
Полная версия:
Разлом
Ожерелье. Три клыка, один расколотый. Она помнила руки, которые надевали его ей на шею. Тёплые. Мать. Она помнила, как мать затягивала шнурок — не туго, чтобы не давило, — и говорила что-то тихое. Слов она не помнила. Только голос. И запах — дым, трава, что-то ещё, своё.
А потом мать ушла. Не насовсем — она часто уходила. Но в тот раз не вернулась.
Она не помнила, сколько бежала. Помнила только, что ноги несли её сами, а сердце колотилось где-то в горле. Потом камень подвернулся под ступню — и всё кончилось. Нога вспыхнула болью, и она упала.
Дальше — холод. И она сидит у камня, обхватив колени. Ждёт.
Ждала долго. Потом перестала ждать. Потом стало всё равно — и от этого стало страшно. Она закричала. Громко, насколько хватало голоса. Раз. Другой. Потом ещё. Не звала — просто кричала, потому что молчать было хуже.
А потом между стволами появился человек.
Он был странный. Мазался грязью — зачем? Вода рядом, а он натирал лицо и руки мокрой землёй, будто прятался. Ходил по лесу шумно, как медведь: ветки под ногами хрустели, трава шуршала, и любой зверь слышал его за сто шагов. Он не умел ступать мягко. Не умел молчать.
Но он не бил. Не хватал за руки. Не кричал.
И с ним было спокойнее. Не потому, что он ей нравился. Она его не знала. Просто когда он ушёл, она вдруг поняла, что осталась одна — и что это хуже, чем странный шумный человек рядом.
Она посмотрела на огонь. И стала ждать.
Солнце уже клонилось к хребту.
Глава 6
Степан проснулся от того, что замёрз. Огонь почти погас — угли под золой ещё тлели, но тепла от них было мало.
Он сел, поджав колени. Яра спала рядом, свернувшись у корней ели. Повязка на ноге держалась. Дышала ровно. Лицо во сне было спокойным.
Степан смотрел на огонь и думал.
Оставаться здесь было нельзя. Костра и шкуры хватало, пока солнце грело. Но лето кончается. Скоро осень — дожди, холод, ночи длиннее. А там и зима. Голыми руками, с копьём и шкурой оленя, без нормального укрытия, без запасов, без тёплой одежды — он не протянет. И Яра не протянет.
Значит, нужно двигаться. Но не сейчас. С вывихнутой ногой она не пройдёт и километра. Нужно время — дней десять, может, две недели, — чтобы нога подзажила. Всё это время — на одном месте. И это время надо было использовать.
А использовать было что. Он не знал, куда идти. Не знал, где люди. Не знал, сколько их. Не знал, какие они. Яра от кого-то бежала — это он понял не только по синякам на запястьях. Синяки были везде: на предплечьях, на шее, на ногах там, где тело не скрывала шкура. И вид у неё был измождённый — не просто худая, а истощённая, будто долго не ела и не спала. Но от кого — не знал. И куда она шла — тоже.
Значит, эти дни — не просто ожидание. Это время, чтобы выяснить направление. И подготовиться к дороге.
Первым делом — мясо.
Полосы висели там, где он их оставил, — на ветках над костром. Дыма не было — только зола и угли. Он снял одну полосу, подержал в руках. Сверху — тёмная, жёсткая, будто подсохла. Но внутри — мягкая. Сырая.
Он понюхал. Пахло не то чтобы тухлым, но неправильно. Кисло. Сладковато.
Он перебрал все полосы. Верхние, те, что висели ближе к дыму, — подсохли лучше. Нижние — хуже. Он отложил хорошие в сторону. Плохие — тоже. Не выбрасывать. Но и есть сразу — риск.
Хороших осталось немного — может, с десяток. На два-три дня, если есть понемногу. Остальное — под сомнением.
Он подбросил сушняка, раздул пламя. Огонь взялся быстро, весело. Он подвесил над дымом те полосы, что ещё можно было спасти. Пусть вялятся дальше.
— Ладно, — сказал он вслух. — Разберёмся.
Яра проснулась, когда он возился с мясом. Села, посмотрела на него. Потом на полосы в его руках.
