Та, что явилась в День Всех Влюбленных

И все же он стоял перед ним прошлым вечером. Входил внутрь. Сидел в кресле номер тринадцать.

Покинув архив, Валентин отправился в городскую библиотеку. Там он провел остаток дня, листая газеты столетней давности, подшивки которых хранились в специальном отделе. Его интересовало все, что касалось района, где находился театр, — от криминальной хроники до театральных афиш.

К вечеру он нашел кое-что.

В газете «Городской вестник» от пятнадцатого февраля 1896 года была заметка, набранная мелким шрифтом в разделе происшествий:

«В ночь на четырнадцатое февраля в районе Старой Пристани произошел пожар в доме номер семь по Театральному переулку. Здание, принадлежавшее некоему господину, имя которого не разглашается, сгорело дотла. Жертв нет. Причины возгорания устанавливаются».

Валентин перечитал заметку трижды. Театральный переулок. Это была та самая улица, где стоял «Театр Теней». И пожар произошел ровно через день после Дня Святого Валентина.

Он продолжил поиски и через час наткнулся на еще одну заметку — от двадцатого февраля того же года:

«Полиция прекратила расследование пожара в Театральном переулке. По словам свидетелей, накануне происшествия в доме видели молодую женщину необычайной красоты. Некоторые утверждают, что она вышла из пламени невредимой. Показания признаны недостоверными ввиду отсутствия улик».

Валентин откинулся на спинку стула, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Женщина необычайной красоты, вышедшая из пламени. Могло ли это быть связано с Ней? Или с кем-то, кто был до Нее?

Он записал номера газет и названия рубрик, чтобы вернуться позже. Но прежде чем уйти, решил просмотреть еще одну подшивку — за февраль 1897 года. Год спустя.

Там его ждала третья находка.

Заметка от семнадцатого февраля 1897 года, на этот раз в разделе «Курьезы»:

«В городе появился бродячий цирк, в котором, по слухам, выступает танцовщица, способная заставить зрителей плакать без причины. Представления проходят в некоем старом здании, адрес которого держится в секрете. Публика валит валом, несмотря на высокую цену билетов. Говорят, танец этой девушки — не что иное, как проклятие, наложенное на тех, кто его видел».

Валентин закрыл газету и несколько минут сидел неподвижно, глядя в пустоту. Проклятие. Да, это слово как нельзя лучше подходило к тому, что он испытывал. Одержимость, которая лишала сна, аппетита, интереса к жизни. Он был проклят — или благословлен. Второе казалось ему теперь более вероятным, но не менее пугающим.

Из библиотеки он вышел уже затемно. Снег прекратился, небо очистилось, и над городом зажглись звезды — редкие, тусклые, но все же живые. Валентин стоял на ступенях, вдыхая морозный воздух, и пытался решить, что делать дальше.

Ему нужен был кто-то, кто знает больше. Кто-то, кто не боится ходить по темным улицам и говорить о том, о чем молчат.

Крысолов.

Он нашел его на прежнем месте — под аркой старого моста, где тот развел костер из обломков ящиков. Пламя плясало в темноте, отбрасывая на каменные стены причудливые тени. Крысолов сидел на корточках, протянув к огню худые руки, и что-то бормотал себе под нос.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Все вы приходите. Рано или поздно.

Валентин присел рядом, расстегнув пальто. Жар костра приятно обжигал лицо.

— Ты говорил, что видел, как ее привели. Расскажи.

Крысолов хмыкнул, пошевелил угли палкой.

— А что мне за это будет?

— Я заплачу.

— Деньги мне не нужны, красавчик. Мне нужно, чтобы ты ушел. — Он наконец посмотрел на Валентина, и в его глазах отразилось пламя. — Но ты не уйдешь. Вы все не уходите.

Он помолчал, затем сплюнул в огонь. Слюна зашипела, испаряясь.

— Это было лет двадцать назад, может, больше. Я тогда жил у Старой Пристани, в заброшенном пакгаузе. Зима была лютая, как сегодня. В День Валентина, четырнадцатого февраля, я видел, как по мосту шла девочка. Молодая совсем, лет пятнадцать на вид. Голая, босая, в одном платье. Волосы длинные, по пояс. Идет и не мерзнет. Смеется.

— Смеется?

