Си-бемоль мажор или одиннадцать дней тишины

— Дэвид... — Брэдли поднялся, вытирая пот со лба. — Ты понимаешь, что он сейчас сделает? Он уже через пять минут будет звонить в Вашингтон. Нам устроят ад.

— Пусть звонит, — Кэмп швырнул ручку на стол и устало потер переносицу. — Пусть устраивает свой ад, Брэдли. По крайней мере, наш аэродром останется чистым. Готовь документы на общую комиссию. Мы отчислим каждого из этого списка. Всех до единого.

5

За окнами кабинета Суперинтенданта окончательно стемнело. Колорадская ночь была безлунной и холодной; тяжелые тучи полностью скрыли пики Скалистых гор, а пронизывающий ветер с воем бился в панорамные стекла, швыряя в них пригоршни дождя.

В кабинете горела лишь одна настольная лампа под зеленым абажуром, отбрасывая длинные, зловещие тени на стол. Дэвид Кэмп сидел в кресле, не сняв кителя. Перед ним лежала уже раскрытая папка — та самая, со списком ста четырнадцати фамилий, поверх которого теперь красовались красные резолюции об отчислении. Рядом стояла пепельница, полная окурков, хотя обычно генерал курил крайне редко. Ему нужно было дождаться этого звонка. Он знал, что Вашингтон не заставит себя ждать.

Ровно в 21:15 массивный аппарат спецсвязи, установленный на отдельной тумбе у стены, взорвался резким, требовательным звонком. Звук разорвал тишину кабинета, как сирена воздушной тревоги.

Дэвид не вскочил. Он медленно поднялся, поправил борта кителя, подошел к аппарату и снял тяжелую черную трубку.

— Генерал-лейтенант Кэмп на связи, — спокойно произнес он.

— Дэвид, привет. Это Артур, — из мембраны донесся глуховатый, чуть потрескивающий от помех дальней связи, но абсолютно узнаваемый голос заместителя начальника штаба ВВС США по кадрам, генерал-полковника Артура Харкса. Когда-то они пересекались по службе в Корее, но Харкс после ранения перешел на штабную работу. — Я звоню прямо из Пентагона, Дэвид. С неофициального терминала. У нас тут... жарковато, если понимаешь, о чем я.

— Догадываюсь, Артур, — Кэмп прижал трубку плечом и достал из пачки сигарету. — Наш Харрис уже успел пожаловаться дяде-сенатору?

— Это не смешно, Кэмп! — тон Харкса мгновенно изменился. Исчезло дежурное дружелюбие, уступив место интонации чиновника высшего ранга. — Дело не в Харрисе. Вернее, не только в нем. Нам на стол час назад положили копию твоего предварительного рапорта. Сто четырнадцать кадетов! Дэвид, ты в своем уме?! Ты собираешься одним росчерком пера выставить за ворота треть выпускного курса Академии?!

— Они не кадеты, Артур. Они жулики, — жестко отрезал Дэвид, щелкнув зажигалкой. — Они воровали и продавали экзаменационные материалы по пять долларов за штуку. По Кодексу чести нашей Академии...

— К черту твой Кодекс! — заорал Харкс на том конце провода, и Дэвид услышал, как генерал-полковник со злостью ударил ладонью по столу в своем вашингтонском кабинете. — Спустись на землю, Кэмп! На дворе семьдесят девятый год. Бюджет ВВС на волоске. Сенатор Харрис завтра утром должен был подписать ассигнования на модернизацию твоей базы. Одиннадцать миллионов, Дэвид! Теперь он вне себя. Он прямо сказал: если его племянника закроют на гауптвахту или отчислят, Академия не получит ни цента. Мы заморозим программу учебных полетов на Т-37. Твои кадеты будут летать на бумажных самолетиках! Ты этого хочешь, старый упрямец?

Дэвид Кэмп медленно затянулся, выпуская сизый дым в темноту кабинета. Сердце билось ровно. Внутри него, на месте былой ярости, застыло спокойствие пилота, принявшего решение на мертвой петле.

