Проклятие для инквизитора

Леся Шу

Проклятие для инквизитора

Глава 1

Глава 1. Костер пахнет не дымом

Костер пахнет не дымом.

Я всегда думала, что будет дым — ну, знаете, как в книгах: горький, терпкий, с ноткой романтики. А на самом деле все оказалось гораздо прозаичнее. Мокрой соломой. Потом. Чужим страхом, который висит в воздухе плотным облаком и липнет к коже, как паутина.

И — совсем чуть-чуть — лавандой.

Лаванда была моя. Я вплела ее в косу утром, когда меня еще не поймали. Глупо, конечно. Но если уж тебя ведут на костер, хочется хотя бы пахнуть прилично.

— Ведьма! — заорал кто-то из толпы. — Ведьма! Сжечь ее!

Я повернула голову. Кричал мужик в кожаном фартуке, с лицом, красным от натуги. Наверное, кузнец. Или мясник. В общем, кто-то, кто всю жизнь бьет молотком по чему-то твердому и теперь наконец дорвался до зрелища.

— Оригинально, — сказала я вслух. — А то я не знала.

Телега подо мной скрипнула. Я сидела на соломе, со связанными за спиной руками, в одной рубахе — платье с меня содрали еще в застенке, — и смотрела на площадь, которая должна была стать моим последним зрелищем.

Площадь была большая. Каменная. С трибунами. В центре — столб, обложенный хворостом, и вокруг него — стража в черных плащах с серебряной вышивкой. Герб Инквизиции: меч, пронзающий змею. Красиво, ничего не скажешь. Со вкусом.

Я знала этот герб слишком хорошо. Он снился мне последние три недели — с тех пор, как меня взяли.

— Лия Вельская, — прочитал с помоста человек в мантии. Голос у него был ровный, поставленный, как у проповедника. — Обвиняетесь в незаконном использовании магии, в сговоре с темными силами, в покушении на жизнь его преосвященства великого инквизитора Адриана Корва. Признаете ли вы себя виновной?

Толпа затихла. Все смотрели на меня.

Я могла сказать «нет». Могла сказать «да». Могла сказать что-нибудь пафосное, вроде «я не ведьма, я просто женщина, которая умеет то, чего вы боитесь». Но я уже три недели провела в застенках Инквизиции, где мне задавали те же вопросы с пристрастием, и знала: тут не работает ни то, ни другое, ни третье.

Поэтому я улыбнулась.

— А что, если я скажу «да», вы меня отпустите?

По толпе прокатился гул. Человек в мантии побагровел.

— Насмехаетесь над судом, — сказал он. — Что ж. Это только усугубляет.

— Да ладно, — я подалась вперед, насколько позволяли веревки. — Вы же все равно собираетесь меня сжечь. Какая разница, что я скажу? Хоть станцуйте на моей могиле, мне уже будет все равно.

— Ведьма, — выдохнул кто-то рядом. — Настоящая ведьма.

Я не стала спорить.

Ведьма я и была. Только не той, о которой они думали. Не злой колдуньей из страшных сказок, которая варит младенцев и насылает порчу на коров. Я была травницей. Знахаркой. Девушкой, которая с двенадцати лет умела слышать, как растут травы, и заговаривать кровь. Мама говорила: это дар. Инквизиция говорила: это ересь.

Инквизиция, как выяснилось, была убедительнее.

— Огонь! — заорал мясник. — Огонь!

Толпа подхватила. Слово покатилось по площади, как камень с горы: «Огонь! Огонь! Огонь!»

Палач — здоровый мужик в кожаном колпаке, без лица, без имени — подошел к телеге и грубо дернул меня за плечо. Я встала. Колени дрожали, но я заставила себя выпрямиться. Не хватало еще, чтобы эти люди увидели, как я боюсь.

Потому что я боялась. Очень. До тошноты.

Меня свели с телеги и повели к столбу. Хворост под ногами хрустел. Пахло смолой — видимо, облили для верности. Я смотрела на небо. Оно было серое, ровное, как застиранная простыня. Ни облачка. Ни птицы. Ничего.

— Лия Вельская, — человек в мантии подошел к краю помоста. — Отрекаетесь ли вы от своих заблуждений? Признаете ли вы власть Инквизиции и милость Творца?

Я посмотрела на него.

— Знаете, что самое смешное? — сказала я тихо. — Я никого не убивала. Я лечила людей. Ваших людей. Женщин, у которых не проходили роды. Детей, у которых был жар. Стариков, которых вы уже списали со счетов. Я никому не сделала зла. А вы меня сжигаете.

— Отрекаетесь? — повторил он.

Я выдохнула.

— Нет.

Он кивнул, как будто ждал этого ответа.

— Тогда да свершится правосудие.

