Синдром Герды

– Да, это его татуировка. Но лицо. Я могу просмотреть… все остальное?

– Боюсь, что это все, что у нас сейчас есть.

– Понятно, – ответил Джозеф, и, громко сглотнув, снова склонился над телом, чтобы рассмотреть его внимательнее. Хотя куда внимательнее, было неясно. Они и так провели в секционном зале уже хренову кучу времени.

Детектив Хюгге начинала нервничать. Она подняла глаза на Чарли, а тот в свою очередь не сводил глаз с младшего Кертиса. Не из-за подозрений. Как медэксперт он просто привык, что люди в этом помещении имели ужасную привычку разбивать голову о кафель, валиться в обморок без предупреждения, и следил за ними. Человек еще говорил, но взгляд становился стеклянным, дыхание сбивалось, и на долю секунды раньше, чем он понимал, что теряет сознание, его колени едва заметно расслаблялись. Именно это сейчас и произошло. Чарли шагнул вперед и ухватил Джозефа под локоть прежде, чем тот начал падать.

– Прошу прощения, – сказал Чарли, – нам пора заканчивать.

– Все нормально, – вяло ответил Джозеф, – я сам настоял на опознании. Да. Это он. Я уверен.

– В таком случае, примите наши соболезнования. Пройдемте в коридор, я принесу воды.

Все еще удерживая Кертиса, Чарли посмотрел на подскочившую с места Молли и кивком указал ей на дверь. Они вышли из секционного зала, и Джозеф сразу же рухнул на металлические сидения, ослабил тугой галстук и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Он взял из рук Чарли пластиковый стакан с холодной водой, сделал несколько глотков и уставился в пол, переводя дыхание. Медэксперт ушел обратно в зал. Через пару минут Молли услышала, как за дверью загремели по неровному кафелю колеса каталки. Молли сидела рядом с Джозефом и слушала, как его прерывистое дыхание постепенно выравнивается, и через пару минут негромко спросила:

– Все в порядке?

Наверное, не существовало в эти моменты вопроса глупее и неуместнее. Самая сложная часть работы в отделе убийств. Не перестрелки, не вооруженные облавы или многочасовые допросы поехавших маньяков, а вот эти первые разговоры с родственниками погибших в стенах бюро судебной экспертизы. Когда человек на столе еще не успевает превратиться в уголовное дело, и ты вроде как теперь несешь ответственность за него, обещаешь скорее найти обидчиков и наказать их по всей строгости закона, но в душе сам ощущаешь себя палачом. Дальше, конечно, родственникам будет проще. Мозг рано или поздно адаптируется к новой реальности. Или хотя бы седативные препараты начнут работать. Но сначала все равно придется поговорить с близкими убитого в первый раз. Это неизбежно.

Молли думала о том, что Лиам в их паре справлялся с этим намного лучше. Был более понимающим и эмпатичным, что ли, не перескакивал резко с сожалений и утешений на вопросы по делу. В целом хорошо понимал, в отличие от нее, когда человек правда пришел в себя и готов говорить, а когда держится из последних сил.

– Да, вполне, – с притворной твердостью в голосе ответил Джозеф, – просто стало душно и… меня, конечно, предупредили, но я все равно не ожидал увидеть такое, когда вы позвонили.

– Мне будет нужно поговорить с вами в ближайшее время о вашем отце, – все-таки протараторила Молли. Снова слишком рано. Черт возьми, вот же идиотка.

– Конечно. Я понимаю, – Кертис протер рукой лицо, выпрямился и заговорил чуть увереннее. – Но боюсь, что я вряд ли могу быть вам полезен. Я понятия не имею, чем он жил последнее время, кто мог это сделать, были ли у него враги и все такое, что вы там обычно спрашиваете. Мы не общались примерно последние полгода.

– Почему?

– Отец крайне тяжелый человек, – Джозеф покачал головой, – упертый, не желающий никого слушать. Его интересует только то, как он выглядит в глазах окружающих. В смысле… интересовало. И в последнее время… – он замолчал, подбирая слова. – Да с ним даже разговаривать было невозможно, понимаете? Нам оказалось проще прервать с ним все контакты, чем каждый раз доводить друг друга.

