Та, что явилась в День Всех Влюбленных

«Отдыхай. Я посторожу».

— Ты тоже должна отдохнуть.

«Я не хочу спать. Боюсь, что проснусь в камере. Что все это — сон».

— Это не сон. — Валентин повернулся к ней, взял ее руку и прижал к своей груди. — Чувствуешь? Сердце. Оно бьется. Это реально.

Она прикрыла глаза, прислушиваясь.

«Да. Я чувствую».

— Тогда поверь мне. Мы выбрались. И больше никогда туда не вернемся.

«Он не оставит нас. Он будет искать».

— Пусть ищет. Мы будем готовы.

«Чем ты его остановишь? Он — тень. От тени не спрятаться».

Валентин помолчал. Вопрос был правильным. Импресарио — не человек. Он не умрет от пули или ножа. Он — порождение тьмы, привязанное к театру, к боли, к страху. И пока существует эта привязка, он будет жить.

Но, может быть, его можно ослабить.

— Расскажи мне о нем, — попросил Валентин. — Все, что знаешь.

Девушка открыла глаза, задумалась.

«Он стар. Очень стар. Гораздо старше, чем выглядит. Иногда, когда он злится, его лицо меняется. Становится прозрачным, как дым. Я видела сквозь него стены».

— Прозрачным?

«Да. Как будто он не полностью здесь. Как будто его тело — лишь маска, а под ней — пустота».

— Значит, он действительно не человек.

«Он был человеком. Давно. Но что-то изменило его. Что-то, что произошло в театре. Может быть, пожар. Я слышала, как он говорил об огне. Что огонь очищает, но не его. Что он вышел из пламени другим».

Валентин вспомнил газетные вырезки. Пожар 1896 года. Здание сгорело дотла, но театр стоит до сих пор. Как такое возможно?

— Значит, он как-то связан с огнем, — пробормотал он. — И с театром. Если разрушить театр, он умрет?

«Не знаю. Но когда ты разорвал цепь, он ослаб. Я почувствовала это. Он стал... меньше. Слабее. Как будто из него выпустили воздух».

— Тогда, может быть, есть и другие способы ослабить его. — Валентин сжал ее руку. — Нужно узнать больше. О нем, о театре, о том, что произошло сто лет назад.

«Где мы это узнаем?»

— Есть одна женщина. Она работала в театре. По крайней мере, так говорят. — Он вспомнил слова Крысолова. — Но она пропала. Ее дом разгромлен.

«Та, что дала тебе амулет?»

— Нет. Другая. Гадалка. Но она исчезла. — Валентин нахмурился. — Хотя... амулет. Он снова собрался.

Он достал из кармана осколки. Они лежали на ладони, крошечные, как песчинки, но теперь они светились — слабо, едва заметно, но светились.

— Смотри, — прошептал он. — Они живые.

Девушка наклонилась, разглядывая осколки.

«Они хотят соединиться».

— Как?

«Не знаю. Но я чувствую их. Они зовут друг друга. Как потерянные части одного целого».

Валентин сжал осколки в кулаке. Они были теплыми, пульсирующими, словно в них билось сердце.

— Я должен найти того, кто знает, что это такое, — сказал он. — Кого-то, кто разбирается в магии.

«Магия — это не то, чему учат. Она в крови. В душе. В памяти».

— Тогда, может быть, ты что-то помнишь? Об амулете? О том, откуда он?

Девушка закрыла глаза, сосредоточилась.

«Вода, — прошептала она. — Я вижу воду. Много воды. И змею, которая плывет в ней. Змея не боится воды. Вода — ее дом».

— Змея в море, — повторил Валентин слова из сна. — Что это значит?

«Не знаю. Но это важно. Очень важно».

Они замолчали. Свечи потрескивали, отбрасывая на стены причудливые тени. За окном продолжал падать снег — медленно, неумолимо, как само время.

Валентин встал и подошел к окну. Отодвинул штору, выглянул на улицу. Пусто. Только фонари и снег.

— Он не придет сюда? — спросил он.

«Не сразу. Ему нужно восстановить силы. Разорванная цепь забрала у него много энергии. Но рано или поздно он вернется».

— Тогда у нас есть время.

«Возможно. Но немного».

Валентин повернулся к ней.

— Расскажи мне о себе. О том, что помнишь. О море, о доме, о ракушках. Все, что угодно.

Она улыбнулась — впервые за долгое время.

«Ты хочешь, чтобы я говорила?»

— Да. Мне нравится твой голос. Даже если он звучит только в моей голове.

