
Полная версия:
Разлом
Грибы были пресные. Совершенно, до обиды пресные — ни соли, ни масла, ни хлеба. Он жевал и думал: вот ведь, всю жизнь считал соль чем-то само собой разумеющимся, а сейчас отдал бы за щепотку половину... половину чего? У него ничего не было. Только грибы, огонь и река. Он усмехнулся: в поле, бывало, ругал кашу за недосол, а теперь готов был лизать камень, если тот хоть раз лежал рядом с солонкой. Соль — это ведь не еда. Это то, без чего еда не еда. И её у него не было. И неизвестно, будет ли.
Ничего не случилось. Желудок принял еду, и Степан почувствовал, как по телу разливается тепло — не от огня, а изнутри. Первая горячая еда за всё это время.
Остальные грибы он уложил в тень под куст. Солнце успело перейти зенит и заметно склониться, но до вечера оставалось ещё часа три-четыре, и сидеть без дела было глупо.
Он оглянулся: коса была пуста, лес стоял стеной, и ни дыма, ни голосов, ни отпечатка ноги на песке. Люди были где-то рядом — и всё-таки не здесь. Степан подумал об этом ровно столько, сколько нужно, чтобы решить: сначала еда. С людьми надо разговаривать, а для разговора нужны силы, которых у него оставалось всё меньше.
Огонь уже есть. Вода — вот она, река рядом. Оставалась еда. И он знал, где её искать: в тайге голодным не останешься, если знать, где смотреть. Рыба — на мелководье, в заливчиках. Грибы — под осинами и берёзами.
Но прежде чем уходить, он занялся огнём. Оставлять пламя без присмотра нельзя — прогорит, и останется зола. А без огня ему не выжить: ни тепла, ни защиты, ни еды. Он разгрёб угли, сдвинул их в кучку, присыпал золой и землёй — так, чтобы не горели, но и не погасли. Сверху накрыл плоским камнем, оставив щель для воздуха. Угли будут тлеть под золой — вернётся, раздуть можно за минуту.
Он встал и пошёл вниз по реке — не наугад, а туда, где вода расширяется, где должны быть заливчики и отмели. Туда, где рыба.
Рыба была рядом — она стояла на мелководье в маленьком заливчике за косой, тёмные сигары над светлым песком, еле шевеля плавниками. Степан зашёл в воду тихо, насколько можно тихо зайти босиком, и попробовал накрыть ближайшую ладонями — прижать к песку. Рыба скользнула между пальцами и ушла. Он попробовал ещё раз — та же история. Руками рыбу не берут, это он знал и сам. Но попробовать стоило.
Со второго раза он решил по-инженерному. Выломал ветку орешника, ободрал и заострил конец трением о камень — вышел кривой гарпун длиной в собственный рост. А потом сделал то, что делал всегда: снял исходные данные. Прошёл вдоль залива, промеряя палкой глубину, нашёл узкость между двумя валунами, где вода ускоряется, и решил, что бить надо там — в узком месте рыба не отвернёт. Он стоял по колено в воде и бил в каждый тёмный силуэт. Много раз. Пока руки не устали. Рыба уходила от наконечника так, будто видела его заранее: узко было для человека, а для рыбы — нет. Он бил ещё и ещё, пока не понял: бесполезно.
Потом он попробовал сделать запруду — перегородил рукав залива камнями, оставил одно горло. Просидел полчаса, глядя, как вода обтекает камни и уносит песок. Запруда осела, горло размыло. Он выругался, но бросил это дело: на реке запруда не держится, а возиться с ней до темноты — глупо.
И тут он вспомнил про верши. Плетёные ловушки из прутьев — он видел такие в деревне у деда. Рыба заходит внутрь через узкое горло и не может выйти. Степан попробовал вспомнить, как дед это делал: брал ивовые прутья, гнул их кольцом, скреплял, оплетал... Он выломал несколько ивовых веток, согнул, скрепил — вышло криво, но форма была правильной: конус с узким входом.