– Вы говорите о его публичных выступлениях и благотворительности?

– Благотворительность? – усмехнулся он вдруг. – Так это называют теперь в прессе.

– Что вас так удивило?

Кертис поджал губы, затем поправил рубашку и обратно туго затянул галстук. Его состояние выдавало только по-прежнему бледно-зеленоватое лицо.

– Послушайте, – сказал он, посмотрев на Молли почти с сожалением, – неизвестность людей не всегда пугает. Иногда она их злит. Поэтому они начинают придумывать детали и версии там, где им на самом деле не известно ничего.

– Журналисты пишут, что вы поругались с отцом из-за наследства, – сказала Молли. Она несколько раз крепко сжала кулаки, чтобы укротить дрожь в пальцах. Последствия очередной бессонной ночи. – Говорят, что он выписал вас из завещания, а все средства перечислил на счета разных фондов.

– Вы правильно поняли мою мысль, детектив.

– Так это не правда?

– А это уже допрос? – Джозеф вдруг широко улыбнулся, обнажив кафельно-белые зубы. Эту улыбку Молли видела на обложках книг, которые Кертис младший издавал. Он был автором нескольких бестселлеров по версии «Нью-Йорк Таймс» и в прошлом году даже вошел в шорт-лист крупной литературной премии со своим последним романом о молодом парне-музыканте, потерявшем слух. Или что-то в таком духе. В любом случае, подобные книги Молли не читала. Она называла их «слезодавилками» и была убеждена, что их пишут те, у кого слишком много свободного времени на размазывание по бумаге неправдоподобных страданий несуществующих людей.

– Репортеры с нас с вами не слезут ближайшие недели, – сказал он вдруг, снова помрачнев.

– Уже дежурят у департамента.

– Поэтому я должен предупредить, что в участок приеду с адвокатом. Я не хочу скандалов перед выходом новой книги, а это дело просто отвратительно пахнет. Во всех смыслах. Не подумайте ничего такого, я просто уважаю свои права, и не хочу, чтобы наш разговор продали журналистам. Я расскажу все, что потребуется, и надеюсь, что вы, в свою очередь, найдете того, кто сделал это с отцом.

– Конечно, – кивнула Молли.

Она поняла, что спрашивать сейчас что-либо еще – бесполезно. Допрашивать Джозефа сейчас детектив не имела права, а его адвокат наверняка очень умный и хитрожопый тип, который вечером ездит на машине без крыши, потому что днем размазывает полицейских, как сопли об обои. Перепроверяет каждую секунду в записи допроса, вырывает из контекста куски, которыми потом кидается в присяжных и превращает любую неточность в протоколе в повод сгрести деньжат с системы правосудия.

Джозеф встал, пару секунд постоял на месте, проверяя, не кружится ли мир вокруг, вежливо попрощался с Молли и доктором Скоттом, убедив их, что помощь ему не нужна, и он вполне способен самостоятельно добраться до выхода и поймать такси. Детектив слышала, как по коридору раздается стук его уверенных торопливых шагов.

Она прошла в противоположное крыло, где располагался выход для сотрудников. Многие из них только начинали свой рабочий день, носились мимо с документами и папками, смеялись между собой, обсуждая планы на выходные. Только в этой части бюро судмедэкспертизы округа Фултон можно было смеяться и разговаривать в полный голос, не боясь случайно осквернить горе приходящих сюда людей. В этом гуле Молли наконец отвлеклась от мыслей об обезображенных телах. Она подошла к вендинговому автомату, но ее любимый слот под номером сорок два был пуст. Неудивительно. «Роки Роуд» была единственной нормальной шоколадкой на фоне всего этого приторного дерьма, и ее разбирали сразу же.

– Скотство, – выругалась Молли и ни с чем направилась к выходу.

