Та, что явилась в День Всех Влюбленных

— Кто ты? — спросил он, и голос его разнесся по залу, многократно усиленный эхом.

Девушка не ответила. Она подняла руку и указала на бассейн.

Валентин подошел ближе. Вода в бассейне была черной, как ночь, но в ее глубине что-то мерцало. Он наклонился, всматриваясь, и увидел изображения. Они всплывали из темноты, как пузырьки воздуха: море, белый дом, ракушки над дверью, девочка, бегущая по берегу.

— Вспомни, — произнес голос.

Он обернулся. Девушки на балконе уже не было. Вместо нее стояла старуха — та самая, из сна с улицы Пекарей. Но теперь ее лицо было молодым, красивым, и лишь глаза оставались древними, как само время.

— Вспомни, — повторила она. — Вода помнит все. Вода — начало и конец.

— Что я должен вспомнить? — спросил Валентин.

— Имя. Ты должен вспомнить ее имя.

— Я не знаю его!

— Знаешь. Оно в тебе. Просто спит. Разбуди его.

— Как?

— Через воду. Через кровь. Через сны. — Она шагнула к нему, и вода под ее ногами не шелохнулась. — Ты не случайно пришел в театр. Ты не случайно увидел ее. Все это было предопределено задолго до твоего рождения.

— Кем?

— Судьбой. Звездами. Называй как хочешь. Вы — две части одного целого, разлученные в незапамятные времена. И только соединившись, вы сможете победить его.

— Импресарио?

— У него много имен. Но суть одна. Он — пожиратель душ. Он существует, пока существует боль. И его можно уничтожить, только лишив его пищи.

— Как?

— Она должна перестать страдать. А для этого она должна вспомнить, кто она. — Старуха посмотрела на бассейн. — Вода поможет. Но вода заберет свое.

— Что она заберет?

— То, что ты больше всего ценишь. — Она улыбнулась, и улыбка эта была печальной, как осенний дождь. — Любая магия имеет цену. И за освобождение придется заплатить.

— Чем?

— Узнаешь. Когда придет время. А теперь проснись.

Валентин открыл глаза.

Он лежал на кровати, в своей комнате. За окном было темно — он проспал до вечера. Тело было легким, но голова гудела, как колокол. Вкус полыни во рту, холодный пот на лбу. И образы из сна, которые не таяли, а оставались в памяти, яркие и отчетливые, как гравюры.

Он сел. В руке что-то было. Он разжал пальцы и увидел амулет. Небольшой, из темного металла, в форме змеи, кусающей свой хвост. Внутри кольца — капля воды, застывшая, как стеклянная слеза.

Валентин не помнил, откуда он взялся. Может быть, женщина из аптеки вложила его в руку, пока он спал. А может быть, он появился из сна, как странный подарок из мира видений.

Он повесил амулет на шею. Металл был теплым, почти живым.

— Вода помнит, — прошептал он.

И вдруг почувствовал, как что-то изменилось. Мир стал острее, ярче. Он слышал, как бьется сердце соседа за стеной. Видел пылинки, танцующие в лунном свете. Чувствовал запах снега, проникающий сквозь закрытое окно.

Амулет работал.

Следующие несколько часов Валентин провел, пытаясь понять, что происходит. Он ходил по квартире, прислушиваясь к новым ощущениям. Казалось, его чувства обострились в десятки раз. Он мог различать малейшие оттенки запахов, слышать звуки на улице, видеть в темноте, как кошка.

Но вместе с этим пришло и другое. Тревога. Нарастающая, липкая, как паутина. Он чувствовал, что за ним наблюдают. Не глазами — чем-то другим. Как будто сама темнота следила за каждым его шагом.

Импресарио.

Валентин знал, что рано или поздно ему придется вернуться в театр. Не потому, что его тянуло туда. А потому, что она была там. И пока она оставалась пленницей, ни о каком покое не могло быть и речи.

Он подошел к окну. Луна висела над крышами, круглая, как глаз. Снег искрился в ее свете, и город казался серебряным — красивым и мертвым одновременно, как декорация, оставленная после спектакля.

— Я вернусь, — сказал он в темноту. — И на этот раз не один.

Он не знал, как сдержит это обещание. Но амулет на груди пульсировал теплом, и это давало надежду.

Поздно ночью он снова лег спать. На этот раз сон был спокойным. Без видений, без голосов. Только море шумело где-то вдалеке, и этот звук был похож на колыбельную.

