Ведовская. Говорящая с тенями

– Не могу дальше-е-ее… – мерцание стало неровным, лихорадочным. А потом он вообще исчез.

Я нажала на ручку, но она не поддалась. Заперто изнутри. Что ж, это прогнозируемо. Я достала из наволочки нож для писем, и тонкое лезвие скользнуло в щель между дверью и косяком. Нащупав язычок механизма, надавила, чувствуя, как металл сопротивляется, а затем раздался щелчок. У меня получилось! Осторожно переступив порог спальни, я огляделась. Здесь царил жуткий холод. В рассеянном свете одинокой свечи Мария Павловна, лежащая на огромной кровати, казалась неживой. Её руки были скрещены на груди, тело вытянуто. А на нежном кружеве сорочки тускло поблескивал амулет-скарабей. Похоже, женщина не снимала его даже на ночь.

Я положила наволочку с вещами на ковёр и склонилась над ней. Мои пальцы коснулись холодного камня броши. В ту же секунду глаза Марии Павловны открылись. Два бездонных провала, залитые абсолютной маслянистой чернотой. Ни белков, ни зрачков, только пустота иного, страшного мира. Адреналин ударил в виски так сильно, что меня даже пошатнуло. Но отступать было поздно.

Я рванула замок броши, и ткань сорочки с треском порвалась. В этот момент губы Марии Павловны, бескровные и сухие, растянулись в широкой неестественной улыбке, обнажая зубы.

– Думаешь, успеешь?.. – выдохнула она вместе с облачком серого пара.

Я сжала скарабея в кулаке так сильно, что грани камня впились в ладонь. Подхватив наволочку, бросилась вон из комнаты. Тишина особняка взорвалась для меня грохотом собственного пульса. Я летела по коридору, чувствуя, как за спиной сгущается мрак. Нужно было добраться до лестницы в подвал. Я буквально тащила за собой это зло в ледяную пасть подземелья. Шлепки босых ног по полу за моей спиной звучали жутко. Главное – не оглядываться. Если я посмотрю назад, меня накроет паника.

Рванув дверь в подвал, я всё-таки не удержала равновесие и кубарем скатилась вниз. Боль была острой, но адреналин действовал лучше любого морфия. Я вскочила и, тяжело дыша, бросилась к центру помещения. Прямо под кованый крюк. Звук босых ног на лестнице приближался. Дрожащими пальцами я выставила перед собой зеркало. Серебряная оправа блеснула в полумраке, поймав в себя черноту дверного проёма. Пламя зажжённой свечи заплясало в отражении, создавая узкий коридор света. После этого достала из кармана ручку и положила вместе с амулетом между зеркалом и колышущимся источником света.

И тут в проёме показалась она… Белая сорочка Марии Павловны казалась саваном, распущенные волосы спутались, на бледном лице горели два чернильных провала глаз. Она замерла на пороге и прохрипела:

– Семь имён смерти призываю на твою кровь: да будет стёрто имя твоё из Книги Живых, и тень твоя станет твоей тюрьмой! Малкут закрыт, Кетер погас – ты меж мирами, в чреве Левиафана навеки!

Подселенка сделала шаг вперёд, и я поняла: если она переступит черту света, мне конец. Заставив себя смотреть прямо в черноту её глаз, я вспоминала слова отца Зосимы. Нужно было ударить по злобной твари тем, что она ненавидит больше всего – истинным светом и порядком.

– Живущий под кровом Всевышнего, под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!». Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя! Я – свет, ты – тень! Ибо нет тебе места в храме живом! Скройся в отражении, кани в бездну, из которой пришла!

Зеркало вдруг загудело. Пламя свечи взметнулось вверх тонкой иглой, приобретая ослепительно белый цвет. Мария Павловна замерла, её тело выгнулось дугой, а лицо исказилось в беззвучном крике. Из открытого рта хозяйки дома потянулся тёмный вязкий дым, который тут же устремлялся в зеркальную гладь. Отражение в зеркале начало меняться: в нём проступило лицо пожилой женщины. Синее, отёкшее, с безумным взором.

– В зеркало! – приказала я. – Твоё время вышло! Уходи!

Скарабей на полу вдруг вспыхнул зелёным огнем, в тот же момент раздался оглушительный треск. Зеркало пошло мелкой сеткой трещин, запечатывая внутри себя зло. Мария Павловна рухнула на каменный пол как подкошенная. Я подползла к ней и прижала пальцы к шее. Пульс был слабым, но ритмичным. Поднявшись, я на дрожащих ногах пошла к выходу. Нужно разбудить Николая Михайловича, чтобы он распорядился забрать свою супругу из подвала.