— Да. Как безумная. Глаза блестят, рот растянут. А за ней — он. Импресарио. Только тогда он выглядел иначе. Моложе, красивее. В цилиндре, с тростью. Идет за ней и что-то шепчет. Она то ускорит шаг, то остановится, как будто он ее за ниточку дергает.

Крысолов замолчал, глядя в огонь. Валентин ждал, не решаясь прервать паузу.

— Я спрятался за ящиками. Чую, дело нечисто. Они подошли к театру. Двери открылись сами. Он втолкнул ее внутрь. А потом... — нищий поежился, — потом из здания донесся крик. Такой, что у меня кровь в жилах застыла. Я уши зажал и убежал. С тех пор туда не суюсь.

— Ты сказал, что она смеялась. Но сейчас она не смеется.

— Конечно, нет. Он сломал ее. Чтобы танцевала, чтобы плакала, чтобы зрители приходили и наслаждались. Ему нужна не радость, а страдание. Это его пища.

Валентин сжал кулаки. Ярость поднималась изнутри, горячая, как угли костра.

— Как его уничтожить?

Крысолов резко поднял голову.

— Ты что, глухой? Я же сказал: это не человек. Его нельзя убить ножом или пулей. Он существует, пока существует театр. А театр существует, пока есть зрители. Пока есть такие, как ты.

— Значит, если зрители перестанут ходить...

— Перестанут? — Крысолов рассмеялся хрипло, с надрывом. — Да они не могут остановиться. Это как наркотик. Ты сам не можешь прекратить приходить, разве нет?

Валентин промолчал. Это была правда, которую он не хотел признавать.

— Но есть один способ, — продолжил нищий, понизив голос до шепота. — Она сама должна разорвать цепь. Не ты, не я, не кто-либо еще. Только она. Но для этого ей нужно вспомнить, кто она.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не знаю деталей. Но слышал, что Импресарио украл у нее не только имя. Он украл память. О прошлом, о том, кем она была до. Пока она не вспомнит, цепь будет держать.

Валентин встал. Голова гудела от мыслей, тяжелых, как камни. Значит, недостаточно просто вытащить ее из театра. Нужно вернуть ей то, что она потеряла.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил он, глядя на Крысолова сверху вниз.

Тот пожал плечами.

— Город шепчет. А я умею слушать. — Он поманил Валентина пальцем, заставляя наклониться. — Есть одна старая гадалка, живет на улице Пекарей, второй поворот направо, дом без номера. Она знает больше меня. Говорят, когда-то работала в театре. Костюмершей или кем-то вроде. Если хочешь ответов, иди к ней. Но будь осторожен: Импресарио следит за всеми, кто интересуется его делами.

— Спасибо.

— Не благодари. Я помогаю не тебе, а ей. Она однажды дала мне кусок хлеба, когда я подыхал от голода. Я помню добро. — Крысолов отвернулся к огню. — А теперь уходи. Нам не следует долго разговаривать.

Валентин ушел. Шел по пустым улицам, не разбирая дороги, и в голове его крутились слова нищего. «Импресарио украл у нее не только имя. Он украл память». Значит, спасение — в прошлом. В том, что было до того дня, когда ее нашли на мосту. Но как вернуть человеку воспоминания, если он сам не помнит, что потерял?

Он решил, что отправится к гадалке завтра. Сегодня уже слишком поздно, да и силы были на исходе. Ноги сами принесли его домой, к двери, которую он открыл, не глядя.

Квартира встретила его все той же тишиной. Он прошел в спальню, не раздеваясь, упал на кровать и мгновенно провалился в сон.

Ему снилось море.

Огромное, бескрайнее, цвета расплавленного серебра. Он стоял на берегу, босой, и волны лизали его ступни. Небо было затянуто тучами, но в одном месте они расступались, пропуская столб света. И в этом свете танцевала Она.

Она была другой — не такой, как в театре. Ее движения были легкими, свободными, полными радости. Она кружилась на песке, раскинув руки, и волосы ее развевались на ветру. На ногах не было цепи. На запястьях — браслетов. Она была свободна.

Валентин шагнул к ней, но чем ближе он подходил, тем дальше она отступала. Песок под ногами стал вязким, засасывающим. Он попытался побежать, но не смог — ноги увязали все глубже.

— Подожди! — крикнул он.

Она остановилась и обернулась. Ее лицо было близко, но черты расплывались, как отражение в воде. Он видел только глаза — бездонные, меняющие цвет.

«Вспомни меня», — прошелестел голос.

— Я не знаю, как!