Утром Валентина разбудил стук в дверь.

Он открыл. На пороге стоял мальчишка-посыльный, закутанный в рваную шаль. Он протянул конверт и, не дожидаясь ответа, убежал, оставляя на снегу цепочку следов.

Валентин разорвал конверт. Внутри был билет. Тот самый — с белой лилией и сегодняшним числом.

И записка. На плотной бумаге, каллиграфическим почерком, выведено:

«Сегодня ты увидишь то, что не видел никто. Приходи один. Или не приходи вовсе. Импресарио»

Валентин сжал билет в руке. Приглашение на представление. Или ловушка? Скорее, второе.

Но он знал, что пойдет.

Он оделся медленно, тщательно, словно собираясь на дуэль. Черное пальто, белый шарф, перчатки. Амулет спрятал под рубашкой. Бронзовую монету сунул в карман — как талисман.

Выйдя на улицу, он задержался у дверей. День был серым, пасмурным, без снега. Ветер гнал по мостовой сухие листья, хотя зима давно вступила в свои права. Все казалось зыбким, ненастоящим.

И запах лаванды витал в воздухе.

— Я готов, — прошептал Валентин и зашагал к театру.

Он не знал, что ждет его впереди. Но отступать было некуда. И не к кому.

Он шел, и город вокруг него менялся. Улицы становились уже, дома — выше, окна — темнее. Прохожие исчезали, словно растворялись в тумане. Даже вороны, обычно крикливые, сидели молча, провожая его черными бусинками глаз.

Театр возник перед ним неожиданно, как удар. Он вырос из тумана, огромный, черный, с башнями, уходящими в низкое небо. Двери были открыты.

На ступенях стоял Крысолов.

— Ты опоздал, — сказал он.

— Я не опоздал. Я пришел вовремя.

— Ты пришел на смерть.

— Может быть. — Валентин поднялся на первую ступеньку. — Но я не один.

Крысолов прищурился, глядя на него. Затем перевел взгляд на его грудь, где под рубашкой угадывались очертания амулета.

— Значит, ты нашел ее.

— Кого?

— Ту, что дает ключи. — Крысолов отступил в сторону, освобождая путь. — Иди. Но помни: театр не любит тех, кто приходит с оружием.

— У меня нет оружия.

— Оно у тебя в сердце. — Крысолов отвернулся. — И это самое опасное оружие из всех.

Валентин вошел.

Вестибюль был пуст. Зеркала смотрели на него со стен, и в их глубине клубилась тьма. Он не стал задерживаться и прошел в зал.

Зрители уже собрались. Их было больше, чем обычно, — человек пятьдесят, не меньше. Они сидели в креслах, неподвижные, как манекены, и лица их были скрыты полумраком. Никто не разговаривал. Только шелест вееров и редкие покашливания.

Валентин занял свое место. Кресло номер тринадцать. Оно было холодным, как лед, но он не обратил на это внимания.

Свет погас.

На этот раз темнота была абсолютной. Ни единого лучика, ни единого отблеска. Валентин перестал видеть собственные руки. Он слышал только дыхание — свое и чужое, многоголосое, как прибой.

Затем вспыхнул свет.

Она стояла на сцене. В белом платье, босая, с распущенными волосами. Цепь блестела на ее ноге, как золотая змея.

Но что-то было не так.

Ее глаза были открыты. И они смотрели прямо на Валентина.

«Ты пришел», — прозвучало в его голове.

— Я пришел, — прошептал он.

«Он знает. Он знает, что мы связаны. Будь осторожен».

— Я справлюсь.

Она едва заметно кивнула и начала танец.

Но этот танец был другим. Медленным, тягучим, как расплавленный воск. Каждое движение давалось ей с трудом, словно невидимые нити опутывали ее тело. Она поднимала руки — и они падали. Она делала шаг — и цепь натягивалась, не давая идти.

И все же она танцевала.

Валентин смотрел, не отрываясь. Он видел, как капли пота стекают по ее лицу, как дрожат ее руки, как из-под босых ног расползаются кровавые пятна. И он ненавидел себя за то, что не может ничего сделать.

Но теперь у него был амулет.

Он сжал его под рубашкой. Металл был горячим, как уголек.

И вдруг что-то произошло.

Девушка замерла посреди сцены, словно пораженная молнией. Ее глаза расширились, и она посмотрела на Валентина с выражением, которого он не видел раньше. Узнавание.