— Доброе утро, — сказал он. — Опять день, вообще-то.
Она не поняла слов, но улыбнулась — уголками губ, как вчера.
Он накормил её остатками рыбы — последняя, из вчерашнего улова. Пока она ела, солнце поднялось выше, пригрело, и тут же, будто из-под земли, появился гнус. Ещё немного, но Степан знал: скоро станет больше. Он обмазался грязью, как вчера, — но мошка всё равно лезла в глаза, в уши, кусала шею.
Яра смотрела на него. Потом вдруг что-то сказала — коротко, гортанно, — и показала рукой в сторону, на кусты.
Он не понял.
Она повторила жест — настойчивее. Потом поднялась на здоровой ноге, оперлась о ствол и, прихрамывая, сделала шаг к кустам. Степан подхватил её, чтобы не упала. Она показала на растение — серо-зелёное, с узкими, глубоко рассечёнными листьями, с горьким запахом.
Полынь. Или что-то похожее. Он не был уверен.
Яра сорвала несколько веток, растёрла листья в пальцах и показала ему: натри лицо. Шею. Руки.
Степан взял ветку, растёр листья, намазал лицо. Запах был резкий, горький. Гнус на какое-то время отстал. Не то что от грязи — от грязи он только слонялся вокруг да садился на руки. А тут — отстал совсем. На время.
Он посмотрел на неё. На её спокойное лицо. На ветку в её руке. И вдруг почувствовал себя идиотом.
Не потому, что не знал про полынь. Знал. Читал, слышал, даже видел, как ею натираются. Но он не узнал её. Не подумал, что она может расти здесь, рядом. Привык к другому: к баллончику с репеллентом, который всегда лежал в рюкзаке. К тому, что можно просто нажать — и всё. А здесь рюкзака не было. И баллончика не было. И он, как дурак, мазался грязью, потому что это первое, что пришло в голову. А трава — вот она. Росла рядом. Всё это время.
И Яра это видела. Смотрела, как он возится с грязью, натирает лицо, руки, шею. Наверное, думала: что за странный человек.
— Ну да, — сказал он вслух. — Конечно. Ты знала. А я — грязь. Гений.
Яра не поняла слов. Но по тону — поняла. И улыбнулась. Уголками губ, чуть-чуть. Будто сказала: да, ты странный. Но ничего.
— Спасибо, — сказал он. — Понял.
Она кивнула.
Некоторое время они сидели молча. Потом Степан взял с земли камень и показал ей:
— Камень.
Она посмотрела. Потом повторила — неуверенно, тихо:
— Ка-мень.
Он показал на огонь:
— Огонь.
— О-гонь.
Он показал на дерево:
— Дерево.
— Де-ре-во.
Так они просидели, может, час. Он показывал на предметы, называл их, она повторяла. Иногда ошибалась, иногда смеялась — тихо, коротко. Но повторяла.
Степан смотрел на неё и думал: вот оно. Не жесты. Не улыбки. Слова. Медленно, по одному. Но это было начало.
А главное — он всё ещё не знал. Откуда она. Куда идти. Где её люди.
Он взял уголёк из костра — остывший, чёрный — и подошёл к плоскому камню у воды. Позвал её. Принёс, усадил рядом. Провёл первую линию.
Река. Лес. Потом он нарисовал двух человечков — одного побольше, другого поменьше. Показал на большого:
— Степан.
Потом на маленького:
— Яра.
Она посмотрела на рисунок. На большого человечка. На маленького. Потом на него. Потом на себя. И вдруг — поняла. Улыбнулась. Взяла уголёк сама.
Нарисовала две палки домиком — жилище. Под ними — палочки-люди. Много. Одни побольше, другие поменьше. Показала на маленькую палочку, потом на себя.
— Яра, — сказал он, показывая на маленькую палочку.
Она кивнула. Потом провела линию от домика — в сторону, к лесу. И там нарисовала ещё фигурки. Другие. С острыми углами.
Она показала на них, потом на свои запястья. На синяки, которые уже начали сходить.
Степан почувствовал, как внутри что-то сжалось.
— Они тебя держали, — сказал он тихо. — Эти. Другие.