— Значит, мы будем учить их на бумажных самолетиках, Артур, — тихо, но так, что помехи в трубке словно замерли, произнес Дэвид. — Но эти бумажные самолетики будут чистыми.

— Дэвид, послушай меня внимательно, — голос Харкса стал вкрадчивым, в нем послышался опасный, змеиный шепот вашингтонских кулуаров. — Никто не просит тебя прощать их. Мы все понимаем — парни оступились, молодость, глупость. Давай решим это как взрослые, системные люди. Харриса и еще пару человек из министерских семей мы переведем в другие летные училища с понижением в звании. Младшим курсам объявим строгий выговор с занесением в личное дело. Официально скандала не было. Пресса ничего не узнает. Сенатор сохранит лицо, Академия получит свои одиннадцать миллионов, а ты... Дэвид, на следующей неделе комитет рассматривает списки на присвоение четвертой звезды. Ты ведь хочешь уйти на пенсию полным генералом, верно? Твоя карьера была безукоризненной. Не ломай ее из-за пятидолларовых шпаргалок.

Дэвид Кэмп внимательно посмотрел на свои ладони. Перед его глазами вдруг пронеслась Лотарингия сорок четвертого года, разрезанное трассерами небо и лица тех парней из его эскадрильи, которые сгорали в боях, потому что бросались в страшные схватки друг за друга, не оглядываясь и не думая о смертельной опасности.

— Знаешь, Артур, в чем твоя проблема? — Кэмп стряхнул пепел прямо на полированный дуб стола. — Ты слишком долго сидишь в Вашингтоне. Ты забыл, как пахнет керосин. Ты предлагаешь мне продать четвертую звезду за молчание? Предлагаешь выпустить в небо пилотов, которые начали свою службу с подлога? Если парень привык покупать ответы на земле, он в первом же бою бросит свой ведомый борт, чтобы спасти свою шкуру. Я не выпущу этих сукиных сынов в воздух. Рапорт об отчислении ста четырнадцати человек подписан, зарегистрирован и отправлен в архив учебной части. Завтра утром он будет зачитан перед всем корпусом.

В трубке воцарилось тяжелое молчание. Было слышно лишь прерывистое дыхание Харкса. Когда он заговорил снова, его голос был холодным, как лед.

— Ты совершаешь самую большую ошибку в своей жизни, Кэмп. Твой рапорт — это твой собственный смертный приговор как офицера. Вашингтон этого не простит. Министр обороны лично сотрет тебя в порошок. Завтра же тебе предложат написать заявление об отставке по выслуге лет. Тебя отодвинут от ВВС навсегда. Ты превратишься в обычного гражданского старика, который будет доживать свой век на задворках Колорадо.

Дэвид Кэмп медленно улыбнулся — впервые за этот бесконечный, страшный день.

— Зато этот старик сможет каждое утро смотреть на себя в зеркало во время бритья и его не будет тошнить от собственного отражения. И, знаешь, Артур, я не доставлю Вашингтону такого удовольствия, как уволить меня с этой должности. Я сам подам в отставку, так как не желаю далее разгребать все эти нечистоты. Конец связи, генерал Харкс.

Он аккуратно, без стука опустил тяжелую черную трубку на рычаг. В кабинете снова воцарилась тишина, прерываемая лишь завыванием ветра за окном. Дэвид вернулся к столу, сел в кресло и потянулся к ручке, чтобы подписать приказы о конвоировании отчисленных. А заодно и собственный рапорт об отставке.

6

Утро следующего дня выдалось безжалостным. Колорадский туман плотной белой стеной прижал к земле взлетно-посадочные полосы, а пронизывающий до костей ледяной ветер, спускавшийся с гор, заставлял три с половиной тысячи кадетов, выстроившихся на главном плацу Академии, стоять неподвижно, словно изваяния. Кадетский корпус замер в парадном каре. Ни единого шороха, ни единого лишнего вздоха. Над серым бетоном разносилось лишь хлопанье тяжелого полотнища флага США, бьющегося на высоком металлическом флагштоке.

