АГАТА КРЕСТОВА

Сложила листок треугольником, послала это письмо вслед за остальными в мусорное ведро под столом и начертала на новой.

— Может ли крупный автор издавать что угодно?

Но тут же зачеркнула.

Непогода порычала и унялась.

Агата взяла новый лист и написала: «В Петербурге поэт Ляпис-Трубецкой попал в лузу...»

Зачеркнула и исправила «сидел в луже». Лужа — это начало любой прекрасной истории. Потому что может стать облаком. Или тучей, если история плохая.

А в лузу попасть может только биллиардист или счастливый случай.

***

Дверь открылась. Вошёл босой Ляпис, обмотанный полотенцем до пояса.

— Мой веник не видели?

— В баню иди, — ответила Агата. — И плащ синий твой там же.

— Агата, ты всё переписываешь. А я — нет: у меня уже три тома в издательстве, а твоих — ноль.

— Потому что ты лентяй, Ляпис!

— Зато я спокоен! — он радостно помахал чистой и гладкой ладонью, попятился и, споткнувшись о порог, исчез в коридоре.

Агата перевернула бумагу и продолжила: «Ляпис пропал. Его рукописи никто не дочитал до конца. Даже он сам».

Из открытой форточки на подоконник выпала визитка с надписью: «Следовательница, брось протокол. Жизнь преврати в искусство».

Агата встала и провела пальцем по надписи — чернила размазались.

В двери появились две тени. Достоевский молча взял топор. Чехов взял ружьё. Каждый знал своё оружие. И каждый знал, что Муза не боится ни того, ни другого.

— Кто такой Ляпис, почему у него такие тиражи? — крикнула им вслед Агата.

— Обычный бумагомаратель! — ответил Чехов.

— Художественный вымысел, — не оборачиваясь, буркнул Достоевский.

Дверь закрылась. Каждый отправился в своём направлении.

— А вы, гении, вымысел или реальность? — крикнула она, но дверь уже закрылась.

***

На последней полосе «Петербургские ведомости» опубликовали считалку без подписи, как у той английской детективщицы, что любила считать жертв.

Десять литераторов вышли из тумана.

Один сел в лужу — и стало девять.

Девять литераторов ждали у Казанского.

Один исчез в черновике — и стало восемь.

Восемь литераторов точили топор.

Один зарубил лишнее — и стало семь.

Семь литераторов гнались за Музой.

Один ушёл к Толстому — и стало шесть.

Шесть литераторов парились на Лиговской.

Один сгорел без остатка — и стало пять.

Пять литераторов целились в ангела.

Одного сразила осечка — и стало четыре.

Четыре литератора за тенью устремились.

Один свалился с моста — и стало три.

Три литератора лезли на Исаакий.

Один сорвался с креста — и стало два.

Два литератора составляли протокол.

Один зачеркнул себя — остался один.

Один литератор сидел у окна.

Дождь смыл границы — и никого не осталось.

***

Достоевский выбросил сто набросков и закончил роман. Топор всадил в пень. Достать никто не смог.

Чехов перед отъездом в Ялту пальнул в стену, а вокруг изобразил: «Работай, когда музы нет».

Ружьё осталось в театре. Иногда стреляет само.

Галоши Ляписа нашли в луже у Казанского собора, в левом — последняя рукопись. Текст обрывался на середине.

Ляпис объявился в Крыму.

Как-то проходя мимо деревянного забора, не выдержал и написал чёрным карандашом на белых досках:

Три медведя, три лося...

Стёр —

и вышла сказка вся!

Он перечитал, довольно крякнул и удалился.

Две местные козы проводили Ляписа взглядами и подбежали к забору, чтобы приобщиться к прекрасному.

Из-за поворота вышел Чехов. Остановился, прочитал, поморщился. Достал платок, стёр надпись и написал взамен:

Стыдно остаться дурой,

Страшно всего лишиться.

Боже, не дай натурой!

Не искушай лисицу.

Сложно устройство мира,

Ложно и беспардонно.

Не сотворю кумира,

Не нацеплю корону.

Боже, не дай мне сыра!

Быть не хочу вороной.