Поворот ключа в замке входной двери. В такое время? Не раздумывая, я нырнула в глубокую нишу под лестницей. Дверь открылась, и в дом шагнула припорошенная снегом высокая фигура. Северский! Что он здесь делает? Я тут же поставила «заслон».Я уже взялась за перила в холле, как вдруг услышала за своей спиной странный звук.

А Дмитрий Александрович остановился и словно прислушивался к дому. Он снял правую перчатку, поднял руку, будто пытаясь поймать невидимые нити, вибрирующие в воздухе. Голова Тайного советника медленно повернулась в сторону коридора, ведущего в подсобные помещения и подвал. В неярком свете единственного светильника я видела его профиль – холодный, точёный, как на античной монете. На мгновение брови Северского дрогнули, а губы скривились в гримасе разочарования, смешанного с крайним удивлением. Он резко встряхнул рукой, словно к его коже прилипло нечто нечистое. Из внутреннего кармана он достал небольшой платок, и до меня донёсся едва уловимый аромат камфоры. Дмитрий Александрович тщательно, почти брезгливо вытер каждый палец, затем надел перчатку и вышел вон, также тихо заперев за собой дверь. Зачем он приходил? Что пытался почувствовать? Не человек, а сплошная загадка.

Я выбралась из своего убежища и, поднявшись наверх, первым делом спрятала вещи, использованные в ритуале. Завтра же их нужно уничтожить. А потом направилась к спальне Марии Павловны, предполагая, что комната её супруга находится рядом.

– Что такое?! Кто там?! – раздался голос Аристархова, когда я постучала в дверь. Он был хриплым, пронизанным раздражением человека, сон которого нарушили.

– Это Татьяна Фёдоровна.

Через несколько минут он предстал передо мной в халате, с растрёпанными волосами.

– Прошу прощения за поздний визит, Николай Михайлович. Прикажите забрать вашу супругу из подвала. Но не переживайте, с ней всё в порядке. Недуг, терзавший тело и разум Марии Павловны, больше не вернётся. Я гарантирую вам это, – сказала я, глядя на его растерянное лицо.

Аристархов смотрел на меня с нелепой смесью надежды и полного недоумения. Хозяин дома открывал рот, словно хотел расспросить о подробностях, но слова застревали у него в горле.

– Да… да, конечно… – наконец выдохнул он. – Я сейчас же… распоряжусь. Татьяна Фёдоровна, я… я не знаю, как вас благодарить.

– Не нужно благодарностей. Завтра мы обсудим дальнейший уход за Марией Павловной. А сейчас мне нужно отдохнуть. Доброй ночи, – устало произнесла я и, улыбнувшись Аристархову, пошла прочь.

Глава 14

Я задумчиво сидела в кресле, глядя, как солнечные лучи подсвечивают пылинки, танцующие в воздухе. Мысли постоянно возвращались к чете Аристарховых. Азалия Степановна была паразитом, планомерно выкачивающим соки из слуг, чтобы напитать свою призрачную оболочку и окончательно вытеснить Марию Павловну. Вместе с этой злобной тварью ушла и та кроткая душа, что пыталась мне помочь. Где-то в глубине души зашевелился страх. Меня пугала не сама мистика, а осознание масштаба. Если обычная покойница смогла устроить такой террор в отдельно взятом особняке, то на что способны более сильные подселенцы?

Мои размышления прервал стук в дверь, после чего в комнату вошёл Григорий.

– Вам письмо, Татьяна Фёдоровна. Только что доставили нарочным.

Я поблагодарила его кивком. Когда дверь за слугой закрылась, взглянула на конверт. Ни малейшего намека на отправителя – ни штемпелей, ни обратного адреса. Вскрыв послание, я достала плотный лист с гербовым тиснением.

К. П. Победоносцев».«Уважаемая Татьяна Фёдоровна, До меня дошли известия о благополучном разрешении прискорбного случая в доме Николая Михайловича. Мой добрый друг пребывает в состоянии глубокого облегчения и искренней признательности, которую я разделяю в полной мере. Считайте это малым испытанием перед большой дорогой. Надеюсь, что небольшой отдых будет продуктивным, ибо интересы государства редко позволяют нам долго пребывать в праздности. С искренним уважением.