«Он не только в твоей. Я могу говорить вслух. Просто... — она замялась, — просто это трудно. Я так долго молчала, что разучилась».

— Попробуй.

Она глубоко вздохнула. Ее губы шевельнулись, и Валентин впервые услышал ее настоящий голос — не в мыслях, а в воздухе. Тихий, хрипловатый, как звук старой виолончели.

— Мо-ре, — произнесла она по слогам. — Море по-мнит.

Валентин почувствовал, как по спине пробегает дрожь. Ее голос был прекрасен.

— У тебя получается, — сказал он.

— По-лу-ча-ет-ся? — Она улыбнулась шире. — Я го-во-рю.

— Да. Ты говоришь.

Она рассмеялась — тихо, как звон колокольчика. И этот смех был лучшим звуком, который Валентин слышал в своей жизни.

Они проговорили до рассвета.

Девушка рассказывала обрывками: о море, которое снилось ей каждую ночь; о белом доме с синими ставнями; о ракушках, звенящих на ветру; о женщине, которая пела колыбельную, — возможно, матери. Она не помнила лиц, имен, дат. Только чувства. Запахи. Звуки.

Валентин слушал, не перебивая. Он старался запомнить каждое слово, каждую деталь, надеясь, что они помогут сложить мозаику ее прошлого.

— Что еще? — спрашивал он, когда она замолкала.

И она снова начинала говорить — о рыбалке, о чайках, о штормах, о том, как боялась волн, но все равно любила их. О том, как однажды нашла на берегу стеклянный шар, в котором переливались цвета, как в мыльном пузыре. О том, как потеряла его в тот же день, и плакала, и мать утешала ее, говоря, что море забрало шар, чтобы вернуть ей что-то большее.

— И оно вернуло? — спросил Валентин.

«Не знаю. Может быть, тебя».

Он смутился, как мальчишка, и отвел взгляд.

— Я не стою стеклянного шара.

«Ты стоишь больше. Ты вернул мне свободу».

— Мы вернули ее вместе.

«Но первым был ты. Ты пришел. Ты сражался. Ты не сдался».

Валентин не ответил. Он чувствовал, как что-то теплое разливается в груди, и это пугало его. Он не привык к таким чувствам. Не привык быть нужным.

Утром он приготовил завтрак — простой, из того, что нашлось на кухне: хлеб, сыр, холодное мясо, чай с сушеными яблоками. Девушка ела медленно, словно пробуя каждый кусок, и на ее лице отражалось удивление.

«Я забыла вкус еды», — призналась она.

— Как ты вообще выживала?

«Он кормил меня. Но еда была... пустой. Как вода. Без вкуса, без запаха. Только чтобы тело не умерло».

— Теперь ты будешь есть по-настоящему, — пообещал Валентин.

Она посмотрела на него, и в ее глазах заблестели слезы.

«Ты добрый. Я не привыкла к доброте».

— Привыкай. — Он накрыл ее руку своей. — Я не собираюсь никуда уходить.

Днем Валентин решил, что пора действовать. Сидеть взаперти было нельзя: Импресарио мог появиться в любой момент, и лучше было встретить его подготовленным.

— Мне нужно найти Крысолова, — сказал он. — Он знает больше, чем говорит.

«Это тот нищий, что живет под мостом?»

— Да. Он помогал мне. Наверное.

«Я пойду с тобой».

— Нет. Это опасно.

«Я не останусь одна. Вдруг он придет за мной?»

Валентин задумался. Она была права. Оставлять ее одну в квартире было еще опаснее.

— Хорошо. Но тебе нужно переодеться. В этом платье ты привлечешь слишком много внимания.

Он нашел в шкафу старую одежду — теплые брюки, свитер, пальто, шапку. Все было велико, но это было даже к лучшему: девушка выглядела в этом неуклюжем наряде трогательно и беззащитно.

— Теперь никто не узнает тебя, — сказал он.

«Я сама себя не узнаю».

— Привыкнешь.

Они вышли на улицу. Снег продолжал падать, но ветер стих, и город казался мирным, укрытым белым одеялом. Прохожие попадались редко — в основном рабочие и торговцы, спешащие по своим делам. Никто не обращал на пару в старой одежде никакого внимания.

Крысолова на месте не оказалось.

Валентин долго вглядывался в темноту под мостом, но видел лишь мусор и ледяные сосульки. Костер не горел уже несколько дней. Нищий исчез.

— Проклятье, — пробормотал Валентин.