Генерал-лейтенант Дэвид Кэмп стоял на бетонном подиуме перед микрофоном. На нем была зимняя шинель, воротник которой обдувал ледяной ветер, но спина генерала оставалась прямой, как на параде в честь Дня поминовения. Чуть позади него, злой и осунувшийся, стоял полковник Брэдли, сжимая в руках тяжелую папку с приговором для карьеры ста четырнадцати кадетов.

— Равняйсь! Смирно! — громом разнеслось над плацем командное эхо дежурного офицера.

Дэвид Кэмп сделал шаг вперед к микрофону. Он обвел взглядом шеренги молодых кадетов. В их глазах застыло ожидание. Слухи о ночном звонке из Вашингтона и о масштабном расследовании Кадетского комитета по чести уже успели просочиться в казармы.

— Кадетский корпус, слушай мой приказ, — голос генерала, усиленный мощными динамиками, раскатился над плацем, отражаясь от стеклянных шпилей Кадетской часовни. В нем не было ни злости, ни торжества — за четверть века существования этой Академии её стены видели многое. Но они никогда не видели предательства такого масштаба. Вчера Комитет по чести завершил расследование. Сто четырнадцать кадетов третьей и четвертой эскадрилий были признаны виновными в систематическом подлоге, краже и продаже экзаменационных материалов.

По шеренгам прошел едва слышный, коллективный вздох. Среди замерших фигур в строю — и парней, и девушек — пронесся тихий шепот.

— Кодекс чести Академии ВВС — это не просто строчки на мраморе, — Кэмп перевел взгляд на левый фланг, где отдельно, без оружия, под охраной караула стояла группа из ста четырнадцати человек. Впереди всех, с высоко поднятым подбородком, но сжатыми до синевы губами, стоял Томас Харрис. — Это фундамент, на котором держится безопасность этой страны. Если офицер начинает свой путь с обмана за пять долларов, небо не примет его. У неба нет министерских квот и списков неприкасаемых. Там есть только физика, честность перед машиной и верность своему ведомому. Эти люди, которые стоят слева от меня, решили, что они умнее системы. Они решили, что их вашингтонские связи купят им право на полет. Они ошиблись.

Дэвид сделал короткий знак рукой полковнику Брэдли. Старый полковник шагнул вперед и раскрыл рапорт:

— За нарушение Кодекса чести Академии ВВС США, — голос Брэдли слегка дрожал от холода и волнения, — нижеперечисленные кадеты отчисляются из рядов Военно-воздушных сил без права восстановления и лишаются права на получение офицерских званий. Кадет первого класса Харрис. Кадет второго класса Фрейзер... — полковник начал читать длинный, безжалостный список.

С каждым именем из строя осужденных вызывался один человек. Они выходили на середину плаца, четко печатая шаг по ледяному бетону, и останавливались перед трибуной генерала. Сто четырнадцать молодых жизней, которые еще вчера казались безоблачным взлетным эшелоном.

Когда зачитали последнюю фамилию, Дэвид Кэмп спустился с подиума. Вместе с Брэдли они пошли вдоль шеренги отчисленных.

Генерал остановился напротив кадета Харриса. Парень смотрел прямо перед собой, его челюсти были сжаты с такой силой, что на щеках ходили желваки. Из Вашингтона ему так и не смогли помочь — Кэмп зарегистрировал приказ до того, как министр успел наложить вето.

Кэмп еще раз обвел взглядом отчисленных. Генерал скомандовал сам, и его голос без микрофона полоснул по ушам:

— Нале-во! Из Академии... шагом марш!

Строй понуро и не в ногу потянулся к административному корпусу. Обратного эшелона не было. Эти люди навсегда покидали небо.

Дэвид Кэмп снова поднялся на трибуну. Он посмотрел на оставшийся монолит кадетского корпуса и выдержал секундную паузу.

