас от внешнего рынка. Другое: мы дадим вам способность работать в мире, где конкуренция никуда не исчезнет. Первое звучит быстрее и громче. Второе приносит результат медленнее и требует больше дисциплины.

Трамп умеет сделать закрытый завод национальным символом. Но символу потом приходится стать действующим предприятием. И рабочего у проходной будет интересовать не то, насколько громко президент спорил с иностранными лидерами. Его будут интересовать смена, зарплата и следующий заказ.

Но завод — это не только станки. Это люди, которые на нём работают. И здесь доктрина упирается в самую эмоциональную тему американской политики.

Глава шестая

Стена и рабочие руки

Если спросить американского избирателя, голосовавшего за Трампа, что для него главное, многие назовут не пошлины и не Гренландию. Они назовут границу. Лозунг «Постройте стену» звучал на митингах Трампа с 2015 года громче любого другого.

В первый же день второго срока Трамп объявил чрезвычайное положение на южной границе, отправил туда войска и приостановил приём беженцев. Администрация пообещала крупнейшую в истории Америки программу депортаций. На охрану границы и депортации бюджетный закон 2025 года выделил десятки миллиардов долларов.

Нелегальных пересечений границы стало гораздо меньше — это признавали даже критики администрации. Для сторонников Трампа это была одна из главных побед второго срока.

* * *

Но у стены, как и у пошлин, есть экономическая сторона. И она интересна для понимания всей доктрины.

Американская экономика десятилетиями опиралась на труд мигрантов — легальных и нелегальных. Они собирают урожай в Калифорнии и Флориде, строят дома в Техасе и Аризоне, работают на мясокомбинатах в Айове, ухаживают за стариками в домах престарелых по всей стране. По различным оценкам, в Америке живут около одиннадцати-двенадцати миллионов нелегальных мигрантов, и большинство из них работает.

Когда начались облавы и депортации, фермеры и строители заговорили о нехватке рабочих рук. Некоторые хозяйства не могли вовремя собрать урожай. Строительные компании жаловались, что не могут найти людей. Сам Трамп в какой-то момент признал, что облавы на фермах и в гостиницах наносят ущерб бизнесу, — и затем администрация несколько раз меняла подход.

* * *

А на другом конце спектра — высококвалифицированные мигранты. В сентябре 2025 года Трамп подписал указ, установивший плату в сто тысяч долларов за новые рабочие визы H-1B — те самые, по которым в Америку приезжают программисты и инженеры, прежде всего из Индии и Китая. Это была победа популистского крыла коалиции над технологическим. Кремниевая долина была недовольна: её компании десятилетиями строили своё превосходство на лучших мозгах со всего мира.

Конфликт между предпринимателем, которому нужны специалисты со всего мира, и избирателем, который хочет сократить иммиграцию, — один из главных внутри коалиции Трампа. Мы ещё вернёмся к нему в главе о технате. Он решается то в одну, то в другую сторону.

* * *

Здесь доктрина Трампа снова сталкивается с собственным противоречием.

С одной стороны, она обещает вернуть в Америку заводы и производство. Для заводов нужны рабочие руки — много рабочих рук. Безработица в Америке в 2025 году была низкой, около четырёх процентов. Население стареет: каждый день на пенсию уходят тысячи представителей поколения беби-бумеров. Кто будет работать на новых заводах?

С другой стороны, она сокращает приток новых работников. Американская рождаемость — около 1,6 ребёнка на женщину, ниже уровня воспроизводства. Без мигрантов население Америки начнёт стареть так же быстро, как в Европе и Японии.

В этом одна из самых недооценённых сильных сторон прежней Америки: она была страной, куда хотели приехать. Молодые, амбициозные, образованные люди со всего мира. Именно это делало её демографически моложе всех конкурентов — Европы, Японии, Китая, России.

* * *

Для России этот сюжет особенно интересен, потому что она сталкивается с той же дилеммой в собственной версии.

Российская экономика после 2022 года испытывает острую нехватку рабочих рук. Безработица опустилась до исторических минимумов, ниже трёх процентов. Население стареет, рождаемость низкая. И одновременно в российском обществе идёт свой спор о миграции — о том, сколько приезжих нужно экономике, как их интегрировать, как сохранить общественное согласие.