Палач поднял факел.

И вот в этот момент — я клянусь, я не вру, — на площади стало тихо. Не просто тихо. Абсолютно. Как будто кто-то выключил звук.

Потому что ворота площади открылись, и оттуда вышел человек.

Я узнала его сразу. Хотя видела только один раз — в застенке, когда меня допрашивали. Тогда он стоял в тени, и я разглядела только силуэт. Высокий. В черном. С серебряной цепью на груди.

Великий инквизитор Адриан Корв.

Он шел по площади, и толпа расступалась перед ним, как вода перед носом корабля. Люди кланялись, опускали глаза, кто-то крестился. Он не смотрел ни на кого. Только на меня.

У него были глаза цвета старого льда — бледно-голубые, почти бесцветные. И лицо, которое как будто вырезали из камня: резкие скулы, прямой нос, плотно сжатые губы. Молодой. Слишком молодой для великого инквизитора. На вид — не больше тридцати.

И — я заметила это сразу, потому что привыкла замечать такие вещи, — он был бледен. Не просто бледен. Сер. Как человек, который давно не спит и не ест. Или как человек, которого что-то гложет изнутри.

— Остановитесь, — сказал он.

Голос у него был низкий, ровный, без эмоций. Так говорят люди, которые привыкли, что их слушаются с первого раза.

Палач замер с факелом в руке. Человек в мантии побледнел.

— Ваше преосвященство, — залебезил он. — Мы как раз... осужденная...

— Я вижу, — сказал Адриан. — Отпустите ее.

Тишина стала еще плотнее. Я услышала, как кто-то в толпе ахнул.

— Но... ваше преосвященство... приговор утвержден... Совет...

— Совет, — повторил Адриан, и в голосе его что-то мелькнуло. Не злость. Что-то похуже. Усталость. — Совет утвердил приговор, не выслушав моего мнения. Я — великий инквизитор. И я говорю: отпустите.

Человек в мантии открыл рот. Закрыл. Посмотрел на палача. Палач посмотрел на него.

— Развяжите ее, — сказал Адриан.

Никто не двинулся. Он вздохнул — едва заметно, одними плечами, — и подошел к столбу сам.

Я смотрела на него снизу вверх. Он был выше меня на голову. От него пахло чем-то холодным — железом, пылью, — и ни капли лаванды.

— Руки, — сказал он.

Я не сразу поняла, что он обращается ко мне.

— Что?

— Руки, — повторил он. — За спиной. Повернитесь.

Я повернулась. Через секунду веревки упали. Я почувствовала, как кровь приливает к пальцам — больно, до покалывания, — и обернулась.

Адриан смотрел на меня. Близко. Слишком близко.

— Вы не ведьма, — сказал он тихо. Так тихо, что слышала только я.

Я опешила.

— Простите?

— Вы не ведьма, — повторил он. — Ведьма не стала бы лечить детей кузнеца, когда его жена пришла к вам с жаром. Ведьма не стала бы спасать роженицу, у которой было три выкидыша. И ведьма не отказалась бы отречься, зная, что это ее спасет.

Я моргнула.

— Вы... вы знаете, кто я?

— Я знаю о вас всё, Лия Вельская, — сказал он. — Я знаю, что вы родились в деревне под Краковом. Что ваша мать умерла, когда вам было двенадцать. Что вы лечили людей бесплатно, потому что не могли иначе. И что вас сдала Инквизиции женщина, которой вы спасли жизнь.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— Кто? — спросила я. — Кто меня сдал?

Он не ответил. Только смотрел на меня своими льдистыми глазами.

— У меня есть предложение, — сказал он.

— Предложение? — я невесело усмехнулась. — Мне только что хотели отрубить голову... то есть сжечь. А теперь у вас предложение?

— Именно так.

— И какое же?

Он наклонился ко мне. Совсем чуть-чуть. Так, что я почувствовала его дыхание на своей щеке. Холодное. Как из склепа.

— Выйдите за меня замуж, — сказал он.

Я застыла.

— Что?

— Выйдите за меня замуж, — повторил он, не моргнув глазом. — Через три дня. Венчание в главном соборе. Свидетели, охрана, всё как полагается.

Я отступила на шаг. Хворост под ногами хрустнул.

— Вы... вы сумасшедший?

— Нет.

— Вы только что хотели меня сжечь!

— Я не хотел, — сказал он ровно. — Я был против. Но Совет утвердил приговор без меня. Я узнал о нем сегодня утром.

— И поэтому решили на мне жениться?

— Да.

Я уставилась на него. Он смотрел на меня без всякого выражения. Как на уравнение, которое нужно решить.

— Объяснитесь, — сказала я. — Потому что я, знаете ли, не каждый день получаю предложения руки и сердца от людей, которые нанимали палача.