«Ты...» — начала она, но не договорила.

— Что? — прошептал он.

«Я вижу. Впервые за все эти годы... я вижу».

— Что ты видишь?

«Твою душу. Она светится. Как звезда».

Валентин не знал, что ответить. Но в этот момент позади него раздался голос:

— Какая трогательная сцена.

Импресарио.

Он стоял в проходе, в черном костюме, с тростью в руке. Его лицо было белым, как мел, а глаза горели злым огнем.

— Ты принес что-то в мой театр, — произнес он. — Что-то, что принадлежит не тебе.

— Это амулет, — ответил Валентин. — Он помогает мне видеть.

— Он помогает тебе не только видеть. Он будит то, что должно спать. — Импресарио шагнул к нему. — Отдай его.

— Нет.

— Отдай, или я заставлю ее страдать.

Он щелкнул пальцами. Девушка на сцене вскрикнула — беззвучно, но Валентин услышал ее голос в своей голове. Он прозвучал, как разрываемая струна.

— Прекратите! — крикнул он.

— Отдай амулет.

Валентин колебался. Но видеть ее боль было невыносимо. Он снял амулет и протянул его Импресарио.

Тот взял его, осмотрел и улыбнулся.

— Глупый мальчик. Ты даже не знаешь, что это такое.

— Это защита.

— Это ключ. — Импресарио сжал амулет в кулаке. — Ключ от двери, которую ты не должен был открывать.

Он швырнул амулет на пол. Тот ударился о мрамор и разлетелся на куски, как стекло.

Валентин почувствовал, как что-то внутри него оборвалось.

— Вот и все, — произнес Импресарио. — Теперь ты беззащитен. И она — моя. Навсегда.

Он повернулся к сцене и хлопнул в ладоши.

— Танцуй! — приказал он.

Девушка вздрогнула, как от удара. Цепь дернулась, заставляя ее продолжить танец.

А Валентин остался сидеть. Разбитый амулет лежал у его ног, и осколки его блестели, как слезы.

Он проиграл.

Но проигрыш — это еще не конец. Пока она танцует, он будет бороться.

Глава 4

Осколки

Амулет разбился.

Валентин смотрел на осколки, рассыпанные по мраморному полу, и не мог заставить себя пошевелиться. Они блестели в свете прожектора, как маленькие звезды, упавшие с неба. Каждый осколок отражал его собственное лицо — бледное, искаженное, разбитое на десятки фрагментов. И в каждом из этих фрагментов он видел одно и то же: страх.

Не за себя. За нее.

Девушка на сцене продолжала танцевать. Ее движения были рваными, болезненными, словно кто-то невидимый дергал ее за нити, заставляя тело изгибаться в неестественных позах. Цепь на щиколотке позвякивала при каждом шаге, и этот звук казался Валентину звоном погребального колокола.

Импресарио стоял в проходе, довольный собой. Он все еще сжимал в кулаке невидимые крошки амулета, хотя тот рассыпался, едва коснувшись пола. Его лицо было спокойным, но в глазах плясали огоньки торжества.

— Вот видишь, — произнес он, не глядя на Валентина. — Всякая защита — лишь иллюзия. Рано или поздно она рассыпается в прах. Остается только то, что было всегда: боль, страх и танец.

— Вы чудовище, — выдавил Валентин.

— Я — реальность. А ты — мечтатель. Мечтатели умирают первыми. — Импресарио повернулся к нему, и в его улыбке было что-то змеиное. — Но не спеши отчаиваться. Представление еще не окончено.

Он вскинул руку, и свет на сцене изменился. Белый луч прожектора окрасился в багровый, заливая сцену кровавым светом. Зрители зашевелились, зашептались, зааплодировали. Валентин слышал, как они переговариваются, но слов разобрать не мог — только гул, похожий на жужжание мух.

Девушка замерла. Затем медленно опустилась на колени, запрокинув голову. Ее волосы рассыпались по плечам, как черный шелк. Губы приоткрылись, и Валентин услышал в своей голове ее голос — тихий, как шелест листьев:

«Не смотри».

— Почему? — прошептал он.

«Не хочу, чтобы ты видел это».

— Я не отвернусь.

«Тогда помни: что бы ни случилось, я не виню тебя».

И она поднялась.

