
Полная версия:
Разлом
Он понял.
«Она не убежала не потому что доверилась. А потому что не могла. Сидела здесь и ждала — кого угодно. Тебя. Зверя. Смерти. Всё равно».
И от этого понимания — холодно и тошно.
Степан понял: она не убежит. Не потому, что доверилась, — потому что не могла. Но и пугать её было нельзя. Одно резкое движение — и она сожмётся ещё теснее, уйдёт в себя, спрячется. А он не хотел, чтобы она пряталась. Он хотел, чтобы она перестала бояться.
Он поднялся с корточек — медленно, без рывка. Она следила за ним взглядом. Не мигала.
— Ладно, — сказал он тихо. — Ладно, маленькая. Всё хорошо.
Шагнул. Один шаг. Маленький, будто случайный. Нога в мягкую землю — без хруста, без шума. Она дёрнулась — чуть-чуть, плечом, — но не отползла.
— Хорошая, — проговорил он. — Хорошая. Не бойся. Я просто посмотрю ногу. Больно не сделаю.
Слова были пустые — она не понимала. Но голос работал. Ровный, низкий, без угрозы. Он слышал это в собственных ушах: говорит, как с ребёнком. Только ребёнка у него не было.
Второй шаг. Она подобрала под себя здоровую ногу — готовилась оттолкнуться? Или просто сжалась теснее?
— Тихо, тихо, — повторил он. — Не надо. Не надо никуда.
Он остановился в двух шагах. Ближе нельзя — пока нельзя. Присел снова, уже ниже, почти на пятки, чтобы стать меньше. Меньше — значит, не страшнее. Ему так казалось.
Протянул руки. Обе. Ладонями вверх — пустые, открытые. Не тянулся к ней. Просто держал их на весу, показывая: вот они, смотри, ничего не прячу.
— Видишь? Ничего. Ни камня, ни палки. Просто руки.
Она смотрела на ладони. Долго. Потом — на его лицо. Потом снова на ладони. Губы у неё дрогнули — не то чтобы заплакала, нет. Просто что-то в ней шевельнулось, отпустило на волосок.
Степан не двинулся. Держал руки. Ждал.
— Ну что, — проговорил он почти шёпотом. — Пойдём посмотрим, что там с твоей ногой? Я осторожно. Обещаю.
И замолчал. Дальше — не его дело. Дальше — её.
Она ещё смотрела. Ещё решала. Но плечи у неё уже были не так высоко, и руки не так крепко обхватывали колени. Что-то в ней сломалось — или, наоборот, отпустило.
Степан ждал, не шевелясь. В сером свете между стволами было тихо. Только перекат шумел внизу — ровно, не умолкая.
Руки девочки дрогнули. Не по её воле — сами. Потянулись вперёд, к его ладоням. Детский рефлекс: увидел открытые руки — потянулся. Она будто сама не поняла, что сделала, и тут же испугалась — в глазах мелькнуло: сейчас уберёт, сейчас спрячет.
Но Степан не дал ей убрать. Не схватил — просто подался чуть вперёд, и её тонкие пальцы легли в его ладони. Холодные. Сухие.
Он очень медленно, без рывка, подтянул её к себе. Одной рукой — под спину, другой — под колени, обходя больную ногу. Она была лёгкая. Слишком лёгкая. Будто одни кости да шкура, и почти ничего внутри.
Девочка замерла. Не вырывалась. Только дышала часто-часто, и это дыхание он чувствовал через шкуру на плечах — тёплое, сбитое.
Он поднялся с ней на руках — осторожно, чтобы не тряхнуть. И только теперь, когда она была близко, в бледном свете, — увидел.
Руки. Обе. От кистей до локтей — ссадины. Мелкие, свежие, будто она падала и ползла по камням. Кое-где — бурые корки, кое-где — красное, ещё не подсохшее. И синяки — на запястьях, на предплечьях. Не от падения. От пальцев. Кто-то держал её за руки. Крепко.