Он помолчал. Потом сделал шаг назад — дал мне пространство — и заговорил. Тихо, ровно, без интонаций.

— Меня прокляли, — сказал он. — Два года назад. Я не знаю, кто это сделал. Не знаю, за что. Но проклятие убивает меня. Медленно. Изнутри. Каждый день я теряю силы. Каждую ночь мне снится, что я горю.

Я смотрела на его лицо. На серую кожу. На тени под глазами. На то, как он держится за спинку помоста — незаметно, но я заметила.

Он не врал.

— И что? — спросила я осторожно. — Я-то тут при чем?

— Проклятие можно снять, — сказал он. — Есть ритуал. Но для него нужна женщина с даром. Не ведьма. Целительница. Та, кто умеет слышать жизнь.

— И вы решили, что это я?

— Я проверил. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Вы — единственная, кто подходит. За последние пять лет я нашел семерых. Все они умерли.

Холод пробежал у меня по спине. Не от его слов — от того, как он это сказал. Без эмоций. Как список. Как будто речь шла не о живых людях, а о неудачных экспериментах.

— Умерли, — повторила я.

— Да.

— От проклятия?

— От ритуала, — сказал он. — Он опасен. Я не буду вам врать. Шанс выжить — один из пяти. Может быть, меньше.

Я выдохнула.

— И вы предлагаете мне... что? Выйти за вас замуж, рискнуть жизнью ради человека, который меня едва не сжег, потому что шанс — один из пяти?

— Я предлагаю вам жизнь, — сказал он. — Здесь и сейчас. Без брака вы умрете сегодня. Через час. На этом костре. С браком у вас будет шанс. Один из пяти. Это больше, чем ноль.

Я молчала.

Он был прав. Вот что было самое паршивое. Он был абсолютно прав.

— И что будет после? — спросила я. — Если я выживу. Если ритуал сработает.

— Вы получите свободу, — сказал он. — Дом. Деньги. Новое имя. Я позабочусь о том, чтобы вас больше никто не тронул.

— А если я откажусь?

Он посмотрел на меня. Долго.

— Тогда я уйду, — сказал он. — И вас сожгут. И я буду смотреть.

— Вы жестокий человек, — сказала я.

— Я инквизитор, — ответил он. — Жестокость — часть профессии.

Я засмеялась. Неожиданно для себя. Просто нервы.

— Знаете, — сказала я, — я всю жизнь думала, что выйду замуж по любви. Ну, или хотя бы по расчету. А не потому, что мой жених иначе меня сожжет.

— Это не любовь, — сказал он. — Это сделка.

— Я заметила.

— Так что? — он склонил голову. — Вы согласны?

Я посмотрела на площадь. На толпу, которая замерла в ожидании. На палача с факелом. На человека в мантии, который стоял ни жив ни мертв. На небо, которое так и не расчистилось.

А потом я посмотрела на свои руки. На шрам на большом пальце — от ножа, когда резала хлеб. На тонкую сетку морщин, которые появились за три недели в застенках. На ногти, обломанные до мяса.

Я хотела жить. Очень. Даже если для этого придется выйти замуж за человека, который только что собирался меня убить.

— Хорошо, — сказала я. — Я согласна.

Он кивнул. Ни радости, ни облегчения — просто кивнул, как будто я подтвердила пункт в договоре.

— Тогда идемте, — сказал он. — Нам нужно многое обсудить.

Он повернулся и пошел к воротам. Я пошла за ним. Толпа расступалась, и я чувствовала на себе взгляды — сотни взглядов, злых, удивленных, испуганных.

— Ведьма! — заорал кто-то снова. — Она прокляла его! Она его околдовала!

Адриан даже не обернулся.

Мы дошли до ворот. За ними стояла карета — черная, с гербом Инквизиции на дверце. Адриан открыл дверь и жестом пригласил меня внутрь.

Я забралась на сиденье. Он сел напротив.

Дверца закрылась. Карета тронулась.

Мы ехали молча. Я смотрела в окно, на проплывающие мимо дома, на людей, которые провожали нас глазами. А потом — потому что молчание было слишком громким — я сказала:

— Вы понимаете, что мы с вами сделали?

— Что? — спросил он, не открывая глаз.

— Мы только что объявили на всю площадь, что великий инквизитор женится на ведьме, которую сам же приговорил к сожжению. Как вы думаете, что скажет Совет?

— Мне плевать, — сказал он.

— Плевать?

— Я умру через полгода, — сказал он ровно, как будто сообщал прогноз погоды. — Может быть, через год. Если ритуал не сработает. Всё остальное меня не волнует.