Прошло несколько дней. Утро вторника выдалось очень холодным. Я сидела в столовой, рассеянно помешивая ложечкой крепкий чай, когда раздался стук дверного молотка. Вскоре послышались приближающиеся шаги, и в комнату вошёл Григорий.Первое дело завершено.

– К вам посетитель, Татьяна Фёдоровна.

Слуга отошёл в сторону, и я увидела незнакомого мужчину. Высокий широкоплечий шатен с военной выправкой, одетый в тёмно-синий мундир с серебряными пуговицами и высокие лакированные сапоги. В руках незнакомец держал форменную фуражку. Его можно было назвать красивым, если бы не глубокий рваный шрам, идущий от виска до самого подбородка. Но, как ни странно, он не уродовал мужчину, а лишь придавал облику суровую завершённость. Его стального цвета глаза медленно скользнули по моему лицу, задерживаясь на губах и линии шеи. Шрам на лице слегка дёрнулся.

– Доброе утро, Татьяна Фёдоровна, – голос посетителя был низким, с приятной хрипотцой. – Позвольте представиться. Полковник Родин Александр Васильевич. По распоряжению Константина Петровича я назначен командиром группы особого назначения, прикомандированной к вам.

Я медленно поднялась, понимая, что спокойные дни закончились.

– Рада знакомству, Александр Васильевич. Чаю?

Полковник Родин отрицательно покачал головой, не сводя с меня своих необычных серых глаз.

– Благодарю, Татьяна Фёдоровна, но вынужден отказаться. Вы должны немедленно проехать со мной на место преступления. Экипаж ждёт у входа.

– Что случилось? – во мне тут же проснулся интерес.

– На смоленском кладбище нашли тело мужчины. Остальное увидите сами, – ответил полковник. – Поторопитесь.

Я кивнула и, позвав Григория, распорядилась, чтобы мне принесли одежду. Через пару минут появилась запыхавшаяся Прасковья с перекинутым через руку пальто и шляпкой и помогла одеться.

Мы вышли на улицу, и Родин подал мне руку, помогая подняться в карету. Экипаж тронулся, мерно покачиваясь на булыжной мостовой. Я наблюдала за мелькающими в окне строгими фасадами Петербурга, а полковник молча сидел напротив, неподвижный, как статуя. Наконец он нарушил тишину:

– Татьяна Фёдоровна, раз уж нам предстоит работать вместе, я бы хотел прояснить некоторые моменты сразу, чтобы избежать недопонимания в будущем. Я подчиняюсь приказам Константина Петровича и признаю ваш… специфический талант. Однако я настаиваю на том, чтобы вы не обольщались на свой счет и не считали себя главной в нашей группе. Несмотря на ваш дар, вы, прежде всего, женщина. А женская природа по определению более хрупка и склонна к излишним волнениям и впечатлительности. Ваша задача – давать ответы. Но распоряжаться людьми, принимать решения буду я. В моём подразделении царит дисциплина.

Родин замолчал, ожидая моей реакции. Типичный представитель своего века: для него я была чем-то вроде ценного, но крайне капризного и слабоумного инструмента.

Я медленно повернула голову, отрываясь от созерцания петербургских улиц, и встретила взгляд полковника.

– А теперь послушайте меня, Александр Васильевич. Если уж нам пришлось работать вместе, то будьте добры относиться ко мне с уважением, а не как к капризной барышне. Или вы априори не способны поставить женщину на одну ступень с собой? Считаете хрупким существом? Ошибаетесь. Так что давайте договоримся: как только мы переступаем черту, за которой начинается паранормальное, главной становлюсь я.

– Татьяна Фёдоровна, прежде чем демонстрировать свой гонор, нужно доказать, что вы на что-то способны, – отчеканил полковник, и в его голосе проскользнуло нескрываемое раздражение.

Я лишь коротко усмехнулась, снова отвернувшись к окну.

Вскоре карета замедлила ход и остановилась. Я вышла из экипажа прежде, чем Родин успел обойти его, чтобы подать мне руку.

– Следуйте за мной, – чуть напряжённо бросил полковник и, не оборачиваясь, направился к кованым воротам, у которых застыли жандармы. Небо над Смоленским кладбищем висело так низко, что, казалось, его можно коснуться рукой. Февральский ветер метался среди ветвей высоких деревьев, гнал по аллеям колючую позёмку, пробирался за воротник и жалил лицо. Я шла за Родиным, стараясь не смотреть на покрытые лишайником и глубокими трещинами надгробия. Однако тишина кладбища была обманчивой. Для обычного человека здесь царило безмолвие. Но стоило мне приоткрыть «дверь», как пространство вокруг буквально взорвалось эмоциями боли, страдания, горечи и тоски.