— Корпус, — тихо произнес он в микрофон, но его услышал каждый. — Мы потеряли сегодня много перспективных пилотов. Но мы сохранили офицерскую честь. Небо ждет тех, кто готов летать благородно. Равняйсь... Смирно! Напра-во! Шагом марш!

Загремели барабаны военного оркестра. Оставшиеся кадеты пошли мимо трибуны, идеально выдерживая ритм шага и отдавая честь своему генералу. Дэвид Кэмп стоял, прижав руку к козырьку фуражки. Три серебряные звезды на его погонах блестели на фоне уходящего тумана. Он знал, что его военная карьера закончилась прямо сейчас. Но, глядя на ровные, честные шеренги своих кадетов, генерал-лейтенант Кэмп точно знал: этот бой он выиграл.

7

Шум кадетского плаца и грохот барабанов остались позади. Дэвид приехал в Университет, к корпусу факультета аэродинамики.

Анна сидела за своим рабочим столом, заваленным чертежами профилей крыла и расчетными таблицами. Услышав шаги, она подняла голову и мгновенно все поняла. Ей не нужно было ничего объяснять.

Дэвид молча прошел к креслу у окна, тяжело опустился в него и бросил на край стола сложенный вдвое лист бумаги — официальный телетайпный бланк из Пентагона со штампом Министерства обороны США.

Анна взяла лист. Текст был кратким и казенным. Министерство ВВС принимает рапорт об отставке генерал-лейтенанта Кэмпа в связи с выходом на пенсию. Никакой четвертой звезды. Никаких почестей и прощального банкета в Вашингтоне. Система избавилась от неудобного генерала за двенадцать часов.

— Они прислали его через сорок минут после того, как Харрис покинул КПП, — тихо произнес Дэвид, глядя в панорамное окно на внутренний дворик, где капли дождя тяжело падали на ветви кленов. Его голос впервые за эти двое суток звучал уставшим, лишенным той командной твердости, что гремела над плацем. — Вот и всё, Анна. Сорок лет службы. Две войны. И рапорт на увольнение по телетайпу.

Анна медленно положила лист обратно на стол, прямо поверх своих математических выкладок. Она поднялась, обошла стол и села на подлокотник его кресла, мягко обняв мужа за широкие, слегка поникшие плечи.

— Ты сделал то, что должен был, Дэвид, — тихо, но уверенно сказала она, прижимаясь щекой к его седому виску. — Ты спас этих мальчишек от них самих. И ты сохранил Академию чистой.

— Я остался без неба, Анна, — Дэвид повернул к ней лицо, и в его глазах проступила горечь боевого пилота, которого навсегда привязали к земле. — Кому теперь нужен отставной генерал-лейтенант без полных регалий? Я сам закрыл себе все двери в ВВС. Я просто гражданский старик. Буду как Кен бродить по дому, мучить тебя своими придирками и читать старые газеты.

— Ты знаешь, Дэвид Кэмп, — Анна крепче сжала его плечи, и на её лице появилась та самая улыбка, которая когда-то в сорок четвертом году в Лотарингии сразила его наповал. — У меня неплохая интуиция. И мне, почему-то, кажется, что твое небо еще не готово с тобой попрощаться. К черту их вашингтонские звезды, дорогой.

Дэвид долго молчал, слушая её ровное, успокаивающее дыхание и глядя, как за окном в сером небе начинает пробиваться солнце. Затем он накрыл её ладонь своей большой рукой и впервые за этот день глубоко, с облегчением выдохнул. Его личный полет в рядах ВВС США был завершен. Но Кэмп верил своей жене и надеялся, что еще не вечер.

***

Сквозь панорамные окна сорок шестого этажа Pan Am Building, Нью-Йорк казался гигантским макетом из серых кубиков, зажатым между Гудзоном и Ист-Ривер. Голубое небо над Манхэттеном было раскрашено редкими белыми облаками.