Сунул платок в карман и ушёл. Ляпис вернулся, прочитал, вздохнул и побрёл за Чеховым. Козы одобрительно заблеяли.

***

Агата сидела в кабинете.

— Свидетель показал... — зачёркивала.

— Шёл дождь... — оставляла.

Дождь был единственным свидетелем, который не врал.

Она поняла, что Музу не посадишь рядом. Муза приходит только тогда, когда ты перестаёшь её ждать. Можно лишь переносить мысли и чувства на бумагу. А что написано пером — следует править. Первые пробы пера — не последняя редакция.

Агата приподняла и опустила стопку листов, готовых превратиться в новеллу.

— Может, пора вовремя остановиться?

Белый лист перевернулся. На обороте уже проступали строки: «В Петербурге капал дождь. Следовательница Агата Крестова сидела в кабинете и ждала...»

...Усмехнулась и завершила: «...и ждала, пока появится свидетель, который поможет разобраться с делами».

Агата встала к окну и потянулась. На подоконнике высохла лужа.

За окном по Невскому проспекту вприпрыжку шла Муза в белой шубке.

За ней — десять негритят. И все они улыбались. Потому что не знали, что их тоже кто-то придумал.

— Это литературные негры, которые мне помогут. Замысел, сюжет, жанр, герой, язык, конфликт, стиль, эпизод, пролог и финал, — подумала Агата.

И аккуратно закрыла форточку.

***

Дверь открылась. Шеф полиции Аркадий Францевич Кошко зашёл, сел, положил на колени папку. Достал протокол, который Агата не дописала. Перечитал, сложил пополам и разорвал.

— Готово. Дело закрыто. Муза убежала. Осталась писательница.

— А писательница — это дело открытое, — сказала Агата.

Он встал. На пороге обернулся:

— Только не делай меня в романе красивее, чем я есть.

Уже взявшись за ручку, добавил через плечо:

— Кстати, тот, кто сталкивает писателей, ещё на свободе. Любит смотреть на чужие муки. Будь осторожна, Крестова. Господин Бе следит за тобой.

Агата смотрела ему в спину. Он не обернулся. Никогда не оборачивался. Как тогда, когда уходил из её квартиры, оставив на тумбочке пачку денег и записку: «Прости. Это единственное, что я могу тебе дать». Она сожгла записку. Деньги потратила на похороны отца. А его — не простила. И не перестала любить. Это было самое страшное.

— Агата, — сказал он тихо. — Если бы я мог переписать — я бы не подписал тот протокол.

— Но ты подписал.

— Да. И теперь я прошу только одно: «Прости». Каждый день. Каждый год.

Вышел. Дверь закрылась от сквозняка. Агата подошла к двери. Положила ладонь на ручку. Ручка была тёплой — от его руки. Подождала, пока металл остынет. Убрала руку. Вернулась к столу. Села.

— Я поняла! — подпрыгнула Агата, — Муза уходит, когда ждёшь. Остаётся, когда пишешь. Я знаю, о чём писать. Не протоколы — жизнь!

***

В дверь постучали.

В кабинет вплыла сперва широкая улыбка, потом её обладательница.

Агата посмотрела ей в глаза и увидела узкие зрачки, как у озорной кошки, которая смотрит сквозь время. Но девушка моргнула — и Агата подумала: «Показалось».

— Добрый день, — сказала блондинка и поправила розовый бантик в волосах, — меня сверху направили ассистенткой. Зовут Дуня Дунькина.

— А сверху — это от кого?

— От шефа жандармов — господина Бе. Это подарок за расследование смерти Лермонтова.

Дуня поставила на стол и раскрыла чёрную бархатную коробочку, где на дне светились четыре розовых агата разных форм.

Агата посмотрела внутрь, откинулась в кресле и вздохнула:

— Чем ты поможешь? Поэты убивают чаще, чем бандиты. Просто их орудия — не нож, а незаконченная глава. И я ловлю не маньяков. Я ловлю смысл, который сошёл с ума.

Я следовательница по особым делам, по литературным преступлениям. Они сложные...

— Упрощу!