Ноги — то, что было видно из-под слишком большой одежды, — тоже в ссадинах. Колени разбиты, голени исцарапаны.
Степан стоял, держал её, и молчал. Внутри что-то стянуло — холодно, туго. Он знал, что это за синяки. Не от падения. Такие остаются, когда хватают. Грубо, с силой, пальцами в кожу — чтобы удержать, чтобы не убежала. Он видел такие раньше. Давно. На соседке по площадке — тёте Вале с третьего этажа. Она зимой ходила в кофте с длинными рукавами, даже когда в подъезде топили так, что нечем дышать. А один раз, в лифте, рукав задрался — и он увидел. Ей было неловко, она отдёрнула руку и улыбнулась. Он тогда ничего не сказал. Был мелкий. Не понял. А потом понял — но было поздно, они уже уехали. Он не хотел, чтобы и здесь было поздно.
— Ладно, — сказал он наконец. Тихо. — Ладно.
Больше ничего не сказал. Прижал её к себе чуть крепче — так, чтобы ей было тепло, чтобы чувствовала: держат, не бросят. И пошёл обратно — туда, где под дёрном ждали угли.
Шёл медленно. Считал шаги. Не для себя — для неё: чтобы не трясло, чтобы ровно. Ветки отводил плечом, а не рукой, — руки были заняты. Девочка не сопротивлялась. Голова у неё лежала у него на плече, и он слышал, как постепенно, шаг за шагом, дыхание её выравнивается. Не успокаивается — просто устаёт бояться.
Лес светлел. Серое становилось белым. Тени проступали между стволами — длинные, утренние.
— Дойдём, — проговорил он, не столько ей, сколько себе. — Сейчас дойдём. Там костёр. Там тепло.
Она не ответила. Но пальцы её — те самые, тонкие, холодные — чуть сжались на его шкуре. Держались.
Глава 4
Угли ждали.
Степан подошёл к костру и опустился на колени — осторожно, чтобы не тряхнуть девочку. Она всё ещё держалась за шкуру на его плечах. Пальцы не разжимались.
Он постоял так — на коленях, с ней на руках. Потом медленно, очень медленно, начал опускать её — не на землю, а на то место, где сам спал: там земля была примята и суше. У корней старой ели, где было не так сыро.
Она не сразу поняла, что он делает. Напряглась. Но когда коснулась спиной ствола, когда почувствовала за собой твёрдое, — отпустила. Нехотя, по одному пальцу. Но отпустила.
Он подождал, пока она устроится. Она села, подобрала здоровую ногу, больную вытянула — сама, без его помощи. Значит, понимала, что делает.
— Молодец, — сказал он. — Хорошо.
И только теперь поднялся, подошёл к костру. Разгрёб дёрн. Под ним — красное, живое. Подбросил сушняка, раздул. Огонь взялся быстро, весело, будто ждал. Степан подложил ещё — чтобы горело ровно, не чадило.
Девочка смотрела на огонь. Впервые за всё время — не на него. На огонь. И в глазах у неё что-то дрогнуло — не страх. Что-то другое. Может, узнавание.
Степан вернулся, присел рядом. Не напротив — сбоку, чтобы не смотреть в упор. Так меньше давит.
— Ногу покажи, — проговорил он, не приказывая — прося. — Я только посмотрю. Не трону, если не надо.
Она не двинулась. Смотрела на огонь.
Степан не торопил. Подождал. Потом медленно, очень медленно, протянул руку — не к ноге, к её руке. Ладонью вверх. Как тогда.
— Дай, — сказал он. — Я осторожно.
Она перевела взгляд с огня на его ладонь. Долго смотрела. Потом — медленно, будто через силу — положила свою руку сверху. Холодную, тонкую. Пальцы дрожали.
Степан чуть сжал — легко, чтобы почувствовала: держу, но не держу крепко. Не как те, другие. Не так.
— Вот, — сказал он. — Уже хорошо. Теперь ногу.
Он отпустил её руку и так же медленно, без рывка, потянулся к больной ноге. Она напряглась — вся, до плеч. Но не отдёрнула.
