Си-бемоль мажор или одиннадцать дней тишины

Леонид Венгеровский

Си-бемоль мажор или одиннадцать дней тишины

Часы не бегут от времени

Книга третья

СИ-БЕМОЛЬ МАЖОР ИЛИ ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ ТИШИНЫ

ЧАСТЬ 1

1

1979г.

Яркое солнце лениво оседало за окном, окрашивая гостиную в мягкие янтарные тона. В углу тихонько шуршало радио, выдавая легкую, убаюкивающую мелодию Bee Gees, а из кухни уже доносился едва уловимый, домашний запах грушевого пирога с корицей. Дом Кена и Мэгги сохранил свой уют и невероятное тепло, к которому тянулись дети и внуки при каждом удобном случае. Жаль только, что такие случаи представлялись не очень часто.

— Скоро девяносто, Мэг, ты можешь себе представить? — Кен задумчиво потрепал за ушами Барни.

Уже совсем старый, глуховатый колли замер и блаженно зажмурился, не шевелясь. Его черная с проседью шерсть блестела на солнце. Барни обожал Кена, его хрипловатый голос и эти вечно теплые, мозолистые ладони, пахнущие табаком и старым деревом.

— А мне как будто меньше! — Мэгги Хиггинс, поправив уютную домашнюю шаль на плечах, придирчиво рассматривала кашемировый жакет цвета обожженной глины на глянцевой странице свежего, пахнущего типографской краской осеннего выпуска «Knitting World».

— Тебе-то меньше! — Кен с нежной усмешкой почесал Барни загривок, и пес довольно, утробно заурчал, словно огромный кот. — Когда я с парнями из третьего батальона палил из ружей в окопах Франции, ты еще с косичками в школу ходила и в классики прыгала.

— Вот ведь вспомнил, старый ворчун! — Мэгги, прикусив кончик карандаша, сосредоточенно просчитывала петли и сложные изгибы схемы вязки на полях блокнота. — Между прочим, Кен, в школе я была жуткая оторва. Настоящее наказание для учителей.

— Да ты и сейчас не лучше, Мэг, — Кен хитро улыбнулся, опустил очки со лба на переносицу и посмотрел на жену поверх стекол.

— Нет, правда! — Мэгги быстро черкнула что-то в блокноте, с тихим шелестом отложила журнал на журнальный столик и по-детски подперла щеку кулаком. — Как-то раз меня оставили после уроков в пустом классе. Наказали за то, что я не выучила какую-то глупость, уже и не вспомню что. Я дождалась, пока миссис Коридж выйдет на школьный двор, высунулась в окно и вылила ей ведро грязной воды прямо на ее парадную шляпку! Ох, сколько крику было на всю улицу!

Мэгги мечтательно улыбалась, глядя куда-то сквозь стены, словно видела ту испуганную девчонку из далекого прошлого.

— И что твой папаша? — спросил Кен, и его плечи затряслись от беззвучного смеха.

— Задал мне по первое число, неделю сидеть не могла! — она вдруг посерьезнела, опустила руки и мечтательно посмотрела на мужа. — Знаешь, Кенни… я бы сейчас все на свете отдала за то, чтобы… ну, чтобы опять было пятнадцать лет. Чтобы все только начиналось.

— Ха! Скажешь тоже, Мэг, — Кен вздохнул, и этот вздох был полон светлой грусти. — Это каждый старик отдал бы. Чтобы опять проснуться здоровым, веселым, глупым, со всеми зубами и верой, что вся жизнь еще впереди.

Он тяжело, опираясь на подлокотники, вылез из глубокого кресла. Суставы ныли, как всегда, при смене погоды. Кен поморщился и с трудом разогнул затекшую поясницу.

— Я ведь тоже когда-то мог пахать сутками без продыху, а в темноте видел так же четко, как днем. А сейчас… эх, да что там говорить.