«Вспомни, кем я была до того, как стала Валентиной».

— Кем?

«Ты знаешь. Ты всегда знал. Просто забыл».

Волна накрыла его с головой. Он захлебнулся соленой водой, и тьма сомкнулась вокруг.

Валентин проснулся от собственного крика. В комнате было светло — солнце уже поднялось над крышами. Он сел на кровати, тяжело дыша, и провел рукой по лицу. Оно было мокрым. Слезы? Или морская вода из сна?

Он встал, подошел к зеркалу и долго смотрел на свое отражение. Бледное лицо, темные круги под глазами, спутанные волосы. И что-то новое во взгляде — решимость, которой не было раньше.

Сегодня он пойдет к гадалке.

Улица Пекарей находилась в старой части города, где дома лепились друг к другу, как старые сплетницы, а переулки были такими узкими, что двое не могли разойтись. Дом без номера искать не пришлось: он выделялся среди прочих своей запущенностью. Покосившиеся ставни, дверь, выкрашенная в черный цвет, и ворон, сидящий на карнизе.

Валентин постучал.

Ему открыла старуха. Сгорбленная, в темном платке, с лицом, похожим на печеное яблоко. Глаза ее были мутны, как у слепой, но Валентин чувствовал: она видит его насквозь.

— Пришел, — проскрипела она. — Я ждала тебя, сынок. Входи.

Внутри пахло травами, свечным воском и кошками. Повсюду стояли клетки с птицами, банки с заспиртованными змеями, зеркала в треснувших рамах. Старуха усадила его за стол, покрытый вышитой скатертью, и села напротив.

— Спрашивай, — велела она.

— Мне сказали, вы знаете о «Театре Теней».

Она усмехнулась беззубым ртом.

— Знаю. Больше, чем хотела бы.

— Расскажите.

— Зачем тебе?

— Я хочу спасти ее.

Старуха долго молчала, поглаживая черного кота, запрыгнувшего ей на колени. Затем вздохнула.

— Многие хотели. Все сгинули.

— Я не сгину.

— Все так говорили. — Она покачала головой. — Но в тебе что-то есть. Не зря билеты приходят именно к тебе. Не зря она выбрала тебя.

— Она выбрала?

— А ты думал, это случайность? Билеты раздает не Импресарио. Их создает она. Из последних сил, из осколков воли, которую он не смог сломать. Каждый раз, когда она посылает билет, часть ее умирает. Но она все равно делает это. Надеется, что найдется тот, кто освободит.

Валентин почувствовал, как сжимается сердце.

— Как?

Старуха наклонилась через стол и схватила его за руку. Пальцы ее были холодными, как лед.

— Есть пророчество, сынок. Старое, как сам театр. Оно гласит: «Когда придет тот, кто красив душой, а не только лицом, когда День Всех Влюбленных встретится с Днем Всех Скорбящих, цепь падет сама, и театр обратится в прах».

— Что это значит?

— Не знаю. Никто не знает. Но я вижу нить, связывающую тебя с ней. Вы встречались раньше. Не в этой жизни, может, в другой. И эта связь — единственное, что может ее спасти.

Она отпустила его руку и откинулась назад.

— Иди домой, мальчик. Думай. И когда поймешь, что нужно делать, — действуй. Времени мало. Он что-то затевает. Я чувствую это.

Валентин вышел на улицу. Солнце слепило глаза, отражаясь от свежего снега. В голове звучали слова старухи: «Вы встречались раньше. Не в этой жизни, может, в другой».

Он не верил в прошлые жизни. Но после всего, что случилось за последние дни, готов был поверить во что угодно.

Вечером он снова стоял перед театром.

Билет появился утром — на этот раз в конверте, подсунутом под дверь. Валентин сжимал его в кармане, не решаясь войти. Что он скажет ей? Что сделает? Бросится на сцену, как безумец? Это лишь погубит их обоих.

Но не прийти он не мог.

Двери открылись, и он шагнул в тепло. Зрителей было меньше обычного — зима вымотала даже самых преданных. Валентин сел на свое место и стал ждать.

Свет погас. Луч прожектора упал на сцену.

Она появилась, как всегда, из темноты. Но сегодня что-то изменилось. Она не подняла руки. Не начала танец. Она стояла, опустив голову, и лишь тихо дышала. Затем медленно подняла глаза и посмотрела прямо на Валентина.

Ее губы дрогнули.

«Ты нашел меня», — прозвучало в его голове.