Он поставил эту кривую вершу в заливчик, под куст ивы — туда, где тень и глубина, где рыба может прятаться. Прижал камнями, чтобы не унесло. И замер, соображая: нужна ли приманка?
Дед всегда что-то клал внутрь. Но что? Хлеб? У него не было хлеба. Тесто? Не было теста. Он порылся в памяти: кажется, дед клал жмыхи, распаренные зёрна... Ничего этого у Степана не было.
Но он знал главное: рыба ест червей и личинок. Он перевернул несколько камней у берега, нашёл под ними дождевых червей и личинок. Собрал с десяток, слепил в комок с глиной — чтобы не расплылись, — и засунул внутрь верши.
На этом он закончил. Поставил вершу, прижал камнями — и всё. Провозился с рыбалкой до вечера, а на выходе — мокрая грязь. Есть пока было нечего, кроме грибов.
Солнце уже садилось, когда он вернулся к углям. Раздул их, подложил сушняка, пожарил оставшиеся грибы и поел — медленно, без соли, но горячо. Ужин был скудный, зато честный: он сам его добыл.
И только потом, когда стемнело, он занялся ночлегом. Подгрёб к огню хвои и сухой травы, сделал подстилку, подложил сушняка в костёр и устроился с подветренной стороны. Ночь прошла у огня.
Утром он подбросил сушняка, раздул пламя и сел рядом. Теперь у него было тепло. Теперь можно было подумать о том, что делать дальше. Но сначала — верша.
Он спустился к заливчику, отвалил камни и вытащил ловушку. Она была тяжелее, чем вчера. Внутри, в узком горле, бились несколько рыбин — тёмных, длинных, с блестящей чешуёй. Степан даже присвистнул. Он не ждал, что сработает с первого раза, — а оно сработало.
Он вытряхнул рыбу на песок и пересчитал: три. Прижал ладонью хвост самой крупной — та дёрнулась, скользнула, и он накрыл её второй рукой. Смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он давно не находил названия. Не радость. Уверенность. Уверенность в том, что он справляется.
Рыбу он зажарил тут же, на углях, предварительно обмазав глиной с речного берега. Пламени уже не было — только жаркие угли, и это было даже лучше: глина схватилась коркой, а мясо внутри дошло. Когда корка остыла, он разбил её камнем — глина отскочила вместе с чешуёй, — и мясо оказалось белым, горячим. Он ел его руками, обжигаясь и не обращая внимания.
Наелся. По-настоящему, до тяжести в желудке — впервые за всё это время.
И тогда, сытый, у углей, он наконец задумался о том, о чём раньше думать было некогда. Рыба — это хорошо. Рыба — это еда. Но рыбой сыт не будешь и голым не оденешься. Ему нужно мясо. Нужна шкура — хоть какая, хоть плохонькая, чтобы прикрыть тело и подстелить под бок. Нужны сухожилия — из них выйдут нитки, а без ниток не сшить ни обуви, ни мешка, ни тетивы. Нужны кости — из кости можно сделать наконечник, шило, иглу. Всё, что у него было, — это копьё, кривая верша да кусок берёсты на плечах. Дальше с этим не уйдёшь.
Значит, охота.
Охота — это просто сказать. Он перебрал в голове то, что знал, и то, что слышал краем уха, и быстро понял: вариантов у него немного.
Первый — засада с копьём. Сесть у тропы, дождаться зверя и ударить. Просто, не требует инструментов, кроме того копья, что уже есть. Но у засады с копьём было три слабых места. Первое: бить надо близко, вплотную, а значит — точно, один раз, без права на промах. Второе: зверь не стоит и не ждёт, пока ты подойдёшь. Олень или лось у водопоя насторожен, и одного шороха хватит, чтобы он ушёл. Третье: даже если он попадёт, копьё — не ружьё. Рана не убивает сразу. Зверь уйдёт, и он будет искать его по кровавому следу до темноты, а то и до утра, и найдёт не всегда.