Генерал-лейтенант Дэвид Кэмп сидел в глубоком кожаном кресле, сохраняя офицерскую осанку. На нем был гражданский костюм-тройка из темного английского твида – военную форму он снял три дня назад, закрыв ее в шкафу своего дома в Колорадо-Спрингс. На столике перед ним дымилась чашка ароматного кофе. Кэмп мысленно улыбался – Анна опять все просчитала на несколько шагов вперед.

Напротив, за массивным столом из полированного ореха, сидел Уильям Сейвелл – председатель совета директоров Pan Am. Рядом с ним расположился Фрэнк Лоуренс, старший вице-президент по кадрам, мужчина с усталыми глазами и дорогим золотым «Ролексом» на запястье.

Сейвелл отложил в сторону утренний выпуск The New York Times. На первой полосе красовался заголовок: «Кризис чести в Колорадо-Спрингс: Суперинтендант Кэмп уходит в отставку после отчисления 114 кадетов».

— Сто четырнадцать человек, Дэвид, — Сейвелл покачал головой, в его голосе слышалось уважение пополам с чистым деловым расчетом. – Среди них сын сенатора от Огайо и племянник генерала из минобороны. Вашингтон гудит как растревоженный улей. Белый дом в ярости. Они хотели замять это, назвав «технической ошибкой тестирования».

Кэмп посмотрел на главу Pan Am. Глаза генерала, видевшие горящий Лондон в сороковом и Корейское небо в пятьдесят втором, оставались непроницаемыми.

— Если будущий офицер покупает ответы к экзамену по аэродинамике, — Дэвид отпил маленький глоток из чашки, — завтра он продаст чертежи перехватчика или бросит ведомого в бою. Мне плевать на их фамилии, Билл. Они нарушили присягу. Я их отчислил. Министру нужны послушные трусы – теперь он ищет другого суперинтенданта.

Фрэнк Лоуренс слегка улыбнулся и бросил взгляд на Сейвелла. Настал идеальный момент для атаки.

— Именно поэтому вы здесь, генерал, — Лоуренс подался вперед, положив локти на стол. – в Вашингтоне честность называют «неудобной позицией». А в Pan Am честность – это единственное, что удерживает наши самолеты в воздухе. Мы прочитали статью вчера в шесть утра. Через час мы отправили за вами наш лучший борт в Денвер.

— Вы хотите нанять меня, чтобы утереть нос Пентагону? – Кэмп приподнял брови. – Символический жест для прессы? Избавьте меня от этого. Я слишком стар для пиар-акций.

— К черту прессу, Дэвид, — жестко перебил Сейвелл, и его лощеный вид топ-менеджера на миг уступил место жесткости бывшего армейского генерала. – Посмотри в окно. Авиация меняется. В прошлом году Картер подписал закон о дерегуляции. Нам на пятки наступают мелкие стервятники-лоукостеры. Мы теряем внутренний рынок. Но главная проблема даже не в деньгах. Самолеты стали другими. Новые широкофюзеляжные Боинги напичканы электроникой, а наши пилоты .. они застряли в эпохе Корейской войны.

Сейвелл встал, подошел к окну и указал на пролетающий вдали Боинг-747 с синим земным шаром на хвосте.

— У нас летают асы, ветераны ВВС. Они гордые, упрямые и считают себя богами. Командир воздушного судна в Pan Am привык быть абсолютным монархом. Если второй пилот видит, что командир совершает ошибку, — он молчит. Потому что боится раскрыть рот перед «героем Вьетнама». Два года назад из-за этого разбился борт на Тенерифе. Пилоты разучились работать в команде. Они не доверяют компьютерам. Нам нужна тотальная, жесткая реформа курсов переподготовки.

Лоуренс открыл кожаную папку и пододвинул Кэмпу контракт.