На улице было гораздо свежее, чем вчера: помог вечерний дождь. В футболке без рукавов было даже прохладно, и легкий ветер облизывал плечи, пока Молли сидела на ступенях бюро. Она крутила в руках прозрачную зажигалку, на дне которой плюхались последние капли сжиженного газа. Через час в отделе убийств начнется разбор полетов по Кертису, и ей, как старшему детективу по этому делу, нужно было что-то сказать перед сержантом и остальными. Прошли почти сутки с момента, как нашли тело. Самые важные часы в любом расследовании, когда убийцы понимают, что игра началась, и жгут одежду, выбрасывают в реки улики или покупают билеты в Бангладеш в один конец. Лиам всю ночь проверял ближайшие к месту преступления камеры, но без толку: мусор из-за забастовки теперь вывозили не чаще, чем раз в неделю, все пакеты растаскивали крысы, вороны или бездомные. Проследить, кто и когда выбросил человеческие останки было просто невозможно.

Трехчасовой допрос свидетеля, нашедшего руку, почти ничего не дал. Заплетающимся языком он сказал только, что его зовут, «Мэттью, мать вашу перемать», ничего он не видел, часы никакие не брал, а просто вызвал копов, чтобы они сами разобрались с этим дерьмом. И вообще, никакой он не бездомный, а снимает комнату с двумя приятелями на юге, а рядом с местом обнаружения тела просто находится склад, где Мэттью работает и выкидывает за собой мусор после каждой ночной смены, и лучше бы копам отпустить его прямо сейчас с миром, пока он не заблевал к чертям всю допросную. Свидетеля решили пригласить позже, когда он будет хотя бы немного внутри своего сознания, и затем на служебной машине доставили домой, крайне вежливо порекомендовав быть в поле зрения полиции ближайшее время.

Когда Лиам и Молли на автомойке все-таки избавились от следов присутствия Мэттью на заднем сиденье, было уже за полночь. Лиам подбросил сестру до квартиры, посоветовав ей больше отдыхать и меньше думать, и даже обнял, неловко потянувшись через ручник. Молли подумала, что, наверное, правда последнее время выглядит не очень. Нужно было бы лечь, но сон не приходил. Вместо этого она опять до утра сидела за ноутбуком, раз за разом воспроизводя записи с другого, более важного для нее допроса, пытаясь понять, в какой именно момент все в том деле пошло наперекосяк.

Убийство сотрудников отдела убийств. И такое случалось. Но Молли не покидало ощущение, что она что-то упустила, и это что-то раз за разом ускользает из ее головы в самый последний момент. Словно мушки, что плавают перед глазами и прячутся, как только переводишь на них взгляд. Голос Гарри Миллера в наушниках стал превращаться в бессмысленный белый шум. От упоминания Сильвии и Томаса больше не наворачивались слезы. Молли смотрела на звуковые дорожки на экране, и ее губы беззвучно шевелились, уже наизусть повторяя каждую реплику снова и снова, в надежде на то, что картинка вот-вот сойдется. Фотографии, отчеты, улики – все вдруг выстроится в одну логическую цепочку и замкнется. Часть Молли была уверена в этом. Но другой части казалось, что она ест собственный хвост, и совсем скоро от детектива не останется ничего, кроме покрасневших глаз и дрожащих пальцев.

– Ты что, спишь?

Молли вздрогнула, услышав среди помех мыслей чужой голос. Чарли стоял рядом, чуть ссутулившись, как всегда, когда говорил с ней. На его предплечье висел сложенный белый халат.

– Ты меня напугал.

– Прости. Но я честно несколько раз пытался тебя позвать.

Молли подвинулась, освобождая место рядом с собой на и без того пустой ступеньке, и Чарли сел рядом, обхватив руками острые колени.

– Он такой странный. Тебе не показалось? – спросила она.

– Может, он в шоке. А еще и личность творческая, они все немного… – он постучал по виску пальцем.

Молли кивнула. Она тоже успела подумать об этом. Возможно, стоя у стола, Джозеф уже придумывал сюжет для своего очередного бестселлера.

– Что с остальными частями?

– Я все написал в отчете.

– А я не успела прочитать.

Чарли закатил глаза, но все-таки сказал:

– Предварительно, трое взрослых мужчин. Отпечатки с рук уже отправили на экспертизу, может, произойдет чудо и они будут в базе. Там так кожа высохла, что пришлось вводить физраствор и снимать чернилами вручную.

– А ноги?

– Ничего. В смысле, ни татуировок, ни шрамов, просто не на что опираться. Только искать все остальное.

– Время смерти?

– Кертис – дня три-четыре назад. По конечностям определить сложнее. Ты знаешь.