Танец возобновился, но теперь он был другим. Более диким, исступленным, как ритуальная пляска перед жертвоприношением. Девушка кружилась, падала, вскакивала, и каждый ее жест был полон такого отчаяния, что у Валентина сжималось горло. Он видел, как кровь из разбитых ступней оставляет на досках багровые следы. Видел, как дрожат ее руки, как хрипло вырывается дыхание. И не мог ничего сделать.

Ничего.

Амулет был уничтожен. Крысолов предупреждал, что театр не любит тех, кто приходит с оружием. Валентин не послушал. И теперь расплачивался за это, сидя в кресле, как парализованный, и наблюдая за тем, как его единственная надежда истекает кровью на сцене.

— Встань, — раздался вдруг голос.

Валентин вздрогнул и обернулся. Рядом, в соседнем кресле, сидел человек, которого он не заметил раньше. Обычный на вид — серое пальто, шляпа, надвинутая на лоб. Лицо было скрыто, но голос показался знакомым.

— Кто вы? — спросил Валентин.

— Неважно. Важно, что ты еще жив. А значит, есть шанс. — Человек наклонился ближе. — Ты должен забрать осколки.

— Что?

— Осколки амулета. Они не должны остаться здесь. Если Импресарио заберет их, все будет кончено.

Валентин посмотрел на пол. Осколки все еще лежали там, мерцая, как угли. Импресарио, казалось, забыл о них — он был поглощен танцем, наслаждаясь каждой секундой страдания.

— Как? — спросил Валентин. — Он увидит.

— Не увидит. Он сейчас пьян от боли. Это его слабость. В такие моменты он слеп. — Человек сунул Валентину в руку что-то холодное. — Возьми. Это отвлечет его.

Валентин опустил глаза. В ладони лежал маленький черный шарик, похожий на семечко.

— Что это?

— Сонное зерно. Брось его на сцену, когда я скажу. А пока — осколки. Быстро.

Человек отстранился и растворился в полумраке, словно его и не было. Валентин остался с шариком в руке и с бешено колотящимся сердцем.

Он посмотрел на сцену. Девушка все еще танцевала, но ее движения становились все слабее. Она была на грани. Еще немного — и она упадет.

Валентин наклонился, делая вид, что поправляет шнурки. Осколки были совсем близко — достаточно протянуть руку. Он начал собирать их, стараясь не шуметь. Пальцы касались холодного мрамора, нащупывали крошечные кусочки. Каждый осколок был ледяным, но, оказавшись в его ладони, начинал теплеть, словно узнавал хозяина.

— Что ты делаешь? — раздался голос Импресарио.

Валентин замер. Сердце ухнуло вниз.

— Я спрашиваю, что ты делаешь, — повторил тот, и в его голосе зазвенел металл.

— Ничего, — ответил Валентин, не поднимая головы. — Шнурок развязался.

— Встань.

Валентин медленно выпрямился, сжимая осколки в кулаке. Острые края впивались в кожу, но он не чувствовал боли.

Импресарио подошел ближе. Его глаза были прищурены, как у кошки, почуявшей добычу.

— Покажи руки.

— Зачем?

— Покажи. Руки. — Каждое слово было, как удар хлыста.

Валентин понимал, что отступать некуда. Но сдаваться он тоже не собирался.

— Вы хотите унизить меня перед всеми? — спросил он, повышая голос, чтобы слышали зрители. — Забрать последнее, что у меня есть?

Импресарио нахмурился. Он не ожидал такого поворота.

— Я хочу знать, что ты прячешь.

— Я не прячу ничего, кроме собственного достоинства. Но, кажется, оно мешает вам. Как и все, что вы не можете сломать.

По рядам пронесся шепот. Зрители — те, что сидели ближе, — начали оборачиваться. Импресарио почувствовал, что внимание ускользает от него, и это ему не понравилось.

— Ты пожалеешь об этих словах, — процедил он.

— Уже жалею. Но не о словах. — Валентин сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. — Я жалею, что пришел сюда один. Что не нашел способа остановить вас раньше. Что позволил вам мучить ее все эти годы.

— Ах, какая патетика! — Импресарио рассмеялся, но смех вышел нервным. — Ты говоришь так, будто что-то можешь. Но ты — никто. Просто красивый мальчик, который влюбился в чужую игрушку.

— Она не игрушка.

— Она — моя. Моя по праву. И ты ничего не изменишь. — Он шагнул к сцене, раскинув руки. — Смотри! Смотри, как она танцует! Это мое творение. Моя боль, вложенная в ее тело. Она — моя музыка, моя поэзия, моя бессмертная симфония!