— Я здесь, — прошептал он одними губами.

«Он знает. Он слышит нас. Беги».

Но было поздно. Позади Валентина скрипнуло кресло. Чей-то ледяной палец коснулся его затылка.

— Ах, дорогой друг, — раздался вкрадчивый голос. — Какая трогательная сцена. Но представление еще не началось.

Импресарио.

Валентин обернулся. Хозяин театра сидел позади него, в темноте, но лицо его было освещено отблеском сцены. Оно было холодным, неподвижным, как маска.

— Вы сегодня рано, — заметил он. — И, судя по всему, пришли не только ради танца.

— Чего вы хотите?

— О, я хочу того же, что и вы. Чтобы она танцевала. Чтобы зрители аплодировали. Чтобы театр жил вечно. — Он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — А вы, я вижу, начитались старых газет. Наслушались уличных сплетен. Думаете, что сможете разгадать тайну?

— Я не думаю. Я знаю.

— Знание без силы — это слабость, мой друг. Вы знаете, но не можете ничего изменить. Как муха, бьющаяся о стекло, знает, что за окном свобода, но не может пробить преграду.

Валентин молчал. Кулаки сжимались под подлокотниками кресла.

— Я дам вам совет, — продолжал Импресарио, наклоняясь ближе. — Прекратите. Перестаньте искать, перестаньте надеяться. Просто наслаждайтесь. Приходите, смотрите, хлопайте. И однажды, возможно, я позволю вам приблизиться к ней. Но не для того, чтобы спасти. А для того, чтобы погубить.

— Никогда.

— Все так говорят. Но время — великий скульптор. Оно обтесывает даже самые твердые убеждения. — Импресарио откинулся назад и хлопнул в ладоши. — А теперь — представление!

Свет на сцене вспыхнул ярче. Девушка вздрогнула, словно невидимая сила ударила ее. Цепь на ноге дернулась. И она начала танцевать.

Но сегодня ее танец был другим. Медленным, надрывным, полным отчаяния. Она двигалась так, словно каждое движение причиняло ей невыносимую боль. Словно невидимые путы стягивали ее тело, не давая вздохнуть.

Валентин смотрел, не отрываясь. И впервые за все время почувствовал то, чего не должен был чувствовать зритель. Стыд. Жгучий, разъедающий изнутри.

Он был частью этого. Частью механизма, который перемалывал ее изо дня в день. Он платил за билеты, даже не задумываясь, что каждая монета — это еще один удар плетью.

С этого дня все изменится.

Он станет не зрителем. Он станет спасителем.

Танец закончился. Девушка замерла в центре круга, опустившись на колени. Цепь лежала рядом, змеей обвив ее ногу. Аплодисменты были редкими, вялыми. Зрители устали. Или, может быть, что-то другое витало в воздухе — предчувствие перемен.

Валентин дождался, пока зал опустеет. Импресарио ушел сразу после поклона, бросив на него насмешливый взгляд. Валентин остался сидеть. Он смотрел на пустую сцену, на кровавый след, на обрывок цепи, исчезающий в темноте.

— Я верну тебя, — сказал он в тишину. — Даже если для этого мне придется сгореть вместе с театром.

И тишина ответила ему.

Где-то в глубине здания звякнула цепь.

Она слышала.

Глава 3

Голоса в тумане

Валентин не спал трое суток.

Точнее, он пытался, но каждый раз, стоило ему закрыть глаза, как перед ним вспыхивал один и тот же образ: она стоит в круге света, босая, в белом платье, и смотрит на него глазами, в которых нет ни надежды, ни страха. Только бесконечная, всепоглощающая усталость, от которой у него самого ныло где-то под ребрами.

Он просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем и именем, которое не решался произнести вслух. Валентина. Чужое имя, данное ей в день, когда она потеряла все. И он ненавидел это имя так же сильно, как ненавидел того, кто его придумал.

После второго визита в театр прошло два дня. Два дня, наполненных мучительными попытками найти ответы на вопросы, которых становилось только больше. Валентин ходил по городу, как потерянный, всматриваясь в лица прохожих, будто надеясь увидеть в них знак, подсказку, что-то, что укажет ему путь. Но город молчал. Город был равнодушен.

Он вернулся в библиотеку, но газетные архивы больше не дали ничего нового. Он снова обошел здание театра, но двери были заперты, окна темны, и только вороны кружили над крышей, оглашая окрестности хриплым карканьем. Театр выглядел заброшенным — настолько, что Валентин на мгновение усомнился, существует ли он вообще.