— И я писательница, сочинения длинные…

— Сокращу!

Агата машинально взяла со стола ножницы.

Дуня схватила агат и сказала:

— Камень, ножницы, бумага.

Агата невольно улыбнулась, разрезала протокол пополам и отдала Дуне ту половину, где было написано «свидетель, который поможет разобраться с делами».

— Свидетель — это ты, — тихо сказала Агата. — Кстати, сейчас обеденный перерыв.

Дуня спрятала половинку бумаги в карман.

— Ага, ты правильно решила. Не пора ли нам немного подкрепиться?

***

Нераспроданные опусы Ляписа пошли на макулатуру. Её использовали, чтоб напечатать крестовский детектив — без реальных персонажей, с настоящим сюжетом. Шеф Кошко скривился, хотя раскрываемость выросла: преступники узнавали себя в чужих историях и приходили сдаваться от стыда. Первый тираж разлетелся за неделю.

На обложке не было ни имени, ни фамилии — только розовый бантик и чёрный крест.

Следствие установило: двое мужчин, назвавшихся Достоевским и Чеховым, проходили свидетелями по делу об убийстве женщины по имени Муза. Их личности не подтверждены документально. В протоколе они значатся как «лица, использующие литературные псевдонимы».

***

АНОНС

Чистоплюйск, 1991 год. В бане труп. На шее — розовый бантик. Трое пьяных придурков с топором, ружьём и стихами. Агата знает, кто убийца. Но доказать не может. Участковый крышует и ворует правду.

Это не детектив. Это приговор системе.

РАЗДЕЛ 1.

Бессмертна Муза,

умирают люди,

когда вино закончилось в сосуде.

ЧАСТЬ 2. Муза

Сновидения, как известно, не все записывают. И всё же этот сон оказался чересчур вместительным для одной ночи.

Агате приснился Достоевский. Он сидел в пустой комнате, перебирал чётки из канцелярских скрепок и бормотал: «Преступление без наказания — это не роман, это черновик. А черновики, знаете ли, не публикуют».

Чехов стоял у окна, смотрел на заснеженный сад и говорил: «Если ружьё не стреляет в первом акте, не заряжай его во втором. Просто напиши пьесу, где ружьё так и не выстрелит». Потом они оба повернулись к Агате и сказали хором: «Ты тоже не выстрелишь».

Она проснулась в холодном поту.

Стук в дверь раздался ровно четыре раза. Агата открыла глаза, потянулась, встала и вышла в прихожую.

Глянула в зеркало и отшатнулась — потёртый синий спортивный костюм, под глазами —тёмные круги от бессонницы.

Открыла дверь.

На пороге стояла Дуня. «Варёные» джинсы по фигуре. Розовый бантик в светлых волосах съехал набок. В руках чёрный пакет.

— Я прочла, — сказала Дуня, ставя пакет на кухонный стол и доставая рукопись. — Это не Агата Кристи. Пусть отлежится. Потом перепишешь. И нам задание. Милиция в запое — первое мая. А разобраться надо срочно. Труп в бане на Коммунистической, убита дочь самого товарища Бе.

— Знаю, из Политбюро, — вздохнула Агата и вспомнила, как Белкин выносил из магазина «Берёзка» ящик с баночками чёрной икры для товарища Бе.

— Товарищ Кошко дал штуку на двоих, — продолжала Дуня, выуживая из кармана мятые купюры.

— Я в прошлом сыщица, — сказала Агата, глядя в окно. — А теперь не уборщица. Хотя ещё не писательница, не закончила рукописи.

— Ты пенсионерка, — Дуня наклонилась завязать шнурок на кеде и уронила ключи. — На пальцах чернила. В кошельке кошка наплакала. А кошка, между прочим, тоже писала, да никто не издал.

Агата вздохнула, сняла с вешалки синий плащ, обулась в резиновые сапоги и кивнула Дуне.

— Погнали.

***

Агата выжала сцепление. Дряхлый «Москвич» чихнул, проглотил глубокую яму, заполненную мутной жижей, и выпрыгнул на разбитый бетон Коммунистической улицы.