Зрители зааплодировали. Их лица, освещенные багровым светом, были похожи на маски — одинаковые, пустые, безглазые. Они наслаждались. Они пили ее страдание, как пьют вино на пиру.

И в этот момент Валентин бросил шарик.

Он упал на сцену, ударился о доски и лопнул с тихим хлопком. Из него вырвалось облако серого дыма, которое быстро расползлось по сцене, окутав девушку. Она покачнулась, сделала еще один шаг и рухнула на колени.

— Что за... — начал Импресарио, но дым уже добрался и до него. Он закашлялся, замахал руками, отступая.

Зрители начали вставать, зашевелились тревожно. Кто-то крикнул. Кто-то бросился к выходу. Началась паника.

Валентин не терял времени. Он перепрыгнул через ряд кресел, взбежал на сцену и опустился рядом с девушкой. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, и ее дыхание было слабым, как у умирающей птицы.

— Вставай, — шепнул он, подхватывая ее на руки. — Мы уходим.

«Не надо... Он убьет тебя».

— Пусть попробует.

Он поднял ее. Она была легкой, невесомой, как охапка сухих листьев. Цепь, тянувшаяся от ее щиколотки, волочилась по полу, звеня.

— Цепь, — выдохнул Валентин. — Нужно снять.

«Не получится. Она зачарована».

— Тогда разорвем.

Он огляделся в поисках чего-нибудь тяжелого. Взгляд упал на декорацию — металлическую колонну, увитую искусственными цветами. Она стояла у края сцены, и ее основание было закреплено болтами.

Валентин подошел, переложив девушку на одно плечо, и изо всех сил ударил ногой по колонне. Металл загудел, но не поддался.

— Помогите! — крикнул он в зал. — Хоть кто-нибудь!

Но зрители разбегались, как крысы с тонущего корабля. Никто не собирался помогать. Они боялись. Они были частью этого ужаса, но не хотели быть его свидетелями.

— Черт, — прорычал Валентин.

Он оглянулся. Импресарио все еще кашлял, пытаясь прийти в себя. Дым рассеивался, но медленно. У Валентина было, возможно, минута.

Он заметил на полу осколок амулета — тот, что выпал из его кулака. Самый крупный. Он блестел, как звезда.

Валентин поднял его. Металл был горячим, пульсирующим.

— Давай, — прошептал он. — Помоги. Если ты вообще существуешь.

Он приложил осколок к цепи.

И мир вспыхнул.

Свет был таким ярким, что Валентин на мгновение ослеп. Он почувствовал, как цепь в его руках нагрелась, задрожала, а затем рассыпалась в пыль. Золотую, блестящую, как песок на солнце.

Цепь исчезла.

— Получилось, — выдохнул он, не веря своим глазам.

Девушка в его руках вздрогнула. Ее глаза распахнулись.

«Что... что ты сделал?»

— Освободил тебя.

«Не может быть...»

— Может. А теперь бежим.

Он рванул к выходу. За спиной слышались крики, грохот, шипение. Импресарио вырвался из дымовой завесы, и его лицо было искажено яростью.

— Стой! — загремел он. — Ты не уйдешь! Театр не выпустит тебя!

Но Валентин не остановился. Он бежал через зал, перепрыгивая через опрокинутые кресла, мимо обезумевших зрителей, к спасительной двери. Девушка обхватила его шею руками, и ее сердце билось в такт его собственному.

— Двери! — крикнул он, выбегая в вестибюль. — Они заперты!

«Не заперты. Ты освободил меня. Он ослаб. Его власть над театром рушится».

Валентин толкнул входные двери.

Они распахнулись.

Ночной воздух ударил в лицо, как пощечина. Снег. Ветер. Свобода.

Они выбежали на улицу. За спиной театр стонал, как раненый зверь. Из окон валил черный дым, и в нем мелькали тени — не то люди, не то призраки.

Валентин не оглядывался. Он бежал, прижимая девушку к груди, и не чувствовал ни холода, ни усталости. Только ветер. И ее дыхание на своей шее.

Они бежали, пока театр не остался далеко позади. Тогда Валентин остановился, опустил девушку на снег и сам упал рядом, хватая ртом воздух.

— Мы сделали это, — прошептал он. — Мы сделали это.

Она лежала рядом, глядя в небо. Луна вышла из-за туч, и ее свет заливал их, серебряный, холодный, прекрасный.