Но цепь. И кровь на сцене. И голос Импресарио, который до сих пор звучал в ушах, как застрявшая заноза. Все это было реальным. Слишком реальным.

На третий день Валентин понял, что больше не может сидеть сложа руки. Он оделся, сунул в карман бронзовую монету — ту самую, с орлом, — и вышел на улицу. Морозный воздух обжег легкие, заставив его поморщиться. Снег скрипел под ногами, и этот звук был единственным, что нарушало тишину пустых улиц.

Он шел к мосту.

Крысолова не было видно уже несколько дней. Его обычное место — под аркой старого каменного моста — пустовало. Лишь кучка золы и обгоревшие доски напоминали о том, что здесь когда-то горел костер. Валентин постоял несколько минут, вглядываясь в темноту, но под мостом было тихо. Слишком тихо.

Он уже собирался уходить, когда заметил нечто странное. На каменной стене, там, где обычно сидел Крысолов, были выцарапаны какие-то знаки. Мелкие, неровные, словно их наносили дрожащей рукой. Валентин подошел ближе, присел на корточки.

Это были буквы. Точнее, одно слово:

«ИЩИ ВОДУ»

Валентин нахмурился. Что это? Послание от Крысолова? Или чья-то злая шутка? Он провел пальцем по царапинам. Свежие. Каменная крошка еще осыпалась.

Он огляделся. Улица была пуста. Только ветер гулял между домами, поднимая снежную пыль.

«Вода», — повторил он мысленно. Река? Озеро? Фонтан? Город стоял на большой реке, но что это могло значить?

Он решил пройтись вдоль набережной. Может быть, там что-то есть. Что-то, что Крысолов хотел ему показать.

Набережная встретила его пронизывающим ветром. Река была покрыта льдом, но местами, у опор моста, темнели промоины, в которых медленно кружилась черная вода. Чайки сидели на перилах, нахохлившись, и провожали Валентина равнодушными взглядами.

Он шел медленно, вглядываясь в каждый уголок. Ничего необычного. Старые фонари, заметенные скамейки, причалы, у которых покачивались лодки, вмерзшие в лед. Город как город. Зимний, тихий, сонный.

Но что-то было не так.

Валентин остановился. Он почувствовал это раньше, чем понял. Запах. Слабый, едва уловимый, но знакомый. Лаванда. И что-то еще. Сладковатый, гнилостный. Так пахло в театре.

Он повернулся. Никого. Только снег и серые фасады домов.

— Кто здесь? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим.

Тишина. Затем — шорох. Тихой, почти неразличимый, как шелест крыльев. Валентин обернулся на звук, но увидел лишь ворону, которая сорвалась с перил и улетела, громко каркая.

Он выдохнул. Показалось. Конечно, показалось.

Но запах не исчез. Он висел в воздухе, как невидимое облако, и Валентин не мог от него избавиться, куда бы ни пошел. Лаванда. Та же лаванда, что пропитывала костюм Импресарио.

«Он следит за мной», — подумал Валентин.

От этой мысли по спине пробежал холодок, но он заставил себя идти дальше. Нельзя показывать страх. Страх — это то, чем питается этот монстр. Если он почувствует, что Валентин боится, он станет сильнее.

Набережная закончилась, перейдя в узкий переулок, который вел вглубь старого района. Здесь дома стояли вплотную друг к другу, и солнце почти не проникало в эти каменные колодцы. Валентин замедлил шаг. Этот район он знал плохо — сюда не заглядывали ни патрули, ни торговцы, ни случайные прохожие.

И все же что-то тянуло его вперед.

В конце переулка он увидел вывеску. Старую, деревянную, с облупившейся краской. Слово почти стерлось, но Валентин разобрал:

«Аптека»

Он остановился. Аптека в таком месте? Дверь была приоткрыта, и изнутри падал тусклый желтый свет. Кто мог держать аптеку в этом богом забытом углу?

Валентин толкнул дверь. Она заскрипела, как старая калитка.

Внутри пахло травами, пылью и чем-то горьковатым, как полынь. Помещение было маленьким, заставленным шкафами с бесчисленными банками, склянками и коробками. За прилавком, спиной к двери, стояла фигура в сером платье.

— Закрыто, — произнесла фигура, не оборачиваясь. Голос был женским, низким, с хрипотцой.