Он взял её стопу — осторожно, двумя пальцами, будто она была из стекла. Повернул чуть-чуть.
Девочка втянула воздух сквозь зубы — резко, коротко. И зашипела — тихо, сдавленно.
Степан замер. Убрал руки.
— Больно, — сказал он — не ей, себе. Услышал по шипению. Понял. — Больно. Я понял. Не буду.
Он опустил её ногу обратно на землю — так же осторожно, как брал. Подложил под голень свою ладонь, чтобы не на весу.
— Вывих, — проговорил он, больше себе, чем ей. — Похоже на вывих. Надо зафиксировать.
Он поднялся. Осмотрелся — что есть под рукой. Ничего. Ни ремня, ни верёвки. Только то, что дал лес.
Снял с плеч шкуру. Ту, которой укрывался, — большую, тяжёлую. Отрезал от края полосу — длинную, широкую. Не жалея. Посмотрел на оставшееся: почти не убыло. Шкура была большая. Накинул её обратно на плечи — теперь с неровным краем, но всё та же, тёплая.
Подошёл к воде, опустил полосу в ручей. Подержал, пока не размякла, не стала мягкой, как тряпка. Вынул, отжал.
Вернулся к девочке.
— Сейчас я примотаю, — проговорил он, снова присаживаясь. — Кожа сырая. Высохнет — стянет. Будет держать, как лубок. Только не туго. Иначе передавит.
Она смотрела на мокрую полосу. Потом на него. И что-то в её глазах изменилось — не доверие, нет. Но что-то близкое. Может, понимание: этот не сделает больно. Этот — не как те.
Степан обмотал полосу вокруг её голени — от стопы до середины икры. Не туго. Нарочно оставил слабину — просунул под повязку два пальца, проверяя. Не давит. Свободно.
— Вот так, — сказал он. — Высохнет — стянет. Но не перетянет. Я проверю потом.
Она не пикнула. Только смотрела, как он завязывает концы.
— Всё, — сказал он. — Теперь полежишь. Нога заживёт. Не сразу, но заживёт.
Она посмотрела на него. Потом — на огонь. Потом снова на него. И вдруг — очень тихо, хрипло, будто горло её не слушалось, — сказала что-то. Одно слово. Не по-русски. Он не понял.
Но по тому, как она это сказала — тихо, без страха, — понял: не прогоняет. Не боится. Может, благодарит. Может, просто говорит.
— Не понял, — честно сказал он. — Но ладно. Потом разберёмся.
Она не улыбнулась. Но плечи у неё опустились — окончательно, до конца. Будто она только сейчас, у костра, с перевязанной ногой, разрешила себе выдохнуть.
Степан подбросил ещё сушняка. Огонь взялся выше. Тепло пошло на лицо — ровное, живое.
— Поедим, — сказал он. — Мясо есть.
Он говорил и говорил — про мясо, про огонь, про то, что надо бы найти ещё сушняка, — и видел краем глаза, как девочка слушает. Не слова — голос. Так же, как тогда, в лесу. Только теперь — без страха. Просто слушает.
А лес вокруг светлел. Утро шло. Настоящее, не серое.
Он поднялся, подошёл к веткам, где висели полосы оленины. Выбрал две, снял, вернулся к костру, насадил на прут и подержал над углями — чтобы разогрелось, чтобы пошло соком.
Девочка не сводила глаз с мяса. Не с него — с мяса. Следила, как оно шипит, как капает на угли, как расходится запах. У неё даже дыхание изменилось — стало частым, коротким.
— Сейчас, — сказал Степан. — Горячее. Подожди.
Он снял прут, подул на мясо, подержал на весу, чтобы остыло хоть немного. Потом протянул ей — на ветке, чтобы не хватать руками горячее.
Она взяла обеими руками. Вцепилась. И начала есть.
Не так, как едят, когда просто голодны. А так, как едят, когда не знают, будет ли ещё. Жадно, быстро, откусывая большими кусками, давясь и не жуя до конца. Сок тёк по подбородку, по пальцам, она вытирала его тыльной стороной ладони и тут же снова впивалась зубами. Временами всхлипывала — не от слёз, от того, что горло не успевало.