«Может быть, он ушел из города».

— Может быть. Или его забрали.

«Импресарио?»

— Кто же еще.

Они стояли под мостом, глядя на замерзшую реку. Валентин чувствовал, как тревога сжимает грудь. Без Крысолова он оставался без единственного союзника.

Но, может быть, у него был еще один.

— Пойдем, — сказал он. — Есть одно место.

Они пошли через старый район, мимо облупленных фасадов и заколоченных лавок. Валентин помнил дорогу к аптеке — той самой, где ему дали настойку и амулет. Он надеялся, что женщина еще там.

Дверь была закрыта. На ней висела табличка: «Закрыто».

Валентин постучал. Тишина.

— Эй! — крикнул он. — Вы мне нужны!

Ответа не было. Только ветер завывал в переулке.

— Она ушла, — сказал он, отступая.

«Кто она?»

— Женщина, которая помогла мне. Долгая история.

«Ты многим помогал. И многие помогали тебе. Это... необычно».

— В этом городе все необычно.

Они вернулись домой уже в сумерках. Валентин запер дверь, проверил окна, зажег свечи. Девушка сидела на диване, завернувшись в плед, и смотрела на огонь.

— Что мы будем делать? — спросил он, скорее у самого себя.

«Ждать».

— Чего?

«Знака. Судьба сама приведет нас туда, где нужно быть».

— А если не приведет?

«Приведет. Я верю».

Валентин хотел ответить, но в этот момент в дверь постучали.

Они оба замерли. Стук был тихим, но настойчивым.

— Кто это? — прошептал Валентин.

Девушка побледнела.

«Это он. Я чувствую его».

— Он не войдет. Дверь заперта.

«Для него нет преград».

Стук повторился. Громче. Настойчивее.

Валентин встал, сжимая в руке осколки амулета. Они снова засветились, как будто почувствовали опасность.

— Уходите! — крикнул он. — Вам здесь не рады!

За дверью послышался смех. Мягкий, вкрадчивый, как шорох змеи.

— Ах, мой мальчик, — раздался голос Импресарио. — Я не нуждаюсь в приглашении.

Дверь задрожала. Замок заскрежетал.

И в этот момент Валентин понял: начинается новая битва.

Глава 6

Тот, кто стучится в дверь

Дверь дрожала.

Валентин смотрел на нее, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как страх, холодный и липкий, растекается по телу. Это был не тот страх, который можно побороть усилием воли. Это был древний, животный ужас, зашитый глубоко в подкорку, — ужас перед тем, что стоит за порогом и не нуждается в приглашении, чтобы войти.

Замок скрежетал, словно невидимые пальцы ковырялись в его механизме. Дверная ручка дергалась, поворачивалась, будто ее пытались открыть снаружи. Валентин слышал, как металл стонет, как дерево трещит, как что-то скребется о пол с той стороны.

— Он не может войти, — прошептал Валентин, не столько убеждая девушку, сколько пытаясь успокоить себя. — Он не может...

«Для него нет преград», — снова повторила она, и в ее мысленном голосе звенела безнадежность.

Валентин обернулся. Девушка сидела на диване, сжавшись в комок, и ее лицо было белым, как снег за окном. В глазах, широко распахнутых, отражались свечи, и от этого казалось, что внутри нее горит огонь.

— Он не войдет, — сказал Валентин тверже. — Я не позволю.

Он шагнул к двери, сжимая в кулаке осколки амулета. Они пульсировали, разогреваясь, как угли, и это тепло придавало ему сил. Он не знал, как ими пользоваться, но чувствовал, что они — единственное оружие, которое у него есть.

Стук прекратился. Наступила тишина.

Валентин замер. Тишина была хуже любого звука. Она давила на уши, как вата, и в ней слышалось что-то зловещее — как затишье перед бурей.

— Ушел? — прошептал он, не оборачиваясь.

«Нет. Он ждет».

— Чего?

«Пока ты откроешь».

— Я не открою.

«Тогда он войдет иначе».

В этот момент окно с грохотом распахнулось.

Ветер ворвался в комнату, задув половину свечей. Оставшиеся замерцали, затанцевали, отбрасывая на стены безумные тени. Валентин отшатнулся, заслоняя собой девушку, и увидел, как из окна, словно черный туман, вползает нечто. Оно клубилось, переливалось, принимая смутные очертания человека.

Импресарио.

Он не вошел через дверь. Он просочился сквозь стекло, как дым, как запах, как сама ночь. И теперь он стоял посреди комнаты, высокий, черный, с лицом, которое было бледнее снега. Его глаза горели, как два угля, а улыбка была тонкой, как лезвие.