Кен начал неспешно бродить по комнате, заложив руки за спину. За ним, преданно цокая когтями по паркету, семенил Барни, то и дело заглядывая хозяину в лицо и ловя каждый его взгляд.

— Но зато, Мэг, у нас есть настоящее сокровище, — Кен остановился у комода, где в серебряных рамочках стояли десятки семейных фотографий. — Дети, внуки. Дай бог, и правнуков на руках покачаем. Ты-то уж точно дождешься, ты у меня крепкая.

— А ты-то куда собрался, интересно? — Мэгги напускно строго сложила руки на груди, хотя в углах ее губ дрожала улыбка.

— Я? — Кен замер у окна и смешно засунул руки в карманы своих безразмерных фланелевых домашних штанов. — Ясен хрен куда… Туда, куда всем положено.

— И не думай болтать глупости, Кен Филлипс! — Мэгги качнула головой, и ее аккуратные седые кудри коснулись щеки. — Хоть ты и стал несносным, ворчливым дедом, без тебя мне тут одной оставаться… ну, совсем неинтересно. С кем я препираться буду?

Кен вдруг замер, засмотревшись на то, как закатное солнце золотит верхушки кленов в саду, и его лицо разгладилось. Он неожиданно, как часто бывает со стариками, перепрыгнул мыслями в другое воспоминание:

— Вот помню, Мэг… Притащил мне как-то Бобби — ну, Бобби Рэджис, хромой такой, ты же помнишь его? Так вот. Притащил он мне на задний двор свой трактор. Год это был двадцать третий… или двадцать четвертый… Да! Точно — двадцать четвертый, нашей Энни как раз четыре исполнилось, она от меня не отходила. Ну так вот. Трактор этот был — чистая развалина, живого места нет. Старый «Фордзон» с ржавым в хлам валом отбора мощности и погнутыми грунтозацепами. Я раскидал его по винтику на верстаке, вожусь с железом. И тут смотрю: крошечная Энни утащила откуда-то два грязных сальника, зажала в кулачках, смотрит на меня своими огромными глазищами и заявляет так серьезно: «Папа, давай вместе тинить это дельмо!»

Комната взорвалась их общим, дребезжащим, но таким родным и искренним смехом. Кен хохотал до кашля, Мэгги утирала выступившие слезы уголком своей шали. Они смеялись над старой шуткой, которой было больше полувека, но которая согревала их каждый раз, напоминая о временах, когда они были молоды и бесконечно счастливы.

— Ох, Кенни… «тинить дельмо», надо же было такое придумать, — Мэгги наконец глубоко вздохнула, пряча мокрый от слез платок в карман. — Ладно, пошли на кухню, пирог попробуем. Пора готовить ужин. Будешь курицу? – Мэгги подняла вверх указательный палец. — Кстати, Энни звонила. Опять, говорит, переезжайте к нам в Колорадо, дети разъехались, комнаты пустые стоят и места сколько хочешь.

— Нет, Мэгги. Я не поеду. Мы тут сами возимся и слава богу. – Кен уселся за стол, наклонился к блюду с пирогом и сильно потянул носом. – С ума сойти как пахнет, Мэг. Так вот, я хоть и чинить ничего особо не могу, но в мастерскую свою заглядываю. Инструмент протереть, ножи поточить. Соседи по старой памяти чего-то принесут подправить. Все ж какое-то дело.

Мэгги кивнула и принялась колдовать над кофе, а старый Барни уже подкрался к Кену, зная, что ему обязательно перепадет кусочек самого вкусного домашнего пирога.

2

В понедельник Кен Филлипс по многолетней привычке поковылял утром в мастерскую. Погода стояла солнечная, хотя октябрь в этих краях обычно редко баловал теплом. Сегодня Кен чувствовал себя неплохо и решил немного убраться в своем железном логове – протереть пыль и кое-что почистить от масла.