В салоне пахло бензином, сыростью и въевшимся запахом дешёвого одеколона «Тройной».

Справа, на покосившемся столбе, трепался на ветру остаток первомайского плаката: слово «ТРУД» было оторвано, осталось только «МИР, МАЙ» и портрет Ленина с выколотым глазом. В конце дня труда город дышал перегаром и перекуром. Машина притормозила перед переходом. Три алкаша обрадовались встрече с девушками, как дети, один протянул бутылку к окну машины.

Агата нажала на газ.

Дуня включила кассетный магнитофон.

Из динамика великие артисты Стояльников и Оленев хрипло запели:

«На броневик Ильич, сжимая кепку влез,

„Аврора" выстрелила, и пошёл процесс,

Он взял бревно и свет зажёг,

И нам он стал родной, как бог,

И наступила нахрен власть КПСС!

Но в январе наш вождь маненечко того,

Тогда всю правду мы узнали про него,

Что он стрелял, а не грозил,

Во мглу Россию погрузил

И всё разрушил, не оставив ничего!»

Дуня выключила.

— Нахрен эту историю. Нам всегда врут сверху.

Дождь заливал стёкла. Агата включила дворники, но они не справлялись.

— Врут все и со всех сторон, — сказала она. — Но не всякому вранью можно не верить.

Дуня достала из чёрного пакета остывший пирожок и протянула Агате.

— Ешь. С капустой.

Агата наморщила нос, не убирая рук с руля.

— А где колбаса? Мэр же обещал к празднику «Докторскую».

Дуня фыркнула, достала из кармана мятый талон на сахар и помахала им перед носом Агаты, как фокусник.

— Колбаса в Чистоплюйске — это миф, как и справедливость. Либо украли, либо она ещё на пути из перестройки. Ешь пирожок, милый дружок, пока он не превратился в камень.

Агата молча дожевала пирожок и притормозила у светофора. Дворники смахнули воду, и на секунду стало видно серое, безнадёжное небо — такое же, как в тот год, когда Кошко впервые протянул ей протокол и сказал: «Подпиши, или я подпишу твой приговор».

— Помнишь Зойку Рыжую? — спросила Дуня, жуя. — Когда мы сами, без Кошко, дело повели? Осень, дождь. И от бухгалтера Берлаги уже тогда пахло страхом. Не тем, что перед смертью, а тем, что бывает у людей, которые слишком долго носили маску.

— Ага, — ответила Агата, —

Я стою на перекрёстке,

и глаза мои глядят то налево, то направо,

то вперёд, но не назад.

— У светофора четыре цвета, — заметила Дуня, — красный, желтый, зелёный и черный, когда не работает.

Светофор мигнул и погас. Агата тронулась. Медленно. Как человек, который впервые научился ходить вперёд.

***

Та осень была липкой, как недопечённое тесто. Агата шла по мокрому асфальту к мэрии, и каждый шаг отдавался болью в левой ноге — той самой, которая потом будет ныть каждый раз, когда она вспоминала Фёклу.

Зойку нашли в кабинете мэра Гарина. Она сидела в начальническом кресле, откинув голову, будто рассматривала потолок, на котором кто-то вывел мелом: «Здесь начинается ад». Горло перерезано ровно, без брызг — будто убийца знал анатомию. Кровь затекла под ковёр, и по комнате плыл сладковатый запах переспевших вишен.

Зойка была секретаршей и знала всё обо всех. Ниточка, за которую тянешь — и весь клубок распускается.

Берлага пришёл сам — главбух, толстый, лысый, с вечно влажным лбом. В руках держал видеокассету, как святыню. Берлага сел. Перекладывал кассету из руки в руку. Агата считала. Три перекладывания. На четвёртый сунул кассету в карман и снова достал. Пальцы мокрые. Агата посмотрела на его ботинки — сухие. Берлага перехватил взгляд.

Сказал, что ночью был на заправке в 23:15, вот видео, алиби.