— Здравствуй, мой мальчик, — произнес он, и его голос разнесся по комнате, отражаясь от стен. — Я же говорил: театр не выпускает тех, кто ему принадлежит.

— Я не принадлежу тебе, — ответил Валентин, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— О, нет. Ты принадлежишь. Ты был моим с того самого дня, как впервые переступил порог. — Импресарио сделал шаг вперед. — Ты просто не осознавал этого.

Девушка за спиной Валентина вжалась в диван. Ее страх был почти осязаем — Валентин чувствовал его, как волну жара от костра.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Мне нужно то, что ты украл. — Импресарио протянул руку. — Отдай ее.

— Она не вещь.

— Здесь, — он усмехнулся, — все вещи. И ты, и она, и этот жалкий городишко. Просто некоторые вещи ценнее других.

— Вы не получите ее.

— А ты не сможешь меня остановить. — Импресарио щелкнул пальцами, и все оставшиеся свечи разом погасли. Тьма обрушилась на комнату, как саван.

Валентин ослеп.

Он попятился, выставив руку с осколками. Они вспыхнули в темноте, как крошечные звезды, разгоняя мрак на несколько шагов. В их свете он увидел Импресарио — тот стоял в другом конце комнаты, у окна, и его лицо было искажено гримасой боли.

— Ах, эти осколки, — прошипел он. — Ты думаешь, они помогут тебе? Они — лишь тень настоящей силы. Жалкие крохи, которые ты подобрал, как собака подбирает объедки.

— Может быть. Но они жгут тебя, — ответил Валентин, делая шаг вперед.

Импресарио отступил.

Это было маленькой победой. Валентин почувствовал, как страх отступает, сменяясь яростью. Он сжал осколки крепче, и они разгорелись ярче, освещая комнату.

— Уходи, — сказал он. — Или я заставлю тебя.

— Ты? — Импресарио рассмеялся, но смех его был натянутым, как струна. — Ты, обычный смертный, даже не знающий, с кем связался? У тебя нет силы, мальчик. Есть только красивое лицо и глупое сердце.

— Этого достаточно.

Валентин сделал еще шаг. Осколки в его руке пылали, как миниатюрное солнце, и в их свете Импресарио выглядел не таким уж страшным. Он был похож на тень, которая боится света. На мираж, который тает при приближении.

— Ты не понимаешь, — процедил тот. — Если ты не отдашь ее, будет хуже. Не только тебе. Всем. Всему городу.

— Почему?

— Потому что она — не просто девушка. Она — источник. Из-за нее театр существует. Из-за нее я существую. И если она не вернется, равновесие нарушится. И тогда... — он сделал паузу, — тогда проснутся те, кто спит под городом.

— О чем вы?

— О древних. О тех, кто был до меня. До театра. До этого жалкого мира. — Импресарио отступил еще на шаг, к окну. — Ты думаешь, что я — зло? Я лишь сторож. Я держу их в узде, питаясь ее болью. Если ее не будет, они вырвутся. И тогда твой город сгорит дотла.

Валентин замер. Он не знал, верить ли этим словам. Возможно, это была очередная ложь, попытка манипулировать. Но что-то в голосе Импресарио — дрожь, едва уловимая, но настоящая — заставило его сомневаться.

— Вы лжете, — сказал он.

— Спроси у нее. — Импресарио кивнул на девушку. — Она знает. Она слышала их во сне. Они зовут ее. Они всегда звали.

Валентин обернулся. Девушка сидела на диване, закрыв лицо руками. Ее плечи дрожали.

— Это правда? — спросил он мягко.

Она не ответила сразу. Затем медленно опустила руки и посмотрела на него глазами, полными слез.

«Я слышу их. Каждую ночь. Они зовут меня. Голоса из-под земли. Они хотят, чтобы я вернулась».

— Вернулась куда?

«Не знаю. В темноту. В воду. В начало».

Импресарио усмехнулся.

— Вот видишь. Она сама понимает, что не может просто уйти. Ее место — в театре, на сцене, в танце. Только так она удерживает их. Только так мир остается в безопасности.

Валентин посмотрел на осколки в своей руке. Они все еще светились, но их свет стал тусклее, как будто сомнение ослабляло их силу.

— Если я отдам ее, вы не остановитесь, — сказал он. — Вы будете мучить ее вечно.