За ним семенил старина Барни. Они устроились каждый на своем любимом месте и Барни навострил уши. Он начинал ворчать каждый раз, когда со стороны дома доносился скрип половиц – это был их общий с Кеном сигнал. Если шла Мэгги, Кен тут же прятал дымящуюся самокрутку в банку из-под антифриза и принимался с невинным видом крутить точильный камень.

— Кенни! Ты опять там дымишь? – доносился из дома голос Мэгги

— Я? Нет! – кричал в ответ Кен, подмигивая псу.

Соседи заходили каждый день. Молодой парень Билли как-то притащил цепную пилу, задыхавшуюся на средних оборотах; фермер Хэнк принес тупые ножи для сенокосилки. Кен никогда никому не отказывал. Он садился на свой старый дубовый табурет, брал в руки деталь и просто смотрел. Иногда его совет стоил недели работы в официальном сервисе в Буффало. Его звали просто – дядя Кен, и для этого городка в сотне миль от ниагарских шлюзов он был живой историей.

***

Но сегодня городок по-настоящему загудел: местный зажиточный фермер и владелец лесопилки Эл Мосс купил чудо инженерной мысли – новенький, пахнувший свежей краской грузовик Ford F-750 с тяжелым дизельным двигателем. Для городка это было событие. Эл гордился машиной, как породистым жеребцом.

Но через две недели случилась беда. Грузовик, груженый отборным лесом для отправки в Буффало, намертво встал прямо посреди главной улицы, перекрыв выезд к шоссе. Он заводился, работал три минуты, а затем начинал страшно кашлять, выплевывал облако черного дыма и глох. При попытке тронуться с места мотор издавал такой звук, словно внутри него перемалывали ведра с болтами.

Эл рвал и метал. Из Буффало на шикарном седане приехали два молодых парня в чистых комбинезонах – сертифицированные мастера из дилерского центра. Они привезли с собой новейшие диагностические приборы, схемы и огромный ящик с инструментами.

Городские специалисты копались в моторе целый день. Они поменяли топливный насос, заменили фильтры, отрегулировали форсунки. Результат был нулевым. Машина заводилась, дымила и умирала.

— Дело или в качестве литья блока, — авторитетно заявил старший из мастеров, вытирая руки белой тряпкой. – Или, что скорее всего, вы, мистер Мосс, залили какое-то дерьмо вместо топлива. Теперь придется эвакуировать машину на платформе в Буффало, снимать двигатель и отправлять на завод. Это займет недели три. Сумму пока не могу назвать, но думаю выйдет не дешево.

Для Мосса это означало крах контракта и огромные неустойки. На площади собралась половина городка. Жители хмуро смотрели на парней из Буффало. И тут кто-то негромко сказал:

— Надо позвать дядю Кена.

Эл Мосс побежал за Кеном, а собравшиеся на площади мужчины наперебой принялись рассказывать мастерам из сервиса самые невероятные случаи ремонта, главным героем которых был знаменитый дядя Кен.

Кен пришел не спеша, опираясь на элегантную трость, которую ему подарил Гордон в прошлом году. Поддержать себя за локоть он Элу не разрешил: «Девочек будешь держать за ручку, понял?». Старый механик подошел к сияющему хромом капоту Форда. Молодые мастера скрестили руки на груди, ухмыляясь.

— Ну что, дедушка, где тут карбюратор, знаешь? – подмигнул один из них.

— Стой и не трещи, — весомо заметил Кен и повернулся к Моссу, — Заведи его, Эл, только газ не трогай.

Эл прыгнул в кабину. Дизель отозвался тяжелым, неровным рокотом. Кен не полез под капот. К удивлению толпы, он отошел к задней части грузовика, встал около огромной выхлопной трубы и… закрыл глаза.