Агата взяла кассету. Наклейка — «23.10», жирный отпечаток пальца с машинным маслом. На плёнке — царапина, будто её перематывали в спешке. Она спросила про масло. Берлага моргнул три раза и ответил, что с заправки. Агата заметила: он в чистом костюме, а на руке масло — нелепо. Бак руками не открывают. Берлага отвернулся, и она увидела на его правой ладони свежие царапины — тонкие, как от ногтей. Такие оставляют, когда хватают за руку, пытаясь остановить удар.

Дуня включила видеомагнитофон. На экране — ночь, колонка, табло с нулём. Берлага стоит у бака, кивает заправщику. На табло горел ноль. Агата ткнула пальцем в экран: «Заправка без литров. Он переписал дневную плёнку поверх ночной». Берлага побледнел и начал мять в руках пустую пачку из-под кефира, который он пил каждое утро, чтобы заглушить страх. Лампочка записи на пульте была горячей — он перезаписал дневную плёнку поверх ночной. На ночной картинке — дневной звук. Только табло не обмануть. Агата посмотрела ему в глаза — те самые, что ночью смотрели на Зойку, когда та просила пощады. Зойка знала про воровство топлива, шантажировала его.

Берлага сел на диван. Окурки лежали в чашке — он ночевал здесь последние дни. Он сказал, что Зойка просила денег, много, он ударил её, она упала и ударилась головой об угол стола. Он испугался, что она умрёт, ушёл, но через час вернулся — она ещё дышала, и он перерезал ей горло, чтобы не мучилась.

Дверь распахнулась. На пороге стоял мэр Гарин — без пиджака, в мятой рубашке, на правой руке засохшая бурая полоса. Он посмотрел на Берлагу, потом на Агату, сказал, что они нашли убийцу, и это хорошо. Агата спросила, где он был в час ночи. Он ответил, что поднимал Зойку, она уже не дышала, он испугался и ушёл.

Агата взяла его за запястье. Под ногтями — голубые нитки из шарфа Зойки. Такие нитки не остаются от простого поднятия. Она сказала: он не поднимал её, он душил. Зойка пришла к нему с папкой, он сорвал с неё шарф и сжал горло. Она царапалась — поэтому кровь на его руке. Потом он ударил её головой об стол и ушёл, думая, что она мертва.

Гарин сказал глухо: он не хотел её убивать, она угрожала ему документами, он схватил её за горло, чтобы напугать, она ударилась головой, он подумал, что она мертва, и ушёл. Он не знал, что она жива. Агата сказала: он оставил её, а через час пришёл Берлага и перерезал ей горло. Гарин сел на корточки, прислонился к стене и повторил: он не знал, что она жива.

Агата подошла к телефону, набрала дежурного. Сказала: есть труп и два убийцы. Повернулась к Берлаге и сказала, что он теперь будет бояться того, что останется с ним, когда все камеры выключат. Положила кассету в карман и вышла. В коридоре пахло сыростью и старыми бумагами — так пахнут дела, которые никто не хочет закрывать.

Она вспомнила, что часы на стене в кабинете Гарина остановились на половине шестого. То же время, что и в бане, что в поезде. Тогда не придала значения, просто запомнила цифры. Кто-то сводил время к одной метке. Кто-то хотел, чтобы все убийства выглядели как одно — совершённое в одно и то же время.

***

Дуня доела пирожок и вытерла руки о платье.

— Он до сих пор ларьки держит?

— Нет, — ответила Агата, выруливая с перекрёстка. — Он в тюрьме. Суд был через месяц. Зойка молчит. Но я помню её лицо. Она не удивилась, что её убили. Она удивилась, что это сделал Берлага. Потому что она знала: убийца всегда тот, кто ближе всего. Просто мы не хотим в это верить.

Дуня вздохнула и уставилась в окно. Дождь кончился, но небо оставалось серым, как старый протокол, который никто не подшил в дело.

Агата резко ударила по тормозам. «Москвич» вильнул. Посреди дороги, перешагивая грязные лужи толстыми ногами в дорогих ботфортах, шли две женщины с большими сумками.

— Эти из мэрии, — хихикнула Дуня, — зав. отделом кадров Бегемотова и экологиня Грета с продовольственными пайками.

Бегемотова поскользнулась. Из пакета выпала стеклянная банка и разбилась о бордюр. Красная лужа растеклась по асфальту.