Я замолчала. Потому что вот теперь — только теперь — я по-настоящему увидела его. Не инквизитора. Не великого и ужасного. А человека, который умирал. Медленно. Изнутри. И тащил меня за собой, потому что боялся умереть один.

Вот что было в его глазах. Не лед. Страх. Такой глубокий, такой привычный, что он уже и не замечал его.

— Я поняла, — сказала я тихо.

Он открыл глаза.

— Что вы поняли?

— Что вы не жестокий, — сказала я. — Вы просто очень устали.

Он смотрел на меня долго. Потом отвернулся к окну.

— Не надо меня жалеть, — сказал он. — Я этого не выношу.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда не выношу.

Он не ответил.

Карета катилась по булыжникам, и я думала о том, что через три дня я выйду замуж за великого инквизитора. Что через три дня я, возможно, начну ритуал, который убьет меня. Что через три дня всё, что я знала, закончится.

А пока я сидела в черной карете, напротив человека, который только что спас мне жизнь, и смотрела, как он спит. Он и правда спал — прислонился к стенке кареты, закрыл глаза, и лицо у него стало другое. Не каменное. Просто уставшее.

Я подумала: интересно, снится ему, что он горит?

А потом карета остановилась. Дверца открылась.

— Ваше преосвященство, — сказал кто-то снаружи. — Мы приехали.

Адриан открыл глаза. Мгновенно проснулся — как будто и не спал.

— Идемте, — сказал он мне. — Вас нужно переодеть.

Я выбралась из кареты вслед за ним. Мы стояли во дворе какого-то огромного здания — серого, мрачного, с высокими окнами и шпилями. Я догадалась, что это его резиденция. Или тюрьма. С инквизиторами никогда не знаешь наверняка.

— Лия. — Он обернулся ко мне. — Прежде чем мы войдем, я должен вам кое-что сказать.

— Что?

— Помолвка — это не гарантия, — сказал он. — Совет не одобрит. Они попытаются вас убить. Не сегодня. Не завтра. Но попытаются.

— И вы мне это говорите сейчас? — спросила я.

— Я говорю вам это сейчас, — сказал он, — чтобы вы понимали: я не могу защитить вас от всего. Но я могу дать вам шанс. Один. Используйте его с умом.

Он открыл дверь и вошел внутрь. Я осталась стоять во дворе, глядя ему в спину.

А потом — я не знаю, почему я это сделала, — я подняла руку и посмотрела на свое запястье.

Там ничего не было. Никакого браслета. Но когда я смотрела, я чувствовала тепло. Слабое, едва заметное. Как от чужой руки.

Я тряхнула головой. Глупости. Просто стресс.

И пошла за ним.

Комната, куда меня привели, оказалась на удивление уютной. Кровать с балдахином, камин, кресло у окна. На столе — кувшин с водой и корзина с фруктами. Как в дорогом отеле, только с решетками на окнах.

Горничная — молодая девушка с испуганными глазами — помогла мне переодеться в чистое платье. Простое, серое, без украшений. Но чистое. И без корсета.

— Госпожа, — прошептала она, застегивая пуговицы. — Это правда, что вы ведьма?

— Правда, — сказала я.

— И вы будете женой его преосвященства?

— Похоже на то.

Она посмотрела на меня с ужасом.

— Не бойтесь, — сказала я. — Я не кусаюсь.

Она выбежала из комнаты. Я услышала, как в замке повернулся ключ.

Ну конечно. Не гостья. Пленница.

Я подошла к окну. Решетки были железные, толстые, с крепкими запорами. За ними — двор, стража, высокие стены. Выйти нельзя.

Ладно. Пока нельзя.

Я села на кровать и начала думать. У меня было три дня. Три дня до свадьбы. Три дня до ритуала. Три дня, чтобы понять, что происходит, и найти способ не умереть.

Потому что теперь я знала: Адриан Корв не сумасшедший. Он просто отчаявшийся. А отчаявшиеся люди — самые опасные. Они готовы на всё. И если он решил, что я — его единственный шанс, он не отпустит меня просто так.

В дверь постучали.

Я вздрогнула.

— Кто?

— Это я, — сказал голос Адриана. — Откройте.

— Дверь заперта.

Пауза. Потом щелкнул замок.

Адриан вошел. Он был в том же черном камзоле, но теперь без плаща. И в руках у него была книга — толстая, в кожаном переплете, с вытесненным на обложке гербом.

— Что это? — спросила я.

— Ритуал, — сказал он. — То, что мы будем делать. Здесь всё описано. Шаг за шагом.

— И вы даете это мне?

— Я даю это вам, — сказал он, — потому что вы должны понимать, на что соглашаетесь. И потому что я не хочу, чтобы вы умерли.

Я взяла книгу. Тяжелая.