Мы свернули на боковую тропинку, и впереди, за тёмной стеной голых кустарников, я увидела оцепление. Это были крепкие мужчины в тёмных суконных шинелях с поднятыми воротниками и серых мерлушковых шапках. Заметив командира, они мгновенно вытянулись в струнку. Один из жандармов с густыми усами, подёрнутыми инеем, отдал честь.

– Здравия желаю, господин полковник!

Бойцы расступились, освобождая нам проход. Я чувствовала на себе любопытные взгляды охранников, но даже бровью не повела.

– Прошу, Татьяна Фёдоровна. Труп там, – командир указал рукой в сторону массивного гранитного надгробия.

Я решительно двинулась вперёд. Вид смерти не вызвал у меня ни дрожи, ни дурноты. На плоской обледеневшей плите лежал мужчина-альбинос. Его кожа, похожая на тонкий фарфор, отливала мертвенной голубизной, а белоснежные волосы шевелили порывы ветра. Похоже, бедняге перерезали шею. На удивление, вид крови не вызвал у меня ни страха, ни дурноты. Но моё внимание приковало другое. На лбу убитого был вырезан странный знак – идеальный круг, внутри которого был вписан перевернутый треугольник, перечёркнутый вертикальной линией. Я присела рядом с телом и закрыла глаза. Нужно было заглянуть за грань, пока след ещё свеж. Сделав глубокий вдох, я приоткрыла «дверь», приказав кладбищенскому многоголосью замолкнуть. Но вместо привычного шёпота внутри яркой вспышкой промелькнуло видение.

Такое со мной было впервые.

Я увидела фасад старого трехэтажного особняка. И синюю эмалированную табличку, прибитую у входа. На ней белыми буквами значилось: «2-я линiя В. О. домъ № 14».

От неожиданности я качнулась назад. Мир вокруг на мгновение потерял опору. Но сильные руки полковника успели подхватить меня.

– Татьяна Фёдоровна! Что с вами?

Я открыла глаза и, освободившись из его хватки, медленно поднялась.

– Я в порядке, Александр Васильевич. Мне было видение с адресом. Вторая линия В.О. дом номер четырнадцать.

– Васильевский остров… – задумчиво произнёс Родин, а потом спросил: – Это всё? Больше никакой информации мёртвый не передал вам?

– Это всё, – я заметила в глазах полковника недовольство. Нет, а что он ожидал? Что я тут же выложу ему имя убийцы? – Связь с потусторонним миром это не допрос в жандармском управлении.

– Поедем туда прямо сейчас, – Родин резко развернулся к своим людям. – В сопровождение за экипажем! Смирнов, остаёшься здесь за старшего до прибытия судебного медика!

Жандармы приложили руки к козырькам и быстро пошли по дорожке к главной аллее.

– А как же тело? – спросила я, бросив короткий взгляд на убитого.

– Не переживайте, его отвезут куда нужно, – сухо ответил командир. – В анатомический покой при Обуховской больнице. Следуйте за мной.

Мы снова сели в экипаж, и Родин сказал:

– Послушайте внимательно, Татьяна Фёдоровна. Мы не можем заявиться по этому адресу всей группой. Вы войдёте туда одна. Под любым предлогом: ошиблись адресом, ищете дальнего родственника. Вам нужно осмотреться. Мы будем ждать в переулке, в двух минутах бега. Если вы не выйдете через пятнадцать минут, группа вмешается.

– Хорошо, Александр Васильевич. Я всё поняла, – ответила я, чувствуя знакомые иголочки адреналина.

Экипаж быстро двигался в сторону моста. За окном проплывали свинцовые воды Малой Невы, несущие грязный, колотый лёд. Ветер здесь, на открытом пространстве, свирепствовал ещё сильнее, раскачивая карету. Петербург Васильевского острова разительно отличался от центра: прямые, как стрелы, улицы, строгие фасады, бесконечные ряды доходных домов и величественные здания институтов.

Когда карета резко затормозила, Родин посмотрел на меня и повторил:

– Помните: пятнадцать минут. И без самодеятельности.