Второй — яма с кольями. Выкопать на тропе ловчую яму, дно утыкать заострёнными кольями, замаскировать. Работает без него: зверь сам придёт и сам свалится. Но яма — это время. Копать землю без лопаты, палкой да руками, — день, а то и два. Тропа утоптана, дёрн плотный, под ним — корни. И главное: яма работает один раз. Промахнётся зверь, обойдёт — и всё, труд впустую.
Третий — силок. Петля из сухожилий или коры на тропе, чтобы зверь попал ногой и затянул. Но силок — это тонкая работа, а у него не было ни сухожилий, ни верёвки, ни времени учиться вязать узлы, которые держат лося. Силок — на зайца, на птицу. Не на того, кто даст мясо и шкуру.
Он подумал ещё немного и решил: засада. Не потому, что она лучше. Потому что она — единственная, где он не зависит от того, что сделает зверь. В яме зверь должен сам прийти и сам оступиться. В силке — сам попасться. А в засаде он хотя бы сам решает, когда бить. И если промахнётся — попробует снова. Яма так не умеет: она или сработала, или нет, и второй попытки не будет.
Копьё у него уже было. Тропа — вот она. Значит, засада. А яму он выкопает потом, если будет чем копать и если будет время.
Прикрыв огонь, он пошёл вдоль реки — не наугад, а высматривая следы. Не на воде, а на песке у кромки, на грязи у водопоя, на мягкой земле под деревьями. След — это не просто отпечаток. Это направление, время, размер зверя. А если найти тропу — можно поставить силок или ждать с копьём.
Тропа нашлась достаточно быстро.
Она была узкой, утоптанной до жёлтой земли и шла не туда, куда хотелось человеку, а туда, куда ходят ноги: по краю болота, между двумя корягами, вниз, к воде. На высоте груди над ней висела шерсть — клочок, другой, третий, — а в грязи у берега отпечатались следы: узкие, парные, с двумя копытами каждый.
Водопой был некрасивым и очень деловым местом. Берег разбит и размешан, изрыт ямами; по грязи тянулись цепочки следов, больших и маленьких; в воде плавали бурые клочья; пахло мокрой шерстью и тиной. Здесь не гуляли. Сюда приходили пить — и, судя по плотно утоптанному дёрну, приходили регулярно.
Степан присел на корточки и покрепче сжал в кулаке копьё.
Он не стал спрашивать себя, сможет ли убить. Знал, что сможет: в четырнадцать дядя заставил его добить и освежевать зайца из силка — мутило, а руки справились. Тело было рабочее, привыкшее к тяжести и к долгому шагу, и это оказалось единственным имуществом, которое при нём осталось.
Охотиться он не умел. Зато умел искать — не зверя, а обнажение. Когда не знаешь, где выходит порода, по площади не бегают: идут туда, где её открывает сама земля. Со зверем то же: он выходит на воду, как порода в борт, — не надо прочёсывать лес, надо сесть там, где показывается само. Вода здесь одна. Значит, ждать у тропы.
Оставался ветер. Утром он тянул вверх по долине — солнце грело склон, воздух поднимался. К полудню развернулся. Пошёл вниз — холодный, ровный, тот самый, что за день стекает с остывшего хребта в долину. Для засады это было хорошо.
Значит, сидеть надо не на тропе и не у воды, а сбоку, там, где ветер проходит мимо. Он выбрал бугорок в трёх шагах от тропы, за кустом ивы — в тени, но с просветом на воду.
Он устроился так, чтобы не сидеть на открытом месте: подтянул колени, прижался спиной к стволу ивы, копьё положил поперёк колен — древко на левой ладони, остриё вперёд. Так, чтобы не поднимать руку в последний момент, а просто подать от себя. Движение короткое, экономное, без замаха. Замах — это полсекунды, за которые зверь успевает уйти.
Ждать оказалось тяжелее, чем он думал.