Все замерли. Старик просто стоял и слушал. Его седые брови хмурились, ловя ритм выхлопа. Он вдыхал этот едкий дым так, словно это был его любимый табак. Прошла минута. Кен подошел ближе к раме, наклонился, насколько позволяла старая спина, и прижал ладонь к топливному баку, а затем – к магистрали. Его пальцы улавливали едва заметную вибрацию, недоступную никаким приборам.

Вдруг мотор снова чихнул, выбросил сажу и заглох.

Кен открыл глаза, повернулся к городским мастерам и спокойно спросил:

— Вы проверяли давление в системе по вашей умной книге?

— Разумеется! – огрызнулся парень. – Насос выдает три атмосферы на холостых.

— Это хорошо, — задумчиво ответил Кен, — дайте-ка, мне, парни, ключ на 5/8 и кусок медной проволоки. Той, что потолще.

Мастера нехотя выдали все необходимое, ворча что-то про гарантийное обслуживание. Кен подошел к месту, где топливный шланг соединялся с баком. Закряхтев, он сам, лично, ослабил гайку штуцера. Из соединения брызнуло соляровое масло.

Кен взял кусок проволоки, загнул его крючком и аккуратно залез внутрь заборного отверстия. Затем он вытащил этона свет – небольшой, размокший от топлива круглый кусок упаковочного картона с выдавленным логотипом завода.

— Транспортировочная, — объяснил Кен, показывая находку притихшим мастерам из Буффало, — Заглушка. Понял? Ее какой-то умник тупо протолкнул внутрь заливным шлангом. На холостых бак дышал свободно. Но только Эл трогал газ, топливо подхватывало эту дерьмовую картонку и забивало заборную трубку на хрен! Ни один прибор вам не покажет, что плавает на дне бака. Ну давай, Эл, заводи.

— Эл Мосс молча залез в кабину и повернул ключ. Форд взревел. На этот раз это был чистый, уверенный рык мощного мотора. Эл включил первую передачу, нажал на газ – грузовик мягко и мощно тронулся с места, легко утягивая за собой тонны леса.

Толпа взорвалась аплодисментами, Кена хлопали по плечу. Городские мастера молча собирали свои чемоданы, стараясь не смотреть старому механику в глаза. Они уехали так быстро, что из-под колес их седана летела грязь.

Вечером того же дня Эл Мосс привез к дому Кена две огромные коробки: в одной был лучший кубинский табак, который только можно было достать в штате Нью-Йорк, а в другой – ровно дюжина бутылок выдержанного ирландского виски Jameson. Поставив коробки на пол, Эл еще раз вернулся к машине и принес увесистую сахарную кость для Барни и шикарный новозеландский шерстяной плед для Мэгги. Фермер молча крепко пожал руку Кену и вышел из мастерской.

А Кен Филлипс тоже молча спрятал все это нелегальное богатство в один из бесчисленных ящиков в своем логове, взял плед и с криком «Смотри, Мэг, что тебе Эл принес!» поспешил домой. В этот раз Барни не стал преследовать хозяина. Он был очень занят своим, не менее замечательным подарком.

3

Колорадо-Спрингс. Академия ВВС

Осень в Колорадо-Спрингс в этом году принесла с собой хлесткие дожди. Из панорамных окон кабинета Суперинтенданта Академии ВВС США открывался вид на модернистский силуэт Кадетской часовни. Семнадцать серебристых шпилей, похожих на застывшие в падении крылья реактивных истребителей, врезались в холодное небо. Пронизывающий горный ветер лениво шевелил ветки деревьев.

Генерал-лейтенант Дэвид Кэмп стоял у стекла, заложив руки за спину. На нем был темно-синий китель, на левой стороне которого ровными рядами теснились планки наград за две войны. В свои шестьдесят четыре года Дэвид сохранял выправку тридцатилетнего пилота. Сейчас генерал думал о том, что войны и рыцари неба, пожалуй, остались в прошлом, а нынешние кадеты стремятся получить назначение в престижные воинские части или просто продвинуться по службе.