Она не поняла слов. Но по лицу, по голосу — поняла. Кивнула.
Он показал на нарисованное стойбище — домик, палочки-люди. Потом на реку — вниз по течению. Вопрос был простой: её люди — там? Внизу?
Яра посмотрела на рисунок. Потом на него. И кивнула. Да.
Степан почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Внизу. Туда он и собирался идти. Туда, куда течёт река. И где, может быть, её люди.
Он показал на другие фигурки — те, что с острыми углами. Потом на реку — вниз по течению.
— А эти? — спросил он. — Там?
Она мотнула головой. Нет.
Потом показала рукой — в сторону, в лес. Не вниз. В сторону.
— В лесу, — сказал он. — В стороне.
Она кивнула.
Степан сел на пятки, посмотрел на рисунок. Картина складывалась. Её люди — внизу по реке. Туда, куда он и собирался идти. Другие — в лесу, в стороне. Не внизу. Не там, куда они пойдут. Это было хорошо. Но и не так далеко, чтобы расслабиться.
А главного он всё равно не понимал. Почему она оказалась у других? Они напали? Забрали? Или она сама ушла? Из рисунка этого не было видно. Только фигурки, линии. Ни причин, ни обстоятельств.
Он вспомнил, как она вздрагивала, когда он подходил слишком быстро. Как сжималась, когда он поднимал руку. Как смотрела на его ладони — не на лицо, на ладони. Будто ждала удара.
Её били. Это он знал точно. Но кто и за что — не знал. И не знал, как она оказалась у тех, кто бил. Забрали силой? Или она сама ушла — и попала к тем, кто бьёт?
Он смотрел на неё и понимал: ответа у него нет. Только предположения. Одно хуже другого.
Может, набег. Может, плен. Может, что-то ещё, о чём он не знал и не хотел знать. Что-то, от чего становилось тошно.
Он посмотрел на неё. Она смотрела на него. И в её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Не страх. Не надежда. Что-то среднее. Будто она ждала, что он поймёт. И боялась, что поймёт.
— Ладно, — сказал он тихо. — Потом.
Она не поняла слов. Но по тону — поняла: хватит.
Он поднялся. Пора было делами заниматься. Но мысль осталась. И он знал, что никуда она не денется.
---
Первое — верша. Он пошёл к реке — проверить старую.
У залива было тихо. Вода стояла ровно, отражая небо. Степан подошёл, вытащил вершу — пустая. Прутья разошлись, приманка расползлась, горло развалилось. Ни одной рыбы.
Он забрал вершу и понёс обратно к костру.
Потом принёс пучок размоченных ивовых прутьев. Сел на песок, разложил перед собой. Попробовал согнуть первый прут — тот лёг криво. Второй — тоже. Он подтянул, подкрутил, но пальцы не слушались.
Яра сидела рядом, у костра. Смотрела. Долго. Потом поднялась на здоровой ноге, оперлась о ствол, прихрамывая, подошла. Села рядом. Протянула руку — дай.
Степан посмотрел на неё. Потом на прутья. Потом снова на неё. И отдал.
Она взяла пучок. Перед ней лежала старая верша — та, что он принёс. Развалившаяся, кривая, но целая — с горлом, с брюхом, с прутьями внутрь. Яра посмотрела на неё. Долго. Потом взяла первый прут, согнула — и повторила. Пальцы двигались быстро, уверенно.
Но на горле — сбилась. Прутья ложились ровно, а внутрь не загибались. Она попробовала ещё раз — не вышло. Посмотрела на него. Ждала.
Степан понял. Взял прут, согнул его внутрь, показал: вот так. Чтобы рыба зашла — и не вышла.
Она посмотрела. Нахмурилась. Взяла прут, согнула — не так. Ещё раз — не так. С третьего — так. Прут лёг внутрь, под нужным углом. Она посмотрела на него. Кивнула.
И продолжила. Медленнее, чем раньше, — потому что теперь думала. Но плела. С узким горлом, с широким брюхом, с прутьями внутрь. Криво, но правильно.
— Ладно, — сказал он. — Ты плети. А я — осмотрюсь.
Она не поняла слов. Но по тону — поняла. И улыбнулась. Уголками губ, чуть-чуть.