Степан смотрел и молчал. Внутри что-то стягивало. Он знал это чувство — сам так ел вчера, у этого же костра, обжигаясь печенью.
— Тихо, — сказал он наконец. — Тихо. Не торопись. Ещё есть. Хватит.
Она не слушала. Или слушала, но тело не могло остановиться. Доела первую полосу дочиста, облизала пальцы, посмотрела на него — и он молча протянул вторую.
Эту она ела уже медленнее. Всё ещё жадно, но без того отчаяния. К концу у неё начали слипаться глаза.
— Всё, — сказал Степан, когда она доела. — Хватит. Потом ещё будет. А сейчас — пить.
Он огляделся. Ни чашки, ни ковша, ни даже раковины. Береста? Свернуть кулёк — вода уйдёт через шов. Камень с углублением? Искать долго, а она уже облизывала пересохшие губы, и он видел, как ей хочется пить.
— Ладно, — сказал он. — Пойдём к воде.
Он наклонился, подхватил её — одной рукой под спину, другой под колени, обходя больную ногу. Она не напряглась. Просто привалилась к нему, уронила голову на плечо.
До ручья было шагов сорок. Он шёл медленно, ступая на мягкое, обходя камни. Ветки отводил плечом.
У воды опустил её на землю — осторожно, чтобы не тряхнуть больную ногу. Придержал за плечи, пока она не села устойчиво.
— Пей, — сказал он. — Прямо из ручья. Чистый.
Она не поняла сразу. Посмотрела на воду, потом на него. Потом — медленно, будто пробуя, — наклонилась к воде и начала пить. Долго. Жадно. Вода стекала по подбородку, по шее, капала на одежду из шкур.
— Хорошо, — сказал он. — Ещё немного. Не всё сразу.
Она напилась. Откинулась назад, вытерла рот рукой. И вдруг — тихо, коротко — выдохнула. Будто внутри у неё что-то разжалось.
Степан поднял её на руки, понёс обратно.
У костра усадил её на прежнее место, у корней ели. Она уже почти спала — глаза слипались, голова клонилась.
Он сел рядом. Подбросил сушняка. Огонь взялся ровно, тепло пошло на лицо.
И только теперь, в этом ровном свете, когда она сидела близко, расслабленная, с открытой шеей, — он увидел.
На шее у неё было ожерелье. Простое — шнурок из сухожилия, потёртый, потемневший. А на нём — клыки. Три. Волчьих, а может, медвежьих. Просверленных, нанизанных рядком.
Крайний был расколот надвое.
Степан замер.
Он смотрел на этот расколотый клык, и в голове у него было тихо-тихо. Ни мыслей, ни паники. Только холод — ровный, как эта серая вода. Он видел эти клыки. В нише. На скелете. Три клыка, один с трещиной. Он ещё тогда запомнил их — почему-то сразу, хотя не понимал, зачем.
И вот они. На живой девочке. У его костра.
Она почувствовала его взгляд. Открыла глаза — сонные, мутные. Посмотрела на него. Потом — туда, куда он смотрел. На свою шею. И вдруг насторожилась — плечи поднялись, пальцы вцепились в край одежды.
— Тихо, — сказал Степан. Голос вышел хриплым. — Тихо. Не бойся. Я не трогаю.
Он медленно, очень медленно, поднял руку — и показал на клык. Не коснулся. Просто показал.
— Откуда это? — спросил он. — Откуда у тебя это?
Она не поняла слов. Но поняла жест. И — что-то в её лице изменилось. Не страх. Что-то другое. Она прижала руку к груди, к ожерелью, будто защищая. И вдруг заговорила — тихо, быстро, гортанно, словами, которых он не знал. Несколько фраз, сбивчивых, будто она старалась объяснить сразу всё. Потом замолчала, перевела дыхание — и показала рукой. Сначала на лес — широко, обводя стволы. Потом на реку, вниз по течению. Потом снова на лес, но уже в другую сторону. И посмотрела на него — ждала, понял ли.