— Вечность — слишком долгий срок. Даже для меня. Но да, ей придется танцевать. Много, очень много. — Импресарио пожал плечами. — Зато город будет жить.

— Нет. — Валентин покачал головой. — Должен быть другой способ.

— Его нет.

— Всегда есть. Нужно только найти.

Импресарио нахмурился. Его терпение, казалось, подходило к концу.

— Ты глупец, — произнес он. — Романтик, верящий в сказки. Но сказки лгут. В реальности нет счастливых концов. Есть только компромиссы. И страдание.

Он вскинул руку. Тьма за его спиной сгустилась, обрела форму — щупальца, когти, сотни глаз, мерцающих во мраке. Валентин попятился, поднимая осколки выше.

— Я не отдам ее, — сказал он твердо.

— Тогда ты умрешь.

— Пусть. Но вместе с тобой.

Он бросился вперед.

Осколки в его руке вспыхнули ослепительным светом. Тьма завопила — да, именно завопила, — и отпрянула, как живая. Импресарио закричал, закрывая лицо руками. Свет обжигал его, проникал в его черное нутро, разрывал его на части.

Но хватило лишь на мгновение.

Осколки погасли. Валентин остался стоять посреди комнаты, тяжело дыша, с пустой рукой. Импресарио, шатаясь, поднялся. Его лицо было изуродовано — кожа дымилась, как после ожога, — но он улыбался.

— И это все? — прохрипел он. — Жалко.

Он взмахнул рукой, и невидимая сила отшвырнула Валентина к стене. Удар вышиб воздух из легких. Он сполз на пол, хватая ртом воздух, и перед глазами плясали черные пятна.

— Валентин! — раздался крик.

Это был ее голос. Настоящий, вслух, полный отчаяния.

— Не смей! — кричала она, вскакивая с дивана. — Не трогай его!

Импресарио обернулся к ней.

— Ах, ты заговорила. Какая трогательная метаморфоза. Но поздно, моя дорогая. Твой защитник повержен. — Он шагнул к ней. — А теперь вернись. Добровольно. И я сохраню ему жизнь.

— Нет! — Валентин попытался встать, но ноги не слушались. — Не соглашайся!

Девушка смотрела на Импресарио. В ее глазах была ненависть — такая сильная, что, казалось, она сама сейчас вспыхнет, как факел.

— Я не вернусь, — произнесла она. — Никогда.

— Тогда он умрет. — Импресарио протянул руку к Валентину, и тот почувствова, как невидимые пальцы сжимаются вокруг его горла. Воздух перестал поступать. Перед глазами все поплыло.

— Стой! — крикнула девушка. — Я... я сделаю, что ты хочешь. Только отпусти его!

— Поклянись, — прошипел Импресарио. — Поклянись своей душой.

— Клянусь.

— Лилия, нет! — прохрипел Валентин, но его голос был едва слышен.

Импресарио разжал хватку. Валентин рухнул на пол, задыхаясь, кашляя, из глаз текли слезы. Он видел, как девушка стоит посреди комнаты, бледная, сгорбленная, сломленная. И ненавидел себя за то, что не смог ее защитить.

— Вот и умница, — произнес Импресарио. — А теперь идем. Нас ждет театр.

— Нет, — раздался вдруг голос.

Все замерли.

Из тени у двери вышел человек. Валентин не сразу узнал его. Серое пальто, шляпа, надвинутая на лоб. Тот самый незнакомец, который дал ему сонное зерно в театре.

— Кто ты? — спросил Импресарио, и в его голосе впервые прозвучало беспокойство.

— Тот, кого ты давно списал со счетов. — Незнакомец снял шляпу.

Валентин ахнул.

Перед ним стоял Крысолов.

Но не тот жалкий нищий, которого он привык видеть под мостом. Это был высокий, статный мужчина с гордым лицом и глазами, в которых горел огонь древней силы. Его одежда, еще недавно бывшая рубищем, теперь выглядела как мантия, сотканная из теней.

— Ты! — Импресарио отшатнулся. — Ты не можешь быть здесь!

— Я был здесь всегда, — ответил Крысолов. — С тех пор, как ты украл у меня дочь.

Девушка вздрогнула.

«Дочь?» — прошелестело в голове Валентина.

— Ты лжешь! — крикнул Импресарио.

— Спроси у нее. — Крысолов посмотрел на девушку, и его взгляд смягчился. — Ты помнишь ракушки над дверью? Белый дом у моря? Колыбельную, которую пела мать?

Девушка замерла. Ее глаза расширились.