Первые полчаса он ещё держался настороже: слушал, смотрел на просвет между кустами, ловил каждое движение. Потом тело, измотанное за сутки, начало сдаваться. Глаза слипались. Он тряхнул головой, ущипнул себя за мочку уха — больно, но ненадолго. Пришлось сменить позу: вытянуть затёкшую ногу, потом другую, потом снова поджать колени. Стоять он не мог — стоять значит шуметь и ломать укрытие. Сидел.
«Так не пойдёт, — подумал он. — Если я буду ёрзать, никакой зверь сюда не придёт».
Он заставил себя дышать ровно. Медленно, считая до четырёх на вдохе и до шести на выдохе. Это он знал: так сбивают панику и так же, случайно, сбивают сонливость — тело, занятое счётом, забывает ныть. Помогло. Через минуту он уже смотрел на воду спокойно, без тумана в глазах.
Солнце уже клонилось к хребту. Свет стал мягче, тени длиннее. Птицы не замолкали разом — они затихали по одной, будто кто-то выключал их по очереди. Стало слышно, как шумит перекат: ровно, низко, на одной ноте. И под этот шум, из глубины леса, пришёл первый звук.
Хруст. Один. Короткий, будто кто-то наступил на сухую ветку и замер.
Степан перестал дышать.
Он не повернул головы — только глазами, в сторону звука. Кусты там стояли плотно, и в них ничего не двигалось. Но он понимал: зверь тоже замер. Слушает. Принюхивается.
Прошло, наверное, полминуты. Может, минута. Степан не считал. Он ждал. Волнение было острым, под ним — азарт, и больше ничего.
Кусты раздвинулись, и на тропу вышел олень.
Небольшой, молодой, с тонкими ногами. Рожки у него были короткие, прямые, ещё не разветвившиеся — два прутика, покрытых короткой шерстью, серой, с рыжиной по краю. Он шёл медленно, ставя ноги аккуратно, будто пробуя землю на вкус. Остановился. Поднял голову. Уши повернулись в стороны, как две маленькие антенны.
Степан смотрел на него, и в голове билась одна мысль: «Ближе. Подойди ближе».
Олень не подходил. Он стоял на границе видимости, в десяти шагах, и прислушивался. Потом опустил голову и сделал шаг к воде. Потом ещё один.
Семь шагов. Шесть. Олень поравнялся с кустом.
Степан понял: он не сможет ударить с места. Слишком далеко, слишком много веток между ними. Надо подняться — но не целиком, а чуть-чуть, на полусогнутых, перенося вес на носки. Он приподнялся — и ударил.
Подался вперёд, всем телом, вкладывая вес в движение, — и копьё вошло под лопатку.
Олень рванулся, и древко вывернулось у Степана из рук, ободрав ладони. Зверь сделал два прыжка, третий — и рухнул на бок, забился, суча ногами.
Степан опустился обратно на пятки. Выдохнул. Руки гудели от напряжения, ладони горели.
Олень затих.
Он подождал ещё немного, потом подошёл и сел рядом на корточки. Посмотрел на тушу, на копьё, торчащее из бока, на свои руки. Пальцы дрожали мелко, почти незаметно. Он сжал их в кулаки, разжал. Дрожь прошла.
Потом посмотрел на копьё. Древко треснуло у острия, но не сломалось — дерево, не выдержав веса, надломилось. Копьё было испорчено.
«Ну хоть не зря», — подумал он.
Он подхватил зверя под передние ноги, взвалил на плечи, ухватил за копыта. Туша легла на лопатки, тяжёлая, и он пошёл — медленно, время от времени перехватывая её поудобнее. От тропы до костра было метров четыреста, и дважды он опускал тушу на землю и садился рядом: первый раз — прислонив её к стволу, второй — просто на песок, пока не перестало стучать в висках.
К костру он пришёл уставший так, что руки дрожали. Свалил оленя у костровища, опустился на колени — и первое, что увидел: угли под золой почти погасли. Серые, с редкими красными точками, они уже не грели. Ещё немного — и осталась бы зола.