Я вышла из переулка и пошла по тротуару, рассматривая фасады. Вот этот дом! Синяя эмалированная табличка подтвердила: «2-я линiя В. О. домъ № 14». Я поднялась по каменным ступеням и постучала в дверь. Послышались шаркающие шаги, потом звук отпираемого замка, и из темноты коридора передо мной возникла старуха. Вся в чёрном, сухая, как вобла, она смотрела на меня одним глазом – левый был затянут белёсой катарактой, похожей на застывший яичный белок.

– Прошу прощения. Не здесь ли проживают господа Прокофьевы? – вежливо поинтересовалась я. – Боюсь, я могла перепутать адрес.

– Нет, – голос привратницы был под стать внешности: сухой и каркающий. – Ошиблись вы. Нет здесь никаких Прокофьевых.

– Ах, как же так… – я театрально вздохнула, прижав руку к груди. – Неужели я перепутала номер дома? А вы не знаете, может быть, они живут где-то по соседству?

– Не знаю я никаких Прокофьевых, – старуха не сводила с меня своего единственного глаза, явно намереваясь закрыть дверь. Но тут из глубины холла раздался мелодичный, почти девичий голос:

– Фёкла, что там за шум? Кто пришёл?

Из полумрака показалась молодая женщина в светлом платье из тончайшего кашемира. Ее лицо было воплощением миловидности: чистая кожа, лёгкий румянец и каскад тёмных кудрей, обрамляющих высокий лоб.

– Барышня адресом ошиблись, – проворчала старуха, нехотя отступая в сторону.

Я поняла: это мой единственный шанс переступить порог.

– Прошу прощения за беспокойство, – я устало прислонилась к косяку. – Видимо, я слишком долго блуждала на ветру… Можно глоток воды? Мне внезапно стало не по себе.

– Да, конечно! О чём речь! – девушка сделала приглашающий жест. – Фёкла, воды барышне. Быстро!

Я вошла и незаметно огляделась. Внутри дом выглядел абсолютно обыденно: добротная мебель, запах воска и полироля, дубовый паркет, натёртый до блеска… Удобное жилище зажиточных горожан.

– Благодарю вас, – сказала я, улыбнувшись хозяйке.

– Может, чаю? Согреетесь. Меня зовут Ольга Ивановна Гжельская.

– Нет-нет, спасибо! Мне нужно идти. А я Татьяна Фёдоровна Ведовская. Ищу сослуживца своего покойного мужа…

Я на мгновение приоткрыла свою внутреннюю «дверь». И в ту же секунду меня едва не сбило с ног. Прямо из самой глубины этого респектабельного особняка донёсся жуткий вопль о помощи. Он был полон такой агонии, что у меня от лица отлила кровь.

– Что с вами? – Ольга Ивановна сделала шаг ко мне. – Вам нехорошо? Вы побледнели как полотно.

– Нет, всё в порядке… – ответила я, стараясь говорить спокойно. – Просто резкая слабость. Пройдёт.

Тут появилась Фёкла с подносом, на котором стоял стакан. Я взяла его и поднесла к губам. Ледяная вода немного привела меня в чувство.

– Ещё раз благодарю за доброту, Ольга Ивановна. Всего доброго.

Поспешно откланявшись, я вышла на улицу. Это дом явно хранил жуткие тайны…

Глава 15

Внезапно мир вокруг меня начал терять чёткость. Пол под ногами качнулся, а тиканье напольных часов начало отдаваться в висках ударами кузнечного молота. Почувствовав головокружение, я опёрлась рукой о лакированный корпус.

– Что с вами, Татьяна Фёдоровна? – голос Гжельской прозвучал совсем рядом. – Вам дурно? Нужно прилечь, дорогая. Давай-ка я отведу вас в кабинет Григория Антоновича. Там есть диван, и вас никто не потревожит…

Но не успела её рука коснуться моего локтя, как между нами выросла фигура Северского. Его пальцы сомкнулись на моём предплечье.

– Татьяне Фёдоровне нужно освежиться, – сказал он и повёл меня за собой к высоким французским дверям, за которыми угадывался балкон, выходящий в сад.

Холодный воздух ворвался в лёгкие, но я не почувствовала облегчения. Тайный советник снял сюртук и накинул его мне на плечи. А потом вдруг положил ладонь мне на лоб. Не успела я возмутиться, как он переместил руку в район солнечного сплетения, потом ниже, слегка надавливая на живот.

– Что вы делаете? – выдохнула я, пытаясь отстраниться, но слабость всё ещё кружила голову.