Каждое утро генерала начиналось по строгому, въевшемуся в подкорку регламенту: в 06:30 — обход территории, в 07:00 — чашка крепкого, черного армейского кофе без сахара, который пах дымом и дисциплиной. Дэвид повернулся к массивному дубовому столу, на котором в строгом порядке были разложены утренние сводки по метеоусловиям, рапорты интендантской службы и расписание полетов учебных T-37.

Он сделал глоток обжигающего кофе, чувствуя, как привычная рутина успокаивает нервную систему. Академия была его гордостью, его личной цитаделью. Три с половиной тысячи кадетов, марширующих по этим бетонным плитам, были будущей воздушной элитой нации. И Кэмп лично отвечал за то, чтобы эти парни поднялись в небо с чистой совестью, с осознанием традиций нескольких поколений военных летчиков этой страны.

Раздался короткий стук в дверь кабинета.

— Войдите, — негромко, но властно произнес Дэвид.

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошел его личный адъютант, капитан Макбрайд. Молодой исполнительный офицер, обычно щеголявший открытой улыбкой, сегодня выглядел так, словно только что вышел из зоны крушения. Он был взолнован, под глазами залегли тени, а пальцы, сжимавшие тяжелую папку из плотного картона, были заметно напряжены.

— Сэр, — Макбрайд вытянулся во фрунт, но его волнение все равно чувствовалось. — Срочное донесение. Полковник Брэдли из Комитета по чести просил передать это лично вам в руки. Без промежуточных инстанций.

Дэвид нахмурился. Полковник Брэдли никогда не паниковал по пустякам — этот старый вояка прошел с Кэмпом не один боевой вылет.

— Положите на стол, капитан. И закройте дверь с той стороны. Никого не впускать, телефонные звонки заблокировать.

Когда за адъютантом щелкнул замок, в кабинете воцарилась тишина. Генерал медленно опустился в кожаное кресло и пододвинул к себе папку. На обложке не было никаких исходящих номеров или штампов канцелярии. Только жирный черный маркер: «СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО. СУПЕРИНТЕНДАНТУ ЛИЧНО».

Дэвид раскрыл пластиковый зажим. Внутри лежал машинописный текст на плотной бумаге без подписи — классический анонимный рапорт, к которым в армии всегда относились с подозрением. Но стоило Кэмпу вчитаться в первые строчки, как его ладонь, державшая чашку с кофе, замерла в воздухе.

В рапорте не было эмоций. Там были только сухие цифры, факты, фамилии и даты.

«...В течение последних шести месяцев на базе третьей и четвертой кадетских эскадрилий действует организованная сеть по распространению экзаменационных материалов. Билеты с готовыми ответами по высшей математике, теоретической аэродинамике и основам навигации были похищены из-закрытого архива учебной части...»

Дэвид поставил чашку на стол. Сердце в груди тяжело забилось в ритме предвзлетной лихорадки. Он листал страницу за страницей, и перед его глазами разворачивалась схема профессионального, циничного предательства.

«...Стоимость одного пакета с ответами для промежуточного экзамена составляла 5 долларов. Для финальных квалификационных тестов — 20 долларов. Расчеты производились наличными через тайники в раздевалках спортивного комплекса. На данный момент в схему вовлечено более ста кадетов, включая старшекурсников, готовящихся к получению офицерских званий в следующем месяце...»

Пять долларов. Будущие защитники американского неба, парни, которым государство собиралось доверить штурвалы многомиллионных сверхзвуковых истребителей и ядерный потенциал страны, продавали свою офицерскую честь по цене двух обедов в придорожной закусочной.

Дэвид дошел до приложения к рапорту. Это был список. Длинный, упорядоченный по алфавиту список фамилий. Против каждой стояли номера курсов, оценки и суммы. Глаза генерала выхватили фамилию: Кадет старшего курса Томас Харрис. Лидер списка.