Степан не понял слов. Но понял жест: она пришла оттуда. Из леса. От реки. И там — что-то было. Или кто-то.
— Ладно, — сказал он тихо. — Ладно. Потом разберёмся.
Она всё ещё держалась за ожерелье. Но плечи её понемногу опускались. Она смотрела на огонь, и глаза у неё снова слипались.
Степан сидел рядом, смотрел на пламя и думал о том, что ответов у него нет. Только факты: был скелет, была молния, была ниша. А теперь — девочка с клыками. И клыки — те же.
Он не знал, что делать с этим знанием. Но знал, что никуда оно не денется.
Утро шло. Лес светлел. Девочка спала у корней ели, подложив под щёку ладонь. А Степан сидел у костра и смотрел на огонь — и впервые за всё время ему было по-настоящему холодно.
Глава 5
Степан сидел у костра, подбрасывал сушняк и смотрел на неё. Она спала у корней ели, подложив под щёку ладонь, и во сне была совсем маленькой — худая, заострённые плечи, слишком большая одежда из шкур, из-под которой торчали тонкие, исцарапанные ноги. Повязка на голени подсохла и стянулась, как он и рассчитывал: держала.
От углей шло ровное тепло. Небо над хребтом наливалось светом — сначала бледным, потом розовым, потом белым. День обещал быть ясным.
Степан поднялся, когда солнце вышло из-за хребта. Подошёл к старому копью. Древко треснуло у острия, дерево размочалилось. Ещё один удар — и развалится. Он повертел копьё, вздохнул и отложил. Копьё было нужно. Без копья он — не охотник, а добыча.
Новое древко нашлось у самой воды — прямой, крепкий ольховый побег, длиной в его рост. Степан взялся за него обеими руками, навалился всем весом — побег согнулся, затрещал, но не поддался. Он повис на нём, рванул вниз, ещё раз, ещё. Хрустнуло у самого основания. Побег упал, и Степан отволок его на косу.
Кору он ободрал ногтями и кремнём — там, где она отходила легко. Сучья не срезал, а обламывал: ухватывал, гнул вниз-вверх, пока не отламывался у ствола. Зачищал место слома кремнём — грубо, но гладко, чтобы не цеплялось за ладонь.
Потом сел на песок и занялся наконечником. Перебрал отщепы, выбрал плоский, с острым краем. Кремень не нож — он скребёт, снимает слой за слоем. Степан работал медленно, приноравливаясь: выстругивал паз, куда должен лечь наконечник. Получалось криво. Он подрезал, подгонял, снова подрезал.
Наконечник он примотал полосой сырой кожи — отрезал от края шкуры, растянул в руках, обмотал, стянул. Пока кожа сырая, наконечник гулял. Степан повертел копьё, подёргал. Не годится. Нужно, чтобы подсохла и стянулась. Или сухожилия — они держат крепче. Только сухожилий было мало, и короткие они. На древко не хватит. Значит, кожа.
Он отложил копьё на камень — пусть схватывается. А сам пошёл к реке.
Верша стояла там, где он её оставил, — под кустом ивы, прижатая камнями. Он вытащил её из воды и сразу почувствовал: тяжелее, чем вчера. Внутри, в узком горле, бились тёмные силуэты.
Он вытряхнул рыбу на песок. Четыре штуки. Степан отложил их в сторону, под камень, и вернулся к верше.
Прутья, которые он вчера гнул и скреплял, начали расходиться. Размоченные в воде, они обмякли, и скрепление ослабло. Степан подтянул один прут — тот не сломался, а лёг ровнее. Мягкий. Податливый.
Он даже усмехнулся. Ну да. Сухая ветка трещит, мокрая гнётся. Восемь сезонов в поле — и не додумался вчера размочить прутья. Ломал сухие и удивлялся, почему они ломаются.