— Я... я помню, — прошептала она. — Смутно. Как сон.

— Это не сон. Это твоя жизнь. Ты — моя дочь. И я пришел за тобой.

Импресарио рассмеялся, но смех его был дрожащим.

— Глупая история для глупых людей. Она — моя. И никакой нищий не отнимет ее у меня.

— Я не нищий. — Крысолов шагнул вперед. — Я — хранитель. Последний из тех, кто знал древние пути. Ты думал, что сломал меня, когда сжег мой дом и забрал мою семью. Но ты ошибался. Я выжил. И я ждал.

— Чего?

— Того, кто придет. Того, кто увидит ее. Того, кто разорвет цепь. — Крысолов перевел взгляд на Валентина. — И он пришел.

Валентин с трудом поднялся на ноги.

— Вы... вы ее отец?

— Да. — Крысолов грустно улыбнулся. — Я не всегда был уличным сумасшедшим. Когда-то у меня был дом. Семья. Счастье. Но он, — он кивнул на Импресарио, — отнял все. Забрал мою дочь, стер ей память, сделал своей рабыней. А меня оставил умирать. Но я выжил. Назло ему.

Импресарио скрипнул зубами.

— Ты должен был сгнить в сточной канаве.

— Я сгнил бы. Но она, — он посмотрел на девушку, — она дала мне кусок хлеба. Там, у театра. Не узнав меня. Она была так добра, что накормила собственного отца, не помня, кто я.

Девушка смотрела на него, и по ее щекам текли слезы.

«Я помню. Я дала ему хлеб. Он был такой голодный...»

— Ты всегда была доброй, — сказал Крысолов. — Даже когда он заставлял тебя танцевать до крови, твое сердце оставалось чистым.

Импресарио взревел от ярости.

— Довольно! — крикнул он. — Я не позволю вам! Она — моя! И останется моей!

Он бросился на Крысолова, но тот выставил руку, и невидимая стена отбросила Импресарио назад. Он ударился о подоконник, сломав раму, и тьма вокруг него запульсировала, как раненое сердце.

— Ты слаб, — произнес Крысолов. — Разорванная цепь лишила тебя силы. Ты думал, что сможешь вернуть ее, но ошибся. Теперь ты — лишь тень тени.

— Я еще покажу вам! — Импресарио поднялся, шатаясь. — Театр ждет. Древние ждут. И когда они проснутся, вы все сгорите!

Он рассмеялся безумным смехом и растаял в воздухе, как дым.

Наступила тишина.

Валентин стоял, опираясь на стену, и пытался осмыслить произошедшее. Крысолов — ее отец. Хранитель. Древние пути. Все это звучало как бред сумасшедшего. Но он видел собственными глазами, как этот человек отбросил Импресарио одной лишь волей.

— Вы настоящий? — спросил он.

Крысолов усмехнулся.

— Более чем.

— Почему вы не спасли ее раньше?

— Потому что не мог. Цепь была зачарована его силой. Только тот, кто связан с ней судьбой, мог разорвать ее. — Он посмотрел на Валентина. — Ты.

— Я? Но я обычный человек.

— Обычные люди не видят ее. Не слышат ее мыслей. Не получают билеты. — Крысолов покачал головой. — Ты особенный, Валентин. Ты — ее пара. Ее вторая половина. Так было предначертано задолго до твоего рождения.

Девушка подошла к ним. Она смотрела на Крысолова с недоверием и надеждой.

— Вы правда мой отец?

— Да. — Он протянул к ней руку. — Иди ко мне, дитя.

Она колебалась. Затем сделала шаг, другой, и вдруг бросилась ему в объятия. Крысолов прижал ее к себе, и Валентин увидел, как по его лицу текут слезы — скупые, мужские, но настоящие.

— Я искал тебя столько лет, — прошептал он. — Столько лет...

Валентин отвернулся, давая им побыть наедине. Он подошел к окну, вдохнул холодный воздух. Город был тих. Только снег падал, укрывая улицы белым одеялом.

Но где-то вдалеке, за крышами, ему почудился силуэт театра. Темный, зловещий, ждущий.

«Мы еще не победили», — подумал он.

И словно в ответ на его мысли, Крысолов произнес:

— Это только начало. Импресарио отступил, но он вернется. И когда вернется, будет сильнее.

— Что нам делать? — спросил Валентин.

— Готовиться. Учиться. Вспоминать. — Крысолов посмотрел на него. — Ты должен узнать, кто ты на самом деле. Иначе погибнешь. И она — вместе с тобой.