Он поднялся. Взял копьё. И пошёл в лес.
---
Лес был другой. Не тот, что у костра, — редкий, светлый, с прогалинами. Этот стоял стеной: стволы толстые, в два обхвата, подлесок густой, цепкий. Степан шёл медленно, останавливался, слушал. Ветки хрустели под ногами — он старался ступать мягче, но всё равно шумел. Как медведь. Как всегда.
Он смотрел не на красоту. На укрытие. На то, где можно переждать непогоду.
Первое — низина. Сырая, болотистая, с кочками. Не то. Вода близко, холод, комары.
Второе — склон. Каменистый, с выходами породы. Он поднялся выше, осмотрел трещины. Есть глубокие, но узкие. Не пещера — щель. В такой не спрячешься, не согреешься.
Третье — навес под скалой. Он нашёл его случайно: выступ породы, нависающий над землёй, как козырёк. Под ним — сухо. Ветер не достаёт. Дождь не заливает.
Он постоял под навесом, посмотрел. Прикинул: до реки не очень далеко, ручей ещё ближе. Подступов к навесу удобных только два — один с юга, пологий, другой с севера, по камням. Северный надо завалить камнями — и тогда останется один. Хорошее место. Не бог весть что, но укрытие.
Он вернулся к костру, когда солнце уже клонилось к хребту.
Яра сидела на прежнем месте. Перед ней лежала готовая верша — ровная, крепкая, с узким горлом и широким брюхом. Она подняла голову, когда он подошёл. Посмотрела на него. Ждала.
Степан сел рядом. Положил копьё. Посмотрел на вершу. Потом на неё.
— Молодец, — сказал он. — Правда. Молодец.
Она не поняла слов. Но по тону — поняла. И улыбнулась. Уголками губ, чуть-чуть.
Он показал рукой в сторону леса, потом на склон:
— Там. Навес. Под скалой.
Она посмотрела туда, куда он показывал. Потом на него. Кивнула.
— Сейчас, — сказал он. — Пойдём.
Степан собирался быстро. Первым делом — верша. Ту, что плела Яра, он отнёс к реке и поставил в заливчик. Придавил камнями. Пусть ловит, пока их нет. Вернутся — проверят.
Потом занялся огнём. Нашёл гнилушку — трухлявый, сухой обломок дерева. Выковырнул в ней небольшую полость, насыпал туда горячих углей из костра. Завернул в сырой мох — чтобы не обжечься и чтобы береста не занялась. Потом в бересту. Получилась переноска. Огонь в ней продержится несколько часов. Может, дольше.
Потом собрал пожитки. Немного: шкура на плечах, копьё, кремень за поясом. И мясо — несколько полос, самых подсохших. Немного, штуки три-четыре. Он завернул их в бересту и сунул за пазуху, под шкуру. Остальное — то, что под сомнением, — оставил на ветках. Всё за раз не унести — тяжело. Вернётся — заберёт.
Потом подошёл к Яре. Присел рядом.
— Ладно, — сказал он. — Пойдём.
Она посмотрела на него. На его руки. На гнилушку в бересте — с красными точками углей внутри. На копьё.
Он вложил ей в руки гнилушку — ту, с углями. И копьё. Неудобно, но пусть держит. Руки у неё свободны, а ему нужны свои.
— Держи, — сказал он. — Не урони.
Она не поняла слов. Но по тому, как он вложил ей в руки эти вещи, — поняла: важно. И вцепилась.
Потом он взял её на руки — осторожно, обходя больную ногу. Она была лёгкая. Слишком лёгкая. Прижалась к нему, ухватилась за шею. И держала гнилушку. И копьё. Крепко.
Он понёс её через лес — туда, где нашёл навес. Идти было не очень далеко. Минут двадцать, может, меньше. Но с ней на руках — медленнее. Он шёл осторожно, обходил коряги, переступал через камни. Ветки хлестали по лицу — он пригибался, прикрывал её плечом.
Яра молчала. Только дышала у самого уха — ровно, спокойно. И держала гнилушку с углями. И копьё. Крепко.
Он вышел к навесу, когда солнце уже наполовину скрылось за хребтом. Тень легла на склон. Под навесом было сухо и тихо. Ветер не доставал. Дождь не заливал.