— Почему вы не хотите, чтобы я умерла? — спросила я. — Вам же всё равно. Я для вас — средство.

Он посмотрел на меня.

— Вы не средство, — сказал он тихо. — Вы человек.

И вышел.

Я осталась стоять с книгой в руках, глядя на закрытую дверь. А потом — вот честно, сама не знаю, что на меня нашло, — я засмеялась.

Смех был нервный, истерический, но всё-таки смех. Потому что за один день я успела: попасть на костер, узнать, что меня сдала какая-то женщина, которой я спасла жизнь, получить предложение от великого инквизитора, согласиться на опасный ритуал с шансом один из пяти — и услышать, что я не средство, а человек.

— Лия, — сказала я себе, — ты вляпалась по полной.

За окном стемнело. Где-то вдалеке завыла собака. А я открыла книгу и начала читать.

На первой странице было написано одно слово, выведенное красными чернилами — так, что казалось, будто оно кровоточит:

«ЗАПЛАТИ».

Я перевернула страницу.

На второй было пусто.

Глава 2

Глава 2. Сделка с палачомУтро началось с того, что я проснулась от холода.Не того утреннего холода, когда одеяло сползло на пол. А другого — глубокого, внутреннего, будто кто-то плеснул мне за шиворот ледяной воды. Я открыла глаза и обнаружила, что лежу на кровати поверх покрывала, в платье, с раскрытой книгой на груди. За окном было серо. Камин погас. А на запястье у меня горело.Я поднесла руку к лицу.На коже — там, где вчера не было ничего, — проступил тонкий серебристый узор. Не браслет. Не татуировка. Что-то вроде вязи, сплетенной из крошечных символов, которые я не могла прочитать. Узор пульсировал в такт сердцу и отдавал тем самым холодом, от которого я проснулась.— Какого дьявола, — сказала я вслух.Узор вспыхнул ярче. Не больно. Но ощутимо.Я села. Книга соскользнула на пол и раскрылась на середине. Я машинально глянула вниз — и замерла.Страницы были исписаны. Вчера я видела только первую — с этим жутким словом «ЗАПЛАТИ» — и вторую, пустую. А теперь книга была полна текста. Мелкого, убористого, с рисунками и схемами. Как будто она сама себя дописала за ночь.— Отлично, — пробормотала я. — У меня в руках живая книга. Что дальше? Заговорит?Книга не заговорила.Я подняла ее и открыла на первой странице. Слово «ЗАПЛАТИ» исчезло. Вместо него теперь было написано: «День первый. Она согласилась».Я перелистнула. «День второй. Она читает».Я захлопнула книгу. Потому что если бы я прочитала следующую строчку, то, возможно, узнала бы что-то, к чему была не готова. А у меня и без того голова шла кругом.В дверь постучали.— Войдите, — сказала я.Дверь открылась, и на пороге появился Адриан.Он был в том же черном, что и вчера, но рубашка под камзолом была свежая, а волосы — влажные, будто он только что умылся. Тени под глазами никуда не делись, но держался он ровнее. Как человек, который поспал хотя бы пару часов и теперь делает вид, что этого достаточно.— Доброе утро, — сказал он.— Доброе, — отозвалась я. — Если можно назвать добрым утро, в которое я проснулась с непонятной магией на руке.Он посмотрел на мое запястье. И — я готова была поклясться — на его лице мелькнуло облегчение.— Значит, метка проявилась, — сказал он.— Метка? — я подняла руку. — Это что, ваша работа?— Наша, — поправил он. — Сделка должна быть скреплена. Иначе ритуал не сработает.Я уставилась на узор. Серебристые символы вились вокруг запястья, как змея, кусающая свой хвост.— И что она делает?— Не дает нам лгать друг другу, — сказал Адриан. — Ни мне, ни вам. Попробуете соврать — почувствуете боль. Попробую я — почувствую тоже.Я вспомнила вчерашнее: «Клятва. Теперь вы не сможете покинуть академию. И не сможете лгать мне». Значит, это было не пустой угрозой. Значит, магия уже тогда начала работать.— И давно вы собирались мне об этом рассказать? — спросила я.— Сейчас.— А если бы я не заметила?— Заметили бы, — сказал он спокойно. — Метка проявляется у обоих. И она... настойчивая.Я посмотрела на его запястье. Он был в камзоле с длинными рукавами — не видно. Но я почему-то знала: там то же самое.— Хорошо, — сказала я. — Значит, мы связаны. Что дальше?— Дальше — завтрак, — сказал он. — И разговор. У нас мало времени, а дел много.Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Я осталась сидеть на кровати с книгой в руках и с мыслью, которая была неприятнее всего: он мог соврать мне вчера. Мог сказать, что я не ведьма, что он меня спасет, что всё будет хорошо. Но не соврал. Сказал как есть: один шанс из пяти.Странно. Я не привыкла доверять людям. А тут — человек, которого я должна бояться, — и он единственный, кто не пытается меня обмануть.Я встала, натянула первое попавшееся платье — опять серое, без корсета, слава богам, — и вышла из комнаты.Дверь была не заперта. Это уже прогресс.Столовая оказалась большой и мрачной. Длинный стол, высокие окна, гобелены с изображением битв. На стенах — факелы, которые горели сами по себе. Магия. Я всё еще не могла к ней привыкнуть.Адриан сидел во главе стола. Перед ним стояла тарелка с чем-то, что пахло мясом, и чашка с чем-то, что пахло кофе. Настоящим кофе. Я почувствовала его запах и едва не заплакала.— Садитесь, — сказал он, кивнув на стул напротив.Я села. На столе передо мной тоже появилась тарелка — откуда-то из ниоткуда, просто материализовалась. Я вздрогнула.— Домовая магия, — пояснил Адриан. — Привыкайте.— Я никогда не привыкну, — сказала я, беря вилку.Мы ели молча. Я — потому что не ела три дня и была готова глотать что угодно. Он — потому что, судя по его лицу, еда была для него такой же обязанностью, как и всё остальное.Когда тарелки опустели, Адриан отодвинул свою и сложил руки на столе.— Итак, — сказал он. — Давайте обсудим условия.— Условия? — я откинулась на спинку стула. — Я думала, мы уже всё обсудили. Я выхожу за вас, вы меня не сжигаете.— Это была не сделка, — сказал он. — Это было спасение. Сделка будет сейчас.Я прищурилась.— Слушаю.— Через три дня мы обвенчаемся, — начал он. — После венчания я введу вас в курс дела. Вы получите доступ к моим бумагам, к архивам, к людям, которые на меня работают. Всё, что нужно для ритуала.— И что именно нужно?— Для начала — понять, кто вас проклял.— Меня? — я опешила. — Меня никто не проклинал.— Прокляли, — сказал он ровно. — Вас прокляли в тот день, когда вы родились. Ваша мать была целительницей. И она передала вам дар. Но вместе с даром она передала вам и... обременение.— Обременение? — я невольно усмехнулась. — Звучит как ипотека.Адриан не улыбнулся. Он вообще, кажется, не понимал шуток.— Проклятие, — сказал он. — Оно называется «плата». Каждый раз, когда вы используете дар, вы отдаете что-то взамен. Ваша мать отдала свою жизнь, когда лечила слишком многих. Вы отдаете... пока не знаю что. Но отдаете.Я замерла.— Вы врете, — сказала я.Метка на запястье вспыхнула. Больно. Как укус.Я охнула и схватилась за руку.— Я не вру, — сказал Адриан, и в его голосе впервые за всё время появилось что-то похожее на эмоцию. Сожаление. — Простите. Метка не различает, кто лжет. Она просто реагирует на ложь.— Я не лгала! — я потерла запястье.— Лгали, — сказал он. — Вы сказали «вы врете». Это было не утверждение, а попытка защититься. Метка почувствовала.Я уставилась на него. Потом на свою руку. Потом снова на него.— Значит, я не могу даже... — я запнулась. — Даже сказать что-то, во что хочу верить?— Нет, — сказал он. — Вы можете верить во что угодно. Но если вы произносите вслух то, что не соответствует правде, — метка сработает.— Отлично, — пробормотала я. — Просто отлично. Теперь у меня в голове будет цензор.— Это не цензор, — сказал Адриан. — Это гарантия. Я не могу вам лгать. Вы не можете лгать мне. Мы оба знаем, что сделка честная.— И вы считаете это честным? — я подняла руку с меткой. — Вы приковали меня к себе магией и называете это честностью?— Я считаю это необходимостью, — сказал он. — Без метки ритуал не сработает. И без метки я не смогу вам доверять.— А я смогу доверять вам?Он помолчал.— Нет, — сказал он наконец. — Не сможете. Но вы сможете проверить каждое мое слово. Это больше, чем у вас было вчера.Я хотела огрызнуться. Хотела сказать что-нибудь колкое, чтобы сбить с него эту непробиваемую уверенность. Но вместо этого я вдруг поняла, что он прав. Опять прав. Потому что вчера у меня не было ничего. Ни свободы, ни выбора, ни гарантий. А сегодня у меня есть метка, которая не дает ему врать. И это было больше, чем ноль.— Ладно, — сказала я. — Метка. Дальше что?— Дальше — ритуал, — сказал он. — Но прежде чем мы к нему приступим, вы должны кое-что узнать.