– Стойте спокойно! – раздражённо проворчал он.

Я замерла. В месте, где его ладонь касалась моего живота, разлилось странное пульсирующее тепло. Оно стремительно поднималось к голове, вытесняя липкую тошноту и туман перед глазами. Головокружение отступило так же резко, как и началось, оставив после себя кристальную ясность мыслей.

– Какого чёрта вы вообще здесь делаете?! – гневно прошептал Северский мне прямо в лицо, буравя злым взглядом.

– А разве я обязана перед вами отчитываться? – я сбросила его руку, чувствуя, как ко мне возвращаются силы.

– Это не место для приличных женщин и тем более для скорбящих вдов! – прошипел Тайный советник, упёршись руками по обе стороны от меня. – Или вы не та и не другая, а Татьяна Фёдоровна?

Я уставилась на него возмущённым взглядом, пытаясь скрыть за маской гнева предательскую дрожь в коленях.

– Что это вы имеете в виду, Дмитрий Александрович?!

– Послушайте, хватит уже притворяться! – прорычал он. – Вы серьёзно полагаете, что смогли скрыть от меня свой дар? Да вы сияете для меня, как сигнальный костёр в безлунную ночь!

Я похолодела. Всё это время он видел меня насквозь…

– Я… я не понимаю, о чём вы говорите, – я попыталась сыграть непонимание, но мой голос прозвучал неубедительно даже для собственных ушей.

Северский лишь раздраженно отмахнулся:

– Не стройте из себя дурочку! Вам это категорически не идёт! Вы должны немедленно покинуть это место. Прямо сейчас, под любым предлогом. О том, кто вы такая на самом деле и откуда взялись, я разберусь позже.

– Что мне здесь угрожает? – прошептала я. – Скажите правду.

– Зло в самой его извращенной форме, – процедил он сквозь зубы и, резко развернув меня, подтолкнул к двери.

– Нам нужно возвращаться. Сейчас же. Иначе наше долгое отсутствие привлечёт лишнее внимание.

Я сделала несколько шагов к свету, льющемуся из гостиной, но у двери замерла. Какое-то безумное любопытство, смесь страха и странного доверия к этому опасному человеку, заставило меня обернуться.

– А вы – зло, Дмитрий Александрович?

Северский остановился в шаге от меня. Тень от дверного проёма легла на его лицо, разрезая пополам: одна сторона была освещена мягким светом, вторая же оставалась во мраке.

– Считайте, что я та самая необходимая тьма, которая пожирает другую, гораздо более голодную…

От его слов кожа на моих руках покрылась мурашками. В вине что-то было… Меня хотели вывести из строя. А этот человек помог. И пусть его силы принадлежали злу, но сейчас он применил их во благо. Кто знает, может, Тайный советник всегда преследует благие цели?

Когда мы переступили порог гостиной, все взгляды устремились ко мне.

– Простите меня, господа, но мне необходимо немедленно отправиться домой.

Григорий Антонович тут же оказался рядом. Его манера общения изменилась до неузнаваемости: исчезла лёгкая снисходительность, уступив место какому-то подобострастному трепету.

Коллекционер не просто суетился, он лебезил, заглядывая мне в глаза с таким усердием, словно я была не случайной гостьей, а драгоценным сосудом, который он боялся уронить.

– Разумеется, Татьяна Фёдоровна, душа моя! Экипаж будет подан сию же минуту!

Ко мне подошёл Вальмонт и, поцеловав руку, прошептал с какими-то интимными нотками:

– Я искренне надеюсь, что ваше недомогание лишь досадная случайность, и вам скоро станет лучше. Мы скоро увидимся, я это чувствую, Татьяна Петровна.

– Благодарю вас, – стараясь не смотреть во вспыхивающие красными отблесками глаза, я направилась к выходу. Гости расступались, провожая меня ласковыми, тягучими взглядами. В этой их внезапной нежности было что-то глубоко неправильное, странное…

Когда за мной захлопнулась дверца экипажа, отсекая навязчивый свет фонарей особняка Стоянова, раздался голос моего добровольного помощника:

– Похоже, оружие вам не понадобилось, Татьяна Фёдоровна… и это хорошо, – мой призрачный друг материализовался напротив. – Вы находились в змеином логове, дорогая.

– Я это прекрасно понимаю, – ответила я, прислушиваясь к своим ощущениям. Ничего. От недомогания не осталось и следа.