– Твою мать, – Молли опустила голову на колени и протяжно выдохнула. – Ты испортил мне настроение с самого утра.

– Как обычно.

Ветер продолжал усиливаться. Молли сидела и чувствовала, как мерное шуршание листьев начинает ее убаюкивать, как глаза закрываются сами собой. До собрания оставалось минут сорок, но она никак не могла заставить себя поднять голову.

– Я слышал, – сказал вдруг Чарли, – что Миллер умер в больнице.

– Да. Не приходя в сознание. Уже весь город слышал, – ответила она тихо, – мы ждем заключение.

– Думаешь, оно что-нибудь изменит?

– Его убили в изоляторе, Чарли. Он не пытался покончить с собой, он просто что-то мог рассказать, и его убрали прямо перед судом.

– Опять ты решила, что права, еще до того, как у тебя появились доказательства, – сказал Чарли, но тут же пожалел об этом.

– Потому что это моя работа, – ответила она уже с нескрываемым раздражением. Эта интонация последние долгие месяцы просачивалась между ними в конце любого, даже самого безобидного разговора. Когда ты однажды уже испугался себя и слов, которые в порыве гнева можешь сказать тому, кого любишь, и теперь из последних сил держишь рот на замке. Молли подумала, что Чарли чувствует то же самое, поэтому не стал ничего отвечать. Он сидел и кусал внутреннюю сторону щеки. Как делал каждый раз, когда злился или нервничал. – Когда у нас суд?

Он задумался на мгновение, словно и правда не мог вспомнить.

– В следующую субботу, – он посмотрел на нее, – не передумала?

– Нет. А ты?

– Тоже нет.

– Хорошо.

– Ты заберешь Роя на выходные?

– Я… – Молли замолчала на полуслове. Отец всегда учил ее не давать обещаний, которые не можешь выполнить. Этот урок она освоила хуже всего. – Я постараюсь. Правда. Я приеду завтра.

– Знаю, что ты уже с головой внутри нового расследования, но я не хочу смотреть на его надутое лицо в очередной раз и оправдываться. Он, вообще-то, уже научился драться.

– Ты настолько успел ему надоесть?

– Я думаю, ему надоел дед. Последние дни у меня какой-то адский завал, и отец сидит с Роем целыми вечерами.

– И чему Филипп его учит? Играть в шахматы и читать библию? – улыбнулась Молли.

– Наверное, – Чарли улыбнулся в ответ, – Рой сегодня даже спросил, можно ли ему со мной в больницу. Говорит, хочет быть как я, когда вырастет.

– О, ты польщен?

– Я? Я в ужасе.

Они засмеялись, и Молли захотела уехать прямо сейчас, попрощаться на хорошей ноте, как будто все снова стало легко, и сама не поняла, зачем спросила:

– Он пытался узнать, почему мы теперь… живем вот так?

– Естественно, – улыбка в его глазах тут же потухла.

– У меня еще нет.

– Я сказал, что мама и папа его любят. А все остальное он поймет, когда станет старше.

– Это первое, что выдал «гугл»?

– Охренеть. А что еще сказать пятилетнему ребенку? – возмутился Чарли.

– Правду. Что его папаша – упрямый козел.

– Вот уж спасибо. – он покачал головой, но засмеялся снова.

– Всегда пожалуйста.

Молли посмотрела на экран телефона. Двадцать пять минут, и собрание начнется. У нее на руках по-прежнему не было ничего, кроме плохих новостей.

– Мне пора. – Молли встала со ступеньки и отряхнула брюки от пыли. Чарли поднялся следом и громко хрустнул затекшей спиной. Они посмотрели друг на друга, и Молли увидела, как он постарел. Раньше люди не могли поверить, когда слышали, что доктору Скотту уже стукнуло сорок два, но теперь он выглядел точно на свой возраст. Ей казалось, что Чарли ждет, что она скажет что-нибудь еще. Или хочет сказать что-то сам. Но он только достал из кармана шоколадку и протянул ей. «Роки Роуд».

– До встречи, детектив, – сказал Чарли.

Молли только растерянно кивнула ему в ответ. Медэксперт, накинув на плечи халат, поднялся по ступеням, скрывшись в здании бюро.