— Мы предлагаем вам пост Исполнительного вице-президента по летным операциям. База в Майами полностью переходит под ваш контроль. Вы создадите новую систему. Вы заставите этих небожителей сдавать экзамены заново. Новые авиасимуляторы, концепция взаимодействия в экипаже, стандартизация процедур. Нам нужен человек с вашим авторитетом. Тот, перед кем не сможет выругаться ни один обнаглевший тридцатилетний капитан Боинга. Потому что вы сбивали «Мессершмитты», когда некоторых из них еще и в проекте не было.

Кэмп перевел взгляд на контракт. Сумма годового оклада была астрономической по сравнению с его генеральской пенсией. Но его зацепило другое – вызов. Ему предлагали не почетную старость, а новую войну. Войну за человеческие жизни против человеческого упрямства.

Вы ведь знаете, Билл, что я не буду делать поблажек, — тихо сказал Кэмп, глядя Сейвеллу прямо в глаза. – Если ваш самый опытный пилот, любимчик совета директоров, провалит симулятор – я спишу его на землю без колебаний.

Сейвелл коротко усмехнулся.

— Дэвид, именно за этим мы вас и нанимаем. Закрутите им гайки так, как умеете только вы.

Генерал Кэмп выдержал паузу, аккуратно поставил чашку на стол и потянулся к внутреннему карману пиджака, доставая свой старый Parker. Решение он принял еще до того, как вошел в этот офис.

8

Боинг-747 авиакомпании Pan Am, огромный белоснежный лайнер с синим земным шаром на хвосте, мягко коснулся залитой осенним дождем полосы. Гордон Кэмп, словно в учебном фильме, посадил гигантский «Джамбо» после одиннадцатичасового перелета из Франкфурта.

Через сорок минут, сдав самолет технической службе, Гордон шел по стеклянному терминалу Worldport. Ему было тридцать четыре. Икона стиля и лучший пилот авиакомпании последних лет. На нем был темно-синий китель с четырьмя золотыми шевронами на рукавах, фуражка с золотым шитьем слегка надвинута на глаза, а на переносице красовались зеркальные очки-авиаторы Ray-Ban.

Мимо проплывали стюардессы в элегантных голубых костюмах, оборачиваясь ему вслед. Гордон был холост, хорош собой и зарабатывал огромные деньги. Женщины безуспешно пытались заманить его в свои сети, но планка Гордона Кэмпа была задрана в стратосферу. Гордон искал ту, что сможет, как мама, поддержать разговор о турбулентности пограничного слоя и при этом будет ослепительна в вечернем платье. Пока таких на его пути не встречалось.

Вьетнам научил его главному: машина подчиняется силе и точности. На гражданских авиалиниях его экипаж летал элегантно, а Кэмп заслужил статус главной звезды Pan Am.

Гордон толкнул тяжелую дверь закрытой комнаты отдыха экипажей в цокольном этаже терминала. Внутри пахло дорогим табаком, кожей и крепким кофе из автомата. За столами сидели другие капитаны — матерые мужчины в расстегнутых кителях, обсуждавшие новый контракт с профсоюзами и хаос после недавней Дерегуляции рынка.

— Эй, Кэмп! Наш золотой мальчик вернулся из Европы, — крикнул Фрэнк Макларен, капитан с седыми усами, ветеран компании. — Слышал новости? Нью-Йоркские воротнички из совета директоров совсем свихнулись. Нам прислали нового палача.

— Какого палача, Фрэнк? — Гордон с улыбкой снял очки, швырнул полетную сумку на диван и заказал у бармена стакан холодного чая.

— Исполнительного вице-президента по операциям. Должность пустовала полгода. — Макларен положил на стол внутренний циркуляр Pan Am, отпечатанный на синей бумаге. — Какой-то отставной генерал-лейтенант из ВВС. Пишут, что его выставили из Колорадо-Спрингс, потому что он не захотел лизать задницу сенаторам. И теперь этот сухарь переезжает в учебный центр в Майами. Вводит новые тренажеры, слепую посадку и какую-то чушь под названием «управление ресурсами кабины». Заставляет всех КВС, включая ветеранов, проходить переаттестацию. Если старик решит, что у тебя «плохой психологический климат в экипаже» — спишет на землю.