Он подтянул разошедшиеся прутья, примотал их к основе, где разболталось. Заглянул внутрь — приманка, вчерашний комок червей с глиной, размокла и расползлась. Он выгреб её, перевернул пару камней у берега, нашёл свежих червей, слепил новый комок и засунул обратно. Поставил вершу в заливчик — пусть ловит, пока держится. Но чинить её каждый день он не собирался. Нужна новая, крепкая.
А сам пошёл к иве — той, что росла у самой кромки, в заливчике. Наломал длинных, гибких побегов, связал в пучок. Принёс к воде, придавил камнями, чтобы не унесло течением. Пусть мокнут. Завтра-послезавтра из них можно будет сплести новую вершу — крепкую, не то что эта кривая.
Пока он возился с прутьями, солнце поднялось совсем. День разгорался. Гнус снова облепил лицо и руки — Степан обмазался грязью, как вчера, и на время стало легче.
Он вернулся к костру. По пути подошёл к тому месту, где вчера разделывал оленя. Там, на плоском камне, прикрытые ветками от птиц, лежали кости. Он перебрал их: трубчатую отложил для шила, лопатку — для скребка. Сухожилия с задних ног — ахилловы, толстые и короткие, — он вытянул ещё вчера и повесил сушиться на ветку. Сейчас они были серыми, жёсткими, как проволока. Он снял их, размял в руках — волокна расходились, как верёвка. Из них можно свить нить. Настоящую нить, которая при высыхании стянется и схватится намертво. Только короткая она выходила, на мелкое — шило обмотать, иглу, крепление поменьше. На длинное древко копья такой не хватит. Туда пойдёт кожа.
Девочка всё ещё спала, но теперь беспокойнее — ворочалась, хмурилась. Степан подбросил веток, и она открыла глаза. Сначала испуганно, потом — узнав, — успокоилась.
— Доброе утро, — сказал он с улыбкой. — Ну, как доброе… Уже день, вообще-то.
Она не поняла слов. Но улыбку поняла — уголки её губ дрогнули, чуть-чуть.
Рыбу он зажарил на углях, как вчера, — обмазал глиной, закопал в жар. Пока рыба доходила, Степан сидел и смотрел на огонь.
Девочка завозилась. Он краем глаза заметил — она подтянула здоровую ногу, оперлась о ствол, попробовала встать. Вывихнутая нога подвернулась, она охнула и села обратно.
— Ты чего? — Степан поднялся. — Лежи. Тебе нельзя.
Она посмотрела на него — и снова взялась за ствол, упрямо, стиснув зубы. Попробовала встать ещё раз.
— Да стой ты, — он шагнул к ней, присел рядом. — Куда? Лежи, говорю.
Она не слушала. Или не понимала. Тянулась встать, и в глазах у неё было что-то отчаянное, злое — как у человека, которого держат, а он хочет вырваться.
И тут до Степана дошло.
Он отступил на шаг. Медленно, без резкости.
— А-а, — сказал он. — Понял. Ты это… по нужде?
Она не поняла слов, но по тому, как он отступил и махнул рукой в сторону кустов, — поняла. Или просто увидела, что он не держит.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Давай. Только не вставай. Сейчас.
Он подошёл, подхватил её на руки — осторожно, обходя больную ногу, — и понёс в кусты, шагов двадцать от костра.
— Здесь, — сказал он, опуская её у ствола. — Держись за дерево. Я за кустом.
Отошёл. Отвернулся. Постоял, глядя на реку.
А она не ждала, что он отойдёт. Не понимала, зачем. Для неё это было просто дело — без стыда, без неловкости, как дышать. Она взялась за ствол, попробовала устроиться — и охнула.
Он обернулся: она стояла, вцепившись в ствол, и пыталась присесть. Здоровую ногу подгибала, а больную выставляла в сторону — опереться на неё было больно.
Он подошёл, протянул руки. Она взялась за них — и присела на здоровой ноге, держась за него. Сделала что нужно. Спокойно, без тени смущения, будто его и не было рядом. Будто он был просто деревом, за которое можно подержаться.