— Дверь была открыта, — ответил Валентин.

— Это ничего не значит. Закрыто.

— Простите. Я просто... — он замялся. — Я искал кое-что.

Женщина медленно повернулась. Ей было лет пятьдесят, может, больше. Сухое, морщинистое лицо, седые волосы, собранные в тугой пучок. Но глаза — живые, цепкие, темные, как две вишни. Они осмотрели Валентина с головы до ног, и ему показалось, что она видит не только его одежду, но и то, что скрывается под ней.

— Ты из тех, кто ходит в театр, — сказала она. Это был не вопрос.

Валентин вздрогнул.

— Откуда вы знаете?

— От тебя пахнет. — Она принюхалась, как собака. — Воском, пылью и смертью. Этот запах не смывается.

Он не нашелся, что ответить. Женщина обошла прилавок и приблизилась. Ее шаги были бесшумными, словно она не касалась пола.

— Что ты ищешь? — спросила она.

— Не знаю. Ответы.

— На какие вопросы?

— На те, которые не дают мне спать.

Она усмехнулась. Улыбка вышла кривой, как трещина на стекле.

— Сны — это двери, мальчик. Иногда они ведут туда, куда не стоит ходить. Но если уж пошел, будь готов к тому, что найдешь.

Она отвернулась к шкафам, принялась перебирать склянки. Стекло тихо позвякивало.

— Вы знаете о театре, — сказал Валентин. — О том, что там происходит.

— Я знаю, что там происходит уже очень давно. — Она поставила на прилавок маленькую бутылочку из темного стекла. — Возьми.

— Что это?

— Настойка. Поможет от кошмаров.

— Я не хочу забывать.

— Это не для того, чтобы забывать. — Она посмотрела ему в глаза. — Это для того, чтобы видеть яснее. Сны станут четче. Ты начнешь понимать то, что раньше ускользало.

Валентин взял бутылочку. Она была холодной, как лед.

— Сколько я должен?

— Ничего. Деньги здесь не имеют значения. — Она вернулась за прилавок, вытерла руки о передник. — Но запомни: это не лекарство. Это ключ. И он может открыть не только двери, но и раны.

— Что вы имеете в виду?

— Ты сам поймешь. Когда придет время. — Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен. — А теперь иди. Пока тебя не хватились.

Валентин вышел на улицу. Дверь за ним закрылась, и свет внутри погас, словно кто-то задул свечу.

Он стоял в переулке, сжимая в руке бутылочку, и чувствовал, как сердце бьется где-то в горле. Эта женщина... она знала. Она знала о театре, о нем, о снах. И она дала ему что-то, что должно было помочь.

Но поможет ли? Или это очередная ловушка?

Он решил вернуться домой. Нужно было все обдумать.

Дома Валентин поставил бутылочку на стол и долго смотрел на нее, не решаясь открыть. Жидкость внутри была темной, почти черной, с красноватым отблеском. Она напоминала густую кровь, разбавленную водой.

Наконец он откупорил пробку. Запах был резким, травянистым, с горьковатой ноткой. Пахло мятой, полынью и еще чем-то, чего он не мог распознать. Чем-то древним, как сама земля.

Он налил несколько капель в стакан воды, разбавил и выпил.

Вкус был отвратительным — горьким, металлическим, как ржавчина. Валентин поморщился, но выдержал. Затем лег на кровать и стал ждать.

Ничего не происходило.

Минуты шли. Он смотрел в потолок, прислушиваясь к своим ощущениям. Тишина. Спокойствие. Никаких видений.

Он уже решил, что женщина его обманула, когда почувствовал, как тело становится тяжелым, словно налитым свинцом. Веки сомкнулись, и он провалился в сон.

Сон был другим.

Он оказался в огромном зале, освещенном тысячами свечей. Это был не театр — скорее, дворец, с высокими сводами и колоннами, увитыми цветами. Пол был мраморным, и по нему струилась вода — неглубокая, прозрачная, как слеза. Валентин стоял по щиколотку в этой воде, и она была теплой.

В центре зала находился бассейн — круглый, с темной водой, в которой отражались огни. Над бассейном нависал балкон, с которого свисали длинные белые ткани. И на этом балконе стояла девушка.

Она была в белом платье, с распущенными волосами, и ее лицо... Валентин не мог разглядеть его, как ни старался. Черты расплывались, как отражение в потревоженной воде.