Гордон пригубил чай, лениво взял циркуляр со стола, пробежал глазами строчки и вдруг замер.

— Что такое, Гордон? Знаешь этого вояку по Вьетнаму? Говорят, он редкий сукин сын, когда дело касается устава.

Гордон медленно опустил стакан на стол. На его губах появилась улыбка, а в глазах блеснул мальчишеский азарт. С отцом у него были прекрасные, по-настоящему теплые отношения, они созванивались каждую неделю, но тот ни словом не обмолвился о новом назначении.

— Да, Фрэнк, я его знаю. — Гордон поправил фуражку, в его голосе прорезались уважительные нотки. — И ты прав: устав для него — это религия. Мой совет тебе и парням — начните зубрить инструкции по действиям в аварийных ситуациях прямо сегодня. Потому что этот «сухарь» не посмотрит на твои седые усы.

— Чего это ты за него так впрягаешься? — насупился Макларен.

Гордон нацепил свои зеркальные Ray-Ban, подмигнул проходящей мимо бортпроводнице и, взяв сумку, направился к выходу. На пороге он обернулся:

— Потому что это мой отец, Фрэнк. И через две недели в Майами мы с ним выясним, как управляет «Клиппером» капитан Pan Am, когда-то лучший выпускник его Академии.

9

Внутри огромного ангара учебного центра стояла влажная флоридская жара, но в компьютерном зале, где располагались новейшие гидравлические симуляторы Боинг-747, кондиционеры поддерживали арктический холод. Двенадцать командиров воздушных судов первой группы — элита Pan Am – сидели в креслах амфитеатра. Мужчины тихо переговаривались, в воздухе висело ощутимое напряжение.

Дверь открылась ровно в 8:00. Генерал Дэвид Кэмп вошел без шума, но разговоры мгновенно стихли. На нем был строгий костюм, в руках – папка-планшет с эмблемой компании. Гордон Кэмп сидел на заднем ряду, небрежно закинув ногу на ногу. Он едва заметно кивнул отцу. Генерал ответил ему мимолетным взглядом, подошел к стойке перед кабиной тренажера и обвел пилотов профессиональным генеральским взглядом.

— Доброе утро, джентльмены, — голос генерала прозвучал негромко, но отчетливо, с его неизменным британским выговором. Мен зовут Дэвид Кэмп, – Вы все знаете эти симуляторы, поэтому не будем ходить вокруг да около. Задание на сегодня: заход на посадку в условиях сплошного тумана, видимость категории III-A, сильный сдвиг ветра у земли. Ну и для полной картины — отказ радиовысотомера. На высоте принятия решения вам придется полагаться на барометрическую высоту, показания второго пилота и собственное чутье. Удачи! Начнем с опытных пилотов. Ричард Уотсон!

Сидевший в первом ряду плотный пятидесятилетний капитан Уотсон с тремя тысячами часов налета на Боингах, тяжело вздохнул и поднялся.

— Слушаю, сэр.

— Займите левое кресло в симуляторе, мистер Уотсон. Ваш правый пилот уже внутри. Покажите мне как летают боги гражданской авиации.

Гордон Кэмп на заднем сиденье подался вперед. Интрига ситуации заключалась в том, что отказ радиовысотомера на Боинг-747 при нулевой видимости – это кошмар. Бортовой компьютер при таких условиях не сможет выровнять многотонную машину перед касанием. Пилоту приходится выравнивать самолет вслепую, буквально наощупь ловя момент встречи лайнера с бетонной полосой.

Капитан Уотсон зашел в кабину симулятора и тяжелая гидравлическая дверь с шипением закрылась. Через минуту огромный куб тренажера на металлических поршнях ожил, начал крениться и дрожать, имитируя взлет и тяжелый полет в грозовом фронте. За стеклом операторского пульта, где сидел генерал Кэмп, на мониторах отображалась телеметрия полета.