Он смотрел в сторону, на реку. Держал. Ждал.
— Я держу, — сказал он, чуть смущённо. — Не торопись.
Когда она закончила, он помог ей подняться и понёс обратно.
Степан усмехнулся про себя: для неё это — просто дело. А он стоял, как школьник, краснел. Привычки, однако.
Он усадил её у костра, поближе к огню. Подложить было нечего — шкура на нём самом, — так что он просто пододвинул её к стволу, чтобы было за что опереться спиной.
Рыба уже дошла — он выкатил из углей две, разбил глиняную корку, очистил. Одну протянул ей, другую взял себе.
Она взяла осторожно, но ела уже не так отчаянно, как вчера. Не давилась. Жевала медленнее, будто вспоминала, как это делается.
Он показал на себя:
— Степан.
Она непонимающе смотрела.
Он повторил, ткнув пальцем в грудь:
— Сте-пан.
Она моргнула. Потом, очень тихо, хрипло, попробовала:
— Сте-пан.
— Да, — он улыбнулся. — Степан.
Он показал на неё. Она не сразу поняла. Потом что-то сказала — коротко, гортанно. Одно слово.
Он не разобрал. Попробовал повторить:
— Нья?
Она мотнула головой.
— Нья-ра?
Кивнула.
— Ньяра, — сказал он. Потом добавил, больше для себя: — Ладно. Отлично. Буду звать тебя Яра. Короче.
Он указал на неё:
— Яра.
Потом на себя:
— Степан.
Она смотрела. Потом повторила, тыча в него пальцем:
— Сте-пан.
Он кивнул.
Она ткнула в себя:
— Яра.
— Да, — сказал он. — Яра. Степан. Яра.
Он улыбнулся ей. И она — впервые — улыбнулась в ответ. Робко, уголками губ, будто пробуя, как это делается. Но улыбнулась.
Степан откинулся назад, опершись спиной о ствол ели. Солнце пригревало. Гнус гудел, но грязь на лице держала. Рыба лежала в желудке тяжело и хорошо.
Яра позвала его. Он обернулся — она смотрела на него и складывала ладони ковшом, подносила ко рту. Показывала. Как он вчера.
— Пить, — сказал он. — Понял.
Он поднялся, подхватил её на руки и понёс к ручью. Опустил у кромки.
Она наклонилась и пила, черпая ладошкой, пока не напилась. Потом откинулась, вытерла рот рукой.
Он показал на воду:
— Вода.
Она посмотрела на его руку, на ручей. Потом повторила — неуверенно, тихо:
— Во-да.
— Да, — сказал он. — Вода.
Она ещё раз показала на ручей сама:
— Вода.
Он улыбнулся. Она — в ответ.
Потом он поднял её, понёс обратно.
Он смотрел на девочку — та сидела у костра, поджав здоровую ногу, и смотрела на огонь. И думал: как выяснить, откуда она? Где её люди? Слова не работают. Но есть жесты. Есть рисунки. Есть река — она течёт вниз, а люди всегда селятся у воды.
Он покажет ей на реку, вниз по течению. И посмотрит, что она сделает. Кивнёт? Покажет в другую сторону? Или просто не поймёт?
Это будет первый шаг. Потом — второй. Третий. Он найдёт её людей. Или не найдёт. Но он должен попробовать.
Тень от ели стала длиннее. Солнце перевалило за полдень и клонилось к хребту.
К вечеру копьё было готово. Кожаная обмотка подсохла и стянулась — наконечник сидел крепко, не гулял. Степан повертел копьё в руках, подёргал наконечник. Держится.
Он посмотрел на девочку. Она сидела у костра, поджав здоровую ногу, и смотрела на огонь. Потом перевела взгляд на него.
— Ладно, — сказал Степан. — Будем разбираться.
Он поднялся и пошёл к воде — проверить прутья и набрать сушняка для костра.
Яра смотрела ему вслед, пока спина не растворилась между стволами.
Она не знала, кто он. Знала только, что он не бил. Не хватал за руки. Не кричал.