Кэмп откинулся на спинку кресла, чувствуя, как им овладевает нарастающая ярость. Томас Харрис был племянником действующего сенатора Харриса из Вашингтона — председателя комитета по оборонным ассигнованиям, человека, от одного росчерка пера которого зависело финансирование всей Академии на следующий бюджетный год.

Кодекс чести Академии ВВС США, выбитый на мраморной стене у главного входа, гласил: «Мы не будем лгать, шельмовать или красть, а также терпеть тех, кто это делает». Это был не просто текст. Это была религия Дэвида Кэмпа.

Генерал медленно закрыл папку. Он перевел взгляд на окно, где за шпилями часовни разгорался холодный колорадский рассвет. Буря, которая сейчас надвигалась на Академию, обещала быть разрушительной. И Дэвид Кэмп точно знал, что не станет уклоняться от этого грозового фронта. Он нажал кнопку селектора на столе:

— Макбрайд. Срочно вызовите ко мне полковника Брэдли и начальника караула. У нас боевая тревога.

4

В 14:00 трибуна Комитета по чести, обычно пустовавшая между сессиями, превратилась в филиал трибунала. В малом конференц-зале главного корпуса Академии, названного в честь генерала Арнольда, было темно и холодно. Окна здесь были узкими, похожими на бойницы, а массивный стол из темного дерева разделял комнату ровно напополам. С одной стороны, под светом единственной потолочной лампы, сидели генерал-лейтенант Дэвид Кэмп и полковник Брэдли. С другой — стоял кадет старшего курса Томас Харрис.

Харрис выглядел великолепно. Парадно-выходная форма сидела на нем как положено, белая рубашка хрустела от крахмала, а на запястье красовались часы Heuer Monaco в титановом корпусе из последней коллекции. Высокий, широкоплечий, с породистым лицом выпускника Лиги плюща и идеальной голливудской стрижкой, он не выглядел как подсудимый. Он стоял во фрунт, но в его осанке, в едва заметном наклоне подбородка сквозила ленивая, вальяжная уверенность человека, который точно знает: правила написаны не для него.

Дэвид Кэмп молча листал лежащие перед ним листы дознания. Часы на стене равнодушно отсчитывали секунды. Полковник Брэдли, сидевший справа, тяжело дышал, и его кулаки, были сжаты так, что побелели костяшки.

— Кадет Харрис, — наконец произнес Дэвид, не поднимая глаз от бумаг. Его голос звучал ровно, без эмоций, как у судьи, зачитывающего ведомость. — По показаниям трех кадетов младших курсов, зафиксированным под протокол, вы являлись главным координатором так называемого «архива». Именно вы три недели назад передали пакет с ответами по навигации кадету третьего курса Фрейзеру за двадцать долларов. Вы подтверждаете этот факт?

Харрис даже не моргнул. Его взгляд скользнул по звездам на погонах Кэмпа, а затем переместился куда-то поверх головы генерала.

— Никак нет, сэр, — ответил он. Голос парня был уверенным, без тени страха или дрожи. — Я не имею никакого отношения к этим обвинениям. Кадет Фрейзер, очевидно, добросовестно заблуждается или пытается оговорить меня, чтобы смягчить собственную вину. Моя успеваемость за все четыре года обучения безупречна. Вы можете проверить журналы.

— Твоя успеваемость безупречна, потому что ты сам эти билеты и составлял, щенок! — не выдержал полковник Брэдли, резко подавшись вперед. — Мы перевернули твой шкафчик в казарме. Сейфовый замок, триста долларов мелкими купюрами в коробке из-под обуви и оригинальные бланки синьки с чертежами профилей крыла из-закрытого фонда! Откуда у тебя ключи от архива учебной части?

Харрис медленно перевел взгляд на полковника. На его губах на долю секунды показалась легкая, едва заметная тень снисходительной улыбки.