Он встал и подошел к окну. За стеклом был двор — серый, пустой, с высокой стеной на горизонте. Он смотрел на него, и я видела, как напряглись его плечи.— Проклятие, которое меня убивает, — сказал он, — было наложено два года назад. Я был на задании. В городе, который теперь стерт с карт. Я нашел там... кое-что. Артефакт. И привез его сюда.— И?— И с тех пор я умираю, — сказал он. — Каждую ночь мне снится, что я горю. Каждое утро я просыпаюсь слабее. Через полгода — максимум год — я умру.— Вы говорили, — сказала я. — Вчера. На площади.— Я говорил, — согласился он. — Но не говорил, что это началось именно так. Я думал, что смогу найти ответ сам. Я ошибался.— И поэтому вы ищете целительницу.— Да.— Шесть целительниц до меня.— Да.Я помолчала.— Что с ними стало?Адриан отвернулся от окна. Его лицо снова стало каменным.— Первая умерла во время ритуала, — сказал он. — Вторая — через неделю после. Третья сошла с ума. Четвертая сбежала. Пятую нашли в реке. Шестая... — он замолчал.— Шестая? — повторила я.— Шестая исчезла, — сказал он. — Три месяца назад. Я до сих пор не знаю, что с ней случилось.Холод пробежал у меня по спине. Не от метки. От его слов.— И вы хотите, чтобы я стала седьмой, — сказала я.— Я хочу, чтобы вы стали последней, — сказал он.— Это как-то должно меня утешить?— Нет, — сказал он. — Это должно вас предупредить.Мы помолчали. Я смотрела на него — на человека, который только что рассказал мне, что шесть женщин до меня погибли или исчезли, пытаясь его спасти. И при этом он даже не пытался меня убедить, что со мной всё будет иначе. Не говорил «ты справишься». Не говорил «у тебя получится». Просто сказал: вот факты. Решай.— Почему вы не врете? — спросила я. — Вы же можете. Метка не позволяет, но вы могли бы попытаться. Сказать, что всё будет хорошо.— Я не могу, — сказал он. — Метка не позволит.— А если бы могли?Он посмотрел на меня. Долго.— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я два года живу с этим. И за два года я привык говорить правду. Потому что ложь не спасает от смерти.— А правда спасает?— Нет, — сказал он. — Но она честнее.Я засмеялась. Коротко, невесело.— Вы, оказывается, философ.— Я инквизитор, — сказал он. — Мы все немного философы.Он вернулся к столу и сел напротив меня.— У нас три дня, — сказал он. — За это время вы должны изучить ритуал. Всё, что в книге. Каждую строчку. Если чего-то не поймете — спрашивайте. Я отвечу.— А если я откажусь? — спросила я. — В последний момент. Что тогда?Он помолчал.— Тогда я умру, — сказал он. — А вы будете жить. Метка не убьет вас, если сделка не будет завершена. Она просто... исчезнет.— И вы меня отпустите?— Да.— И не станете сжигать?— Нет, — сказал он. — Я дам вам денег и провожатого до границы. Дальше вы сами.Я уставилась на него.— Вы серьезно?— Абсолютно.— Вы готовы умереть, чтобы дать мне выбор?Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то странное.— Вы не должны умирать за меня, — сказал он. — Никто не должен. Если ритуал не сработает — это моя проблема. Не ваша.Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.— Вы... — начала я и запнулась.Потому что не знала, что сказать. Этот человек — великий инквизитор, тот самый, от чьего имени сжигали ведьм, — только что предложил мне выход. Настоящий. Без подвоха. Без ловушки. Просто взял и сказал: если ты не хочешь, я не буду тебя заставлять.— Почему? — спросила я.— Потому что я видел, что бывает с теми, кого заставляют, — сказал он. — Шесть раз видел. И больше не хочу.Метка на моем запястье не вспыхнула. Значит, правда.Я откинулась на спинку стула и уставилась в потолок.— Знаете, — сказала я, — вы не самый ужасный человек, которого я встречала.— Спасибо, — сказал он сухо. — Я стараюсь.И — вот честно, я не ожидала, — уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Но что-то близкое.Я фыркнула.— Ладно, — сказала я. — Показывайте книгу. Будем разбираться.Мы просидели над книгой весь день.Я оказалась права: она была живой. Текст менялся, стоило мне перелистнуть страницу, и иногда на полях появлялись заметки, которых вчера не было. «Она читает быстрее, чем предыдущие», — гласила одна. «Она задает правильные вопросы», — гласила другая.— Это нормально? — спросила я, показав Адриану.Он кивнул.— Книга — часть ритуала. Она записывает всё, что происходит.— И она меня оценивает?