Он разгрёб угли, сдвинул их в кучку, подложил сухой травы и бересты, которую держал отдельно, и стал дуть. Долго, размеренно, пока не показался дымок, потом огонь. Пламя поднялось, лизнуло ветки, и Степан сел рядом, чувствуя, как тепло расходится по лицу и рукам.
Только теперь он перевёл дух.
Он огляделся. Ножа нет. Но отщепы — вот они, на косе, в тридцати шагах от костра: он сам нашёл их здесь утром и разводил огонь рядом с ними.
Степан поднялся, прошёл до косы — она была рядом, шагах в тридцати, — и вернулся с горстью отщепов. Штук пять, самый крупный сверху. Сел у туши, разложил камни рядом на песке.
Он начал от горла. Надрезал шкуру под челюстью, провёл вниз по груди, по белому животу, до паха. Шкура расходилась тяжело, с натяжением, и он помогал себе рукой, оттягивая край. Потом развёл края разреза и взялся за грудину.
Здесь пришлось потрудиться. Он подрезал плёнки, раздвинул мышцы, нащупал под рёбрами край — и потянул. Грудная клетка поддалась не сразу. Он резал и рвал, пока не добрался до тёплой, тяжёлой массы внутри.
Печень он достал первым. Тёмно-красная, гладкая, она была тяжёлой, как мокрый камень, и тёплой в ладонях. Он положил её на лист лопуха. Следом — сердце, небольшое, плотное.
Огонь уже горел ровно. Степан насадил печень на ветку и подержал над пламенем. Она зашипела, потемнела, пошла соком. Запах ударил в нос так, что он застонал вслух. Он ел, обжигаясь, откусывая большими кусками, и сок тёк по подбородку.
Наелся так, что пришлось сесть и посидеть, держась за живот.
Потом вернулся к туше. Снял шкуру — целиком, не торопясь, потому что шкура была нужна целой. Она сходила тяжело, с треском, и он помогал себе рукой, оттягивая край. Потом выпотрошил: разрезал живот от грудины до паха, вывалил внутренности на песок. Остальное оттащил в сторону.
Нарезал мясо тонкими полосами и развесил на ветках над огнём — пусть коптится. Полос получилось много, несколько десятков. Он смотрел на них и понимал: всё не унести. Но это было неважно.
Шкуру растянул на кусте, мездрой наружу, и придавил камнями по краям.
К вечеру она подсохла — не высохла до конца, но уже не липла к рукам. Степан снял её с куста, подержал. Тяжёлая. Жёсткая. Пахнет зверем.
Он посмотрел на неё и подумал: так не пойдёт. Накинуть на плечи — сползёт. Обернуть вокруг бёдер — упадёт. Нужно закрепить.
Он взял кремень. Нашёл острый отщеп. Начал резать.
Работал медленно — кремень не нож, шкура тянется, мездра скользит. Но руки помнили: он резал не раз. Сначала — вдоль хребта. Потом — поперёк. Получилось две части: большая — на торс, меньшая — на бёдра.
Из края меньшей вырезал тонкую полосу — пояс. Растянул её в руках, чтобы стала мягче. Обернул вокруг талии — поверх шкуры. Затянул.
Получился килт. Кривой, тяжёлый, пахнет зверем. Но держался. Шерстью к телу, мездрой наружу.
Большую часть сложил пополам. Кремнём прорезал дыру для головы — неровную, с зазубринами. Надел через голову.
Получилось пончо. Свисало до бёдер. Спереди и сзади. Руки свободны. Шерстью к телу, мездрой наружу.
Тяжело. Жёстко. Шерсть у кожи. Пояс на талии. Пончо на плечах.
Впервые за два дня — не голый.
К тому времени, как он закончил, солнце уже село. Небо на западе догорало узкой розовой полосой, а выше было чистым и бледным, и с каждой минутой розовое таяло.
Глубокий вечер. Он сел у костра и посмотрел на свои руки.
Ладони были разодраны о древко, на пальцах — порезы от кремня, и всё это горело, будто в него насыпали песка.