— Это мои личные сбережения, полковник. А бланки мне передал один из профессоров для подготовки к дипломной работе. Я имею право на углубленное изучение материала. Если у Комитета по чести есть сомнения, мой адвокат готов предоставить письменные разъяснения.

— Твой адвокат? — Дэвид Кэмп медленно поднял голову.

Глаза генерала, повидавшие слишком много за все годы службы, впились в лицо старшекурсника. В этом взгляде не было ярости — там был холодный, выверенный расчет боевого пилота, заходящего на цель. Харрис впервые за весь допрос едва заметно переступил с ноги на ногу. Он уже не выглядел настолько уверенно.

— В этой Академии нет адвокатов, кадет Харрис, — тихо, но так, что Брэдли невольно выпрямился, произнес Дэвид. — Здесь есть только ты, я и Кодекс чести, выбитый на мраморе. Когда ты заходил в этот кабинет, ты оставил свои вашингтонские привилегии за дверью.

Харрис молчал три секунды. Затем он слегка расслабил плечи, его выправка перестала быть уставной. Он сделал полшага вперед, опустив руки, и заговорил совершенно другим тоном — тоном человека, который привык договариваться на закрытых приемах в Джорджтауне.

— Генерал Кэмп... давайте будем реалистами, — негромко сказал Харрис, прищурившись. — Вы ведь умный человек. Вы ветеран. Прошли две войны. Вы прекрасно понимаете, как устроен этот мир. Мой дядя, сенатор Харрис, на прошлой неделе лично утверждал смету на модернизацию взлетно-посадочных полос вашей Академии на восьмидесятый год. Это одиннадцать миллионов долларов. Если этот... инцидент выйдет за пределы этого кабинета, начнется грандиозный скандал. Пресса разнесет ВВС в щепки. Пострадают все. Зачем вам это? В списке, который лежит перед вами — сто четырнадцать человек. Это лучшие семьи страны. Сыновья конгрессменов, племянники судей, парни, чьи отцы спонсируют предвыборные кампании в Белый дом. Это список неприкасаемых, сэр. Вы не можете отчислить половину выпускного курса из-за пятидолларовых шпаргалок. Это просто глупо.

Полковник Брэдли замер, ошарашенный такой наглостью. Он посмотрел на Кэмпа, ожидая, что генерал сейчас вызовет конвой и сотрет этого парня в порошок.

Но Дэвид Кэмп оставался абсолютно спокоен. Он медленно встал из-за стола, подошел к Харрису вплотную. Генерал был чуть ниже долговязого кадета, но сейчас казалось, что он возвышается над ним, как скала Пайкс-Пик над Колорадо-Спрингс.

— Список неприкасаемых, говоришь? — тихо переспросил Дэвид, и в его голосе послышался опасный, металлический скрежет. — Запомни, кадет. На высоте в тридцать тысяч футов, когда у твоего истребителя горит правый двигатель, а с хвоста заходит вражеская ракета, у неба нет списка неприкасаемых. Там плевать, кто твой дядя и сколько миллионов он утвердил в Вашингтоне. Там работает только физика и твоя честность перед машиной. Если ты привык покупать ответы за пять долларов здесь, на земле, то в первом же воздушном бою ты продашь свою эскадрилью, чтобы спасти свою шкуру.

Дэвид повернулся к столу, взял тяжелую перьевую ручку и размашисто прочертил жирную красную линию прямо поверх фамилии Харриса в списке.

— Вы свободны, кадет. Конвой сопроводит вас в казарму. До особого распоряжения вы отстранены от всех занятий и полетов. Оружие и знаки отличия сдать дежурному офицеру.

Харрис побледнел. Его губы вытянулись в узкую нитку. Он резко вскинул руку к козырьку фуражки, развернулся через правое плечо и чеканным шагом вылетел из конференц-зала, с грохотом захлопнув за собой тяжелую дверь.