Это тот же спор, что и в Америке, и он нигде не решается просто. Стена может защитить от одних проблем — и создать другие. Открытая дверь может принести рабочих — и вызвать напряжение. Настоящий вопрос не в том, строить ли стену или открывать дверь, а в том, какие правила позволяют стране получать тех людей, которые ей нужны, и делать их своими.

Крепость, в которой некому работать, остаётся просто красивыми стенами.

Но главную ставку Трамп сделал не на стену. Во второй срок он решил проверить свою теорию о возвращении заводов в масштабе, которого мир не видел почти сто лет. Он выбрал для этого солнечный весенний день и назвал его Днём освобождения.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПОШЛИНЫ

Можно ли вернуть заводы указом — и кто за это заплатит

Глава седьмая

День освобождения

Второго апреля 2025 года, во второй половине дня, Дональд Трамп вышел в Розовый сад Белого дома. В руках у него был большой картонный плакат — таблица с названиями стран и цифрами. Он назвал этот день Днём освобождения.

Он объявил, что Америка вводит базовую пошлину в десять процентов почти на весь импорт из всех стран мира. А для десятков торговых партнёров — дополнительные, «взаимные» пошлины, рассчитанные по формуле, которую экономисты потом долго разбирали и критиковали. Для Китая, Вьетнама, Камбоджи, Евросоюза, Японии, Южной Кореи, Тайваня цифры в таблице были двузначными. Некоторые приближались к пятидесяти процентам.

Такого не делал ни один американский президент со времён закона Смута — Хоули 1930 года, который, по мнению многих историков, углубил Великую депрессию.

* * *

Реакция рынков была мгновенной. За два торговых дня, третьего и четвёртого апреля, американский фондовый индекс S&P 500 упал примерно на десять процентов. С мировых бирж испарились триллионы долларов. Нефть подешевела: рынок ждал глобальной рецессии.

Но самое интересное случилось чуть позже, и заметили это немногие. Упали не только акции. Стали падать и американские государственные облигации — главный «безопасный актив» мира, в который деньги обычно бегут во время любой паники. Доходность десятилетних облигаций, которая в кризис обычно снижается, начала резко расти. Доллар слабел.

Для людей, понимающих, как устроена мировая финансовая система, это был тревожный сигнал. Если в панике инвесторы продают не только рискованные активы, но и американские облигации, значит, они начинают сомневаться в самом центре системы. Это была первая, пусть небольшая, трещина в том, что мы в первой главе назвали главной выгодой Америки от мирового порядка.

Девятого апреля Трамп объявил девяностодневную паузу для большинства «взаимных» пошлин — оставив базовые десять процентов и резко повысив пошлины для Китая. Объясняя решение журналистам, он сказал, что люди «немного занервничали». И добавил, что следил за рынком облигаций.

* * *

Было ли это поражением? Сторонники Трампа говорили: нет, это была тактика. Максимальное требование, затем пауза, затем переговоры. Как в «Искусстве заключать сделки». И действительно, в следующие месяцы многие страны подписали с Америкой торговые соглашения, в которых шли на уступки: снижали собственные пошлины, обещали инвестиции в американскую промышленность, закупки американских энергоносителей и оружия.

Критики говорили: да, это было поражение. Президент столкнулся с единственной силой, которую не может запугать, — с рынком облигаций, от которого зависит способность американского правительства занимать деньги. И отступил.

Мне кажется, правы и те и другие. Метод сработал в том смысле, что выбил уступки. И метод показал свой предел: у доктрины Трампа есть внешний ограничитель, который не подчиняется ни угрозам, ни харизме. Это доверие к американскому долгу.

* * *

Посмотрим, что пошлины сделали за следующий год.

Доходы казны от пошлин выросли многократно — до сотен миллиардов долларов в год. Трамп много раз говорил об этом как о доказательстве успеха: иностранцы платят Америке.