Он сидел и смотрел на огонь. Два дня. Он прожил здесь два дня, и за это время у него появилось: огонь, копьё, мясо, килт и пончо из шкуры, пояс на талии. Это было немного. Но это было.
Он подгрёб к огню хвои, устроился с подветренной стороны — в шкуре, не голый, тепло. И заснул.
Степана разбудил крик.
Глава 3
Крик выдернул его из сна.
Не сразу. Сначала что-то разбудило — резко, будто толкнули в грудь. Степан открыл глаза.
Уже светало. Не рассвет — утренние сумерки. Серые, плоские, без теней. Небо над хребтом было бледным, ровным.
Он сел.
Спросонок не разобрал. В голове шумело — не пусто, а гулко. И под этим — смутное, липкое: как будто он сам кричал. Только что. Во сне. Долго. С надрывом.
Степан потрогал горло. Не болит. Значит, не кричал. Или кричал не вслух.
Крик повторился — слабее, будто тот, кто кричал, выдохся.
Всё. Больше — ничего.
Он сидел и слушал. Лес жил своей жизнью — где-то далеко ухнула птица, прокричал кто-то невидимый в кронах, ветер прошёлся по вершинам. Привык к этим звукам. Они не мешали. Выделял главное.
Главное было — тишина после крика. Тот, кто кричал, замолчал. Сам. Или ему замолчали.
Кто. Где. Идти или не идти. Ловушка? Человек? Зверь?
Ответа не было.
Степан посидел ещё минуту. Потом встал.
Прикинул расстояние. Крик был отчётливым — не глухим, не размытым. В предрассветной тишине звук идёт далеко — но отчётливо. А отчётливо — значит, близко. Может, километр. Может, меньше.
Осмотрелся.
Серый свет стоял вокруг — ровный, плоский, без теней. Угли под золой еле заметно тлели — почти погасли. Красные точки в сером. Совсем чуть-чуть. Дальше — стволы, уходящие вверх, и между ними — та же серая мгла, без глубины.
Он поднял голову — небо было бледным, ровным. До восхода — час. Может, меньше.
Прислушался.
Ничего. Только его дыхание — и перекат далеко.
Если Степан сейчас не встанет — будет сидеть у костра до рассвета, слушая тишину. А утром — пойдёт искать. И найдёт. Или не найдёт. Или найдёт — но поздно.
Он уже был в такой ситуации. Один раз. На обочине. Стоял и смотрел. И ничего не сделал.
Он не хотел повторять.
Степан подошёл к костру. Разгрёб золу. Под ней — красные угли. Живые. Подбросил сушняка, раздул. Огонь вспыхнул. Потом положил большую корягу — так, чтобы тлела долго. Прикрыл дёрном. Огонь не погаснет. Угли будут ждать.
Подошёл к тому месту, где разделывал оленя. На песке лежали отщепы — те самые, которыми резал шкуру. Подобрал два покрепче, с острым краем. Заткнул за пояс — снаружи, чтобы под рукой.
Потом поискал глазами подходящий сук. У самой воды стоял молодой ольшаник — гибкий, сырой. Не то. Чуть дальше — старая ольха, с толстым суком, торчащим в сторону. Живой. Но толстый. Крепкий.
Подошёл, ухватился обеими руками, рванул вниз — сук хрустнул, но не поддался. Рванул ещё раз. Поддался. Длинный, с утолщением на конце. Тяжёлый.
Взял копьё. Подержал в руке, проверяя баланс. Древко было кривое, треснувшее у острия. Но другого не было.
Посмотрел на всё это хозяйство — копьё, дубину, кремень за поясом. Усмехнулся. Горько.
— Пещерный человек, — сказал он вслух. — Ёлки-палки. Дубина и камень. Идёт на крик в темноту. Как в дурацком фильме. Только кино закончится через два часа. А это — не кино.
Он поправил шкуру на плечах. Затянул пояс. Шагнул в темноту.