«Я свободна», — произнесла она. И в ее голосе было столько удивления, что Валентин рассмеялся — хрипло, надсадно, но от души.

Он смеялся и не мог остановиться. Смех перешел в рыдания, рыдания — снова в смех. Он лежал на снегу, прижимая к себе девушку, и плакал, как ребенок, впервые за много лет.

Она обняла его.

«Не плачь. Ты спас меня».

— Я боялся, что не смогу.

«Но смог. И теперь мы вместе».

Он поднял голову и посмотрел на нее. Ее лицо было бледным, но глаза сияли. В них было столько жизни, столько надежды, что у Валентина перехватило дыхание.

— Что теперь? — спросил он.

«Теперь мы вспомним. Кем мы были. И кем должны стать».

— А если воспоминания будут страшными?

«Тогда мы встретим их вместе».

Она взяла его за руку. Их пальцы переплелись.

Где-то позади, в клубах черного дыма, корчился в агонии «Театр Теней». Но им было все равно.

Они были свободны.

И впервые за долгое время у Валентина появилась надежда.

Глава 5

После полуночи

Город встретил их тишиной.

Они шли по пустым улицам, держась за руки, как двое потерявшихся детей, которые наконец нашли друг друга. Снег падал крупными хлопьями, оседая на их волосах, плечах, ресницах, и в этом безмолвном кружении было что-то нереальное, почти сказочное. Валентин изредка оглядывался, ожидая увидеть позади черный силуэт театра, но его не было. Только темнота, только снег, только редкие фонари, бросавшие на мостовую дрожащие круги света.

Девушка шла рядом, босая, и Валентин несколько раз порывался отдать ей свою обувь, но она лишь качала головой.

«Я не чувствую холода. Снег для меня — как теплая вода».

— Откуда это?

«Не знаю. Наверное, я всегда была такой. Просто забыла».

Он не стал спорить. Ее рука в его ладони действительно была теплой, даже горячей, несмотря на мороз. И шла она легко, почти не касаясь земли, словно снег сам нес ее вперед.

Они добрались до дома Валентина, когда часы на ратуше пробили два. Дом встретил их темнотой и запахом пыли, но Валентин, переступив порог, впервые за долгое время почувствовал облегчение. Здесь, в этих стенах, он был защищен. По крайней мере, ему хотелось в это верить.

Он запер дверь на все замки, задернул шторы и только потом позволил себе выдохнуть.

— Здесь ты в безопасности, — сказал он, поворачиваясь к девушке.

Она стояла посреди гостиной, растерянная, как птенец, выпавший из гнезда. Ее белое платье, измятое и испачканное кровью, резко выделялось на фоне темной мебели. Волосы, спутанные и влажные от снега, обрамляли лицо, которое все еще оставалось бледным, но уже не таким изможденным, как в театре.

«Это твой дом?» — спросила она, оглядываясь.

— Да. Не слишком уютно, но лучше, чем подвал.

«Здесь красиво. Много книг. И пахнет... — она принюхалась, — яблоками и корицей».

— Это от свечей. Соседка подарила на Рождество. — Валентин усмехнулся. — Я их так и не зажег.

«Зажги сейчас. Мне нравится этот запах».

Он нашел в ящике свечи — толстые, красные, с золотыми прожилками, — и расставил их по комнате. Зажигая каждую, он чувствовал, как тьма отступает, сменяясь мягким, живым светом. Комната преобразилась: тени спрятались по углам, а на стенах заплясали теплые отблески.

Девушка подошла к книжному шкафу и провела пальцами по корешкам. Ее движения были медленными, осторожными, словно она боялась что-то сломать.

«Ты много читаешь».

— Пытался заполнить пустоту.

«Получилось?»

— Нет. — Он помолчал. — Но теперь пустоты нет.

Она повернулась и посмотрела на него. В свете свечей ее глаза казались золотыми, как мед.

«Ты странный».

— Все так говорят.

«Но я говорю не как все. Я говорю правду».

Валентин не нашелся с ответом. Он вдруг почувствовал, как усталость наваливается на него, словно мешок с камнями. Ноги подкашивались, голова кружилась, и он опустился на диван, не в силах больше стоять.

— Прости, — пробормотал он. — Я, кажется, выдохся.

Девушка села рядом, подобрав под себя ноги. Теперь, без цепи, она казалась еще более хрупкой, но в то же время в ней появилось что-то новое. Спокойствие. Достоинство. Свобода.