Но кто на самом деле платит пошлину? Формально — американский импортёр, который ввозит товар. Дальше он решает, что с этой суммой делать. Может снизить собственную прибыль. Может потребовать скидку у иностранного поставщика. А может переложить на покупателя — поднять цену в магазине. Большинство экономических исследований, изучавших пошлины первого срока Трампа, пришли к выводу, что их в основном оплачивали американские компании и потребители. С пошлинами второго срока картина была похожей: часть взяли на себя иностранные производители, часть — американские компании, часть — покупатели.

Вернулись ли заводы? Некоторые компании объявили о крупных инвестициях в производство в Америке — особенно в полупроводниках, фармацевтике, автомобилестроении. Но строительство завода занимает годы, а объявление — один день. К осени 2026 года отличить реальные стройки от пресс-релизов было ещё трудно.

А потом случилось событие, которое изменило всю картину. В феврале 2026 года в дело вмешался Верховный суд.

* * *

Прежде чем говорить о суде, скажу главное, что показал День освобождения.

Пошлина — это налог. Её платят внутри страны, даже если она называется «взаимной». Она может быть полезным инструментом: защитить стратегическую отрасль, выбить уступку на переговорах, дать время молодой промышленности встать на ноги. Но она не бесплатна. И она не может заменить то, о чём мы говорили в прошлой главе: инженеров, электростанции, дороги, дешёвый капитал для строительства.

Трамп поставил на то, что угроза закрыть самый большой рынок мира заставит всех остальных играть по американским правилам. Отчасти он оказался прав: многие пошли на уступки. Но он недооценил, что в американской системе есть сдержки, которые ограничивают даже президента. Первым таким ограничителем оказался рынок. Вторым — суд.

Глава восьмая

Сто сорок пять процентов

Через неделю после Дня освобождения торговая война с Китаем достигла уровня, который экономисты называли абсурдным. Америка поднимала пошлины на китайские товары, Китай отвечал симметрично, и за несколько дней ставки выросли до ста двадцати пяти процентов с китайской стороны и ста сорока пяти — с американской.

Сто сорок пять процентов. При такой пошлине китайская игрушка, стоившая на границе десять долларов, для американского импортёра стоила бы двадцать четыре с половиной. Торговля между двумя крупнейшими экономиками мира — больше полутриллиона долларов в год — фактически остановилась. Контейнеровозы, шедшие из Шанхая в Лос-Анджелес, разворачивались. Американские розничные сети предупреждали, что к лету полки могут опустеть.

Это продолжалось чуть больше месяца. Двенадцатого мая 2025 года в Женеве делегации двух стран договорились о перемирии: Америка снизила пошлины до тридцати процентов, Китай — до десяти. На девяносто дней, с последующими продлениями.

* * *

Этот эпизод многое говорит о пределах доктрины Трампа. Потому что Китай — единственная страна, которая ответила Америке тем же. И выяснилось, что у него есть свои рычаги.

Первый рычаг — масштаб. Китай производит около трети мировой промышленной продукции. Многие товары на американских полках просто некем быстро заменить.

Второй — сельское хозяйство. Китай был крупнейшим покупателем американских соевых бобов. В 2025 году китайские закупщики почти прекратили их покупать, переключившись на Бразилию и Аргентину. Американские фермеры — одна из самых верных групп избирателей Трампа — оказались первыми жертвами торговой войны. Правительству пришлось выделять им компенсации, как и в первый срок.

Третий, и самый мощный рычаг — редкоземельные металлы. В октябре 2025 года Китай ввёл новые ограничения на их экспорт. Без них не сделать ни электромобиль, ни истребитель, ни смартфон. Китай контролирует около девяноста процентов мировой переработки этих металлов.

Тридцатого октября 2025 года в корейском Пусане Трамп и председатель КНР Си Цзиньпин встретились лично. Китай на год приостановил новые ограничения на редкие металлы и пообещал возобновить закупки американской сои. Америка снизила часть пошлин. Обе стороны объявили о победе.

* * *

Что показывает эта история?

Прежде всего — что метод застройщика работает против того, у кого нет рычагов, и гораздо хуже работает против того, у кого они есть. Мексика, зависящая от американского рынка на восемьдесят процентов своего экспорта, уступила быстро. Китай, у которого есть собственные незаменимые позиции, ответил ударом на удар — и получил перемирие на равных условиях.