Степан шёл медленно. Не бежал — бежать в серой мгле означало свернуть шею на первой коряге. Копьё держал в правой руке. Дубинка — за поясом, сбоку. Левой рукой отводил ветки — ладонью, предплечьем, — чтобы не хлестали по лицу.
Степан считал шаги — привычка с полей. Сотня шагов — примерно семьдесят метров. Крик был с километр отсюда, может, чуть меньше. Он прикинул: если идти напрямик — минут двадцать. Но лес не даст напрямик. Значит, тридцать. Может, сорок. Может, час.
Он обходил бурелом, спускался в овраги, снова возвращался на курс. Считал шаги. Сбился на третьей сотне — не из-за крика. Крика больше не было. Просто сбился. И остановился.
Он примерно представлял, откуда шёл крик. Правее поляны. Может, чуть дальше. Он держал это направление — как мог. Сверялся с деревьями, с уклоном склона, с шумом переката.
Так он шёл — медленно, упрямо, корректируя путь.
Он шёл долго. Дольше, чем думал. Шаги не давались — корни, ямы, ветки. Он спотыкался, ругался сквозь зубы, останавливался, слушал. Ничего.
— Ну и ладно, — сказал он вслух. — Геолог, двигайся. Не стоять же здесь до обеда.
И пошёл дальше.
А потом — не сразу, постепенно — начало светлеть. Не так, как в кино — с первыми лучами. А по-другому. Серое стало бледнее. Плоское — объёмнее. Силуэты стволов проступили резче, будто кто-то подкрутил контраст.
Рассвет занимался.
Степан остановился. Огляделся.
Лес вокруг был уже не серым — бледным, с едва заметными тенями. И в этом бледном — между стволами, шагах в сорока — он увидел фигурку.
Маленькая. Тёмная на фоне серого. Сидит у воды, привалившись спиной к валуну. Колени обхвачены руками. Голова опущена.
Он не сразу понял — ребёнок? Подросток? Взрослый? Фигурка была маленькой. Но в сером свете не разберёшь.
Пошёл к ней. Осторожно — но не бесшумно. Ветки хрустели под ногами, трава шуршала. Он шёл и ждал, что фигурка вскинется, побежит.
Она подняла голову.
И Степан разглядел.
Девочка. Лет двенадцать, может, меньше. Худая. В грубой одежде из шкур, слишком большой для неё. Лицо чумазое — грязь пятнами, там, где тёрла рукой, там, где слёзы оставили полосы. Следы слёз на щеках уже подсохли.
Глаза — тёмные, широко раскрытые. Она смотрела не мигая. Не плакала. Не кричала. Просто смотрела — так, будто уже решила, что будет делать, если он сделает шаг.
Боялась — да. Но не паниковала. Сжалась в комок — и ждала.
Степан остановился. Дальше не пошёл.
Опустил копьё. Остриём в землю. Поднял свободную руку, ладонью вперёд.
Она смотрела на руку. На копьё. На него. На шкуру на его плечах — тяжёлую, влажную, пахнущую зверем.
Он заговорил — тихо, ровно. Не для неё. Для себя тоже. Чтобы голос звучал. Чтобы она слышала: не кричит, не ругается. Просто говорит.
— Тихо, — сказал он. — Тихо. Не бойся. Я не трону.
Она не поняла слов. Но интонацию — поняла. Он видел по глазам.
Он медленно, очень медленно, опустился на корточки — там, где стоял. Не приближаясь.
Положил копьё на землю. Отодвинул его в сторону — так, чтобы было видно: он не держит оружие.
Она не двинулась. Смотрела.
Он поднял обе руки — ладонями вперёд. Пустые. Смотри. Ничего нет. Ни камня, ни палки, ни ножа.
Она посмотрела на руки. Потом на него. Потом — на свою ногу.
И Степан проследил за взглядом.
Левая нога. Ниже колена. Опухшая. Синеватая. Стопа вывернута чуть в сторону — не сильно, но неправильно. Вывих. Или сильный ушиб. Она не могла наступать на неё. Вообще.