— Она оценивает процесс.— Значит, я сдаю экзамен.— Можно и так сказать.Я вздохнула и вернулась к чтению.К вечеру у меня в голове была каша. Ритуал состоял из семи шагов, и каждый шаг был сложнее предыдущего. Первый — «увидеть проклятие». Второй — «понять его». Третий — «принять его». Четвертый — «разделить его». Пятый — «выдержать». Шестой — «отдать». Седьмой — «заплатить».— Седьмой шаг, — сказала я, ткнув пальцем в страницу. — «Заплатить». Что это значит?Адриан помолчал.— Это значит, что за снятие проклятия нужно отдать что-то взамен, — сказал он. — Что-то равноценное.— Например?— Я не знаю, — сказал он. — Книга не пишет. Она показывает только тогда, когда ритуал начинается.— То есть мы не узнаем цену, пока не дойдем до конца?— Да.Я закрыла книгу.— Отлично, — сказала я. — Просто отлично. Я соглашаюсь на ритуал, не зная, чем мне придется за него заплатить.— Вы можете отказаться, — напомнил он.— Знаю, — сказала я. — Вы уже говорили.Я встала и подошла к окну. За стеклом было темно. Где-то вдалеке горели факелы на стенах, и я видела силуэты стражников, которые ходили по двору.— Скажите, — спросила я, не оборачиваясь, — а что вы чувствуете? Сейчас. Когда смотрите на меня.Он молчал так долго, что я подумала, что он не ответит.— Ничего, — сказал он наконец.Я обернулась.— Совсем ничего?— Совсем ничего, — сказал он. — Я не чувствую ни страха, ни надежды, ни... — он запнулся. — Ничего. Уже два года.— И как вы живете?— Привык.— К этому нельзя привыкнуть.— Можно, — сказал он. — Если не помнить, как было до.Я смотрела на него. На человека, который сидел за столом, сложив руки, и говорил о себе так, будто читал отчет. И я вдруг подумала: а ведь он даже не понимает, насколько это страшно. Не понимает, что потерял. Потому что не помнит.— А вы хотели бы? — спросила я. — Чувствовать?Он посмотрел на меня. И в его глазах — ледяных, бесцветных — что-то дрогнуло.— Не знаю, — сказал он. — Я не помню, каково это.Я отвернулась к окну.— Знаете, — сказала я тихо, — я вам, пожалуй, помогу.— Почему?— Потому что никто не должен жить, не чувствуя ничего, — сказала я. — Даже инквизитор.Он не ответил. Но когда я обернулась, он смотрел на меня — и в этом взгляде было что-то, чего раньше не было. Не благодарность. Не удивление. Что-то другое. Что-то, чему я не знала названия.Метка на моем запястье тихо пульсировала. Не больно. Тепло.Ночью я не могла уснуть.Я лежала в постели, уставившись в потолок, и прокручивала в голове всё, что узнала за день. Проклятие. Шесть целительниц. Ритуал из семи шагов. Цена, которую я узнаю только в конце.И Адриан. Человек, который не чувствует ничего. Человек, который сказал: «Вы не должны умирать за меня».Я перевернулась на бок.В дверь тихо постучали.Я вздрогнула. Время было позднее — за окном стояла глухая ночь. Кто мог прийти?— Кто там? — спросила я.Ответа не было.Я встала, накинула платье поверх рубашки и подошла к двери. Приоткрыла.В коридоре было пусто. Только факел на стене горел неровным светом.Я уже хотела закрыть дверь, когда заметила на полу конверт. Такой же, как вчера. Плотный, темный, без подписи.Я подняла его.Внутри была записка. Одна строчка. Написана кровью — бурой, уже подсохшей, как вчера.«Спроси его, что случилось с шестой».Яперечитала. Потом еще раз. Потом посмотрела в пустой коридор.— Эй! — крикнула я. — Кто здесь?Тишина.Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.«Спроси его, что случилось с шестой».Он уже сказал мне. Сказал, что она исчезла. Три месяца назад. И что он не знает, что с ней стало.Но если кто-то пишет мне об этом кровью на записках — значит, знает больше. Значит, в этой истории есть что-то, чего Адриан мне не рассказал.Или не может рассказать.Я посмотрела на свое запястье. Метка пульсировала ровно, спокойно.«Не может рассказать», — подумала я.Потому что если бы он врал — метка бы сработала. А она молчала.Значит, он сам не знает.Или — знает, но не помнит.Я села на кровать и уставилась на записку.Завтра я спрошу его. Спрошу прямо. И посмотрю, что скажет метка.А пока — я спрятала записку под подушку и легла.Сон не шел. Я лежала и слушала, как где-то в глубине дома ходит человек. Медленно. Туда-сюда. Как будто не может найти себе места.Я знала, кто это.И впервые за всё время мне стало его жалко.