Степан опустил Яру на землю — осторожно, у самой скалы, чтобы было за что опереться спиной. Она привалилась к камню, вытянула больную ногу. Он сел рядом, перевёл дух.
Потом поднялся и занялся делом. Натаскал сушняка, развёл костёр у входа под навесом. Огонь взялся быстро, весело. Дым пошёл вверх — ровный, серый.
Степан достал из-за пазухи берестяной кулёк с мясом — те полосы, что принёс. Выложил на камень у костра.
Яра не сидела без дела. Подтянула мясо к себе, положила полосы на плоский камень у самого огня — нагретый, но не обжигающий. Пальцы двигались уверенно, будто она делала это сотни раз.
Степан посмотрел на неё. Потом на лес. И вспомнил: на старом месте осталось мясо. Всё за раз не унести — тяжело.
— Я быстро, — сказал он.
Она не поняла слов. Но по тону, по тому, как он взял копьё и шагнул к лесу, — поняла: уходит. И кивнула.
Он вернулся на старое место. Снял мясо с веток — всё, что осталось. И понёс обратно.
У навеса Яра сидела на прежнем месте. Мясо на камне поджарилось. Она подняла голову, посмотрела на него. И снова занялась мясом.
Степан положил принесённое рядом с костром. Яра подтянула полосы к себе, разложила рядом. Потом показала рукой: нужно что-то, на что вешать.
Степан понял. Выломал две ветки с развилкой, вбил их в землю по обе стороны костра. Сверху положил третью — перекладину. Яра стала развешивать мясо над дымом — сушить, коптить. Иначе испортится.
Степан посмотрел на неё. Скоро стемнеет — надо успеть набрать лапника на подстилку.
Он пошёл в лес.
И вот тут, когда собирал лапник, — наткнулся.
На поляне, далеко — шагов сто, за деревьями, — темнело пятно. Он подошёл. Кострище. Старое, но не очень — зола ещё не смылась дождём, угли не сравнялись с землёй. Кто-то сидел здесь. Не месяц назад. Может, неделю. Может, больше.
Он присел на корточки, потрогал золу. Холодная. Но плотная, не развеянная. Следы ног вокруг — нечёткие, размытые. Но следы.
Степан выпрямился. Посмотрел в лес. Тихо. Только ветер в вершинах.
Вернулся к навесу. Яра сидела, где он её оставил, — привалившись к скале. Смотрела на него. Ждала.
Он подбросил веток в костёр. Огонь взялся, осветил навес. Сел рядом с ней.
— Ладно, — сказал он. — Давай проверим твою ногу.
Она не поняла слов. Но по тому, как он показал на её ногу, — поняла. И вытянула её.
Степан взял её стопу — осторожно, двумя пальцами. Повернул чуть-чуть. Яра втянула воздух сквозь зубы, но не отдёрнула.
Он попробовал размотать старую повязку — не поддалась. За сутки сырая шкура высохла и схватилась. Стала жёсткой, как лубок.
Степан взял берестяной кулёк — тот, в котором нёс мясо. Свернул, пошёл к ручью. Зачерпнул воды, принёс, полил на повязку. Подождал. Шкура размякла, и он снял её — медленно, по краю, чтобы не дёрнуть кожу.
Кожа под повязкой была чистой. Отёк не спал, но как будто стал меньше. Голень ещё распухшая, синева пошла вниз, к стопе — но не чернела. Просто синяк. Большой, нехороший, но синяк.
И повязка не пахла гнилью. Просто старая шкура, которую пора сменить. Или хотя бы промыть свежей водой и снова намотать.
— Ладно, — сказал он. — Не всё так плохо.
Он поднялся, нарвал травы, подложил под ногу — помягче. Потом снова сел рядом.
Некоторое время они сидели молча. Огонь потрескивал. Яра смотрела на пламя. Степан смотрел в темноту за навесом — туда, где на поляне темнело чужое кострище.
Кто-то был здесь. Не месяц назад. Может, неделю. Может, меньше.
— Ладно, — сказал он тихо. — Мы ещё посмотрим, чьи в лесу шишки.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