— Икра тебе в печень! — буркнула Бегемотова, только судорожно прижала сумку к груди, смерила «Москвич» ненавидящим взглядом и потащилась дальше, в сторону элитных кооперативных гаражей.

Грета остановилась. Развернулась. Подошла к разбитой банке. Присела на корточки. Начала собирать осколки голыми руками. Кровь капнула на асфальт. Она не заметила. Бормотала: «Икра живая. Икра чувствует боль. Вы убили икру. Вы все убили икру». Дуня высунулась в окно. Грета подняла голову. Глаза были пустые, как два выеденных яйца.

—Дети не будут дышать, — простонала она. — Потому что вы разбили банку. Банка — это лёгкие планеты.

Агата нажала на газ. В зеркале Грета стояла посреди дороги, прижимая осколки к груди, и качалась, как на ветру.

***

Баня номер три стояла на краю города, там, где кончался асфальт и начиналась вязкая чёрная грязь. Здание из силикатного кирпича. Над входом висела выцветшая вывеска с двуглавым орлом. Агата толкнула тяжёлую деревянную дверь — она не была заперта, лишь притянута ржавым гвоздём. Дверь скрипнула. Где-то в глубине капала вода — редко, но громко.

Внутри шипела одна тусклая лампочка под грязным стеклянным колпаком. Кафель на стенах треснул, в швах стояла мутная вода. Пахло берёзой, хлоркой, железом и тошнотворно — свежей кровью.

Агата опустилась на корточки, провела пальцем по шву между плитками. Под ногтем — гипсовая крошка. В углу стены — свежий скол, белый, без пыли.

На верхней полке лежало обнажённое женское тело с розовым бантиком на шее.

Агата шагнула вперёд, поскользнулась на мокром кафеле, упала на нижнюю ступеньку. Колено хрустнуло. Пол был неровным, как правда в милицейском протоколе. Стукнула кулаком по полу три раза. Дуня ахнула, зажала рот рукой, протянула Агате тёплую руку и помогла подняться на ноги.

Агата наклонилась. Пальцы убитой перепачканы синими чернилами.

Приложила свою руку и увидела, что цвет чернил совпадает.

Под лавкой — тетрадь. Страницы вырваны с мясом, остались только клочки у корешка. Агата провела по ним пальцем — бумага ещё не высохла. Значит, рвали сегодня, уже после того, как сердце перестало биться. Клей на корешке пах типографской краской. Такой же запах она чувствовала в банке, когда проверяла фальшивые доллары. Тогда убийца оставил отпечаток на клеевом слое — она нашла его через лупу.

— Она писала, — возмутилась Дуня. — А кто-то вырвал её текст. И убил её. Не грабили, не насиловали. Уничтожали написанное. Это хуже, чем убить человека — убить то, что он хотел сказать!

Агата посмотрела на лицо убитой. Молодое, лет тридцать. Глаза закрыты, но веки припухшие — будто плакала перед смертью.

— Не знаю, кто это. Но у неё был враг. Или тот, кого она мучила.

— Камень, ножницы, бумага, — прошептала Дуня, разглядывая свои ногти. — Детская игра. Только камни у взрослых тяжёлые, а бумага — это протокол, чтобы всё скрыть. Она не хотела умирать, Агата. Она хотела инсценировать.

— Почему у неё такой бантик, как у тебя? — спросила Агата, но Дуня уже отошла осматривать помещение.

Лампочка мигнула. Агата стряхнула с плаща грязь и подошла к полке, заставляя себя дышать ровно.

На теле виднелись три повреждения.

На лбу зияла рваная рана. Череп проломлен. Рядом, на деревянном настиле, лежал булыжник — его края покрывала бурая подсохшая корка.

На краю раны кожа чистая. Камень вымыли перед ударом.

На шее, чуть ниже подбородка справа, находился глубокий разрез. В углу предбанника, на мокром полу, валялись парикмахерские ножницы с облезлой позолотой. На одном лезвии блестела полоска запекшейся крови.

Поверх разреза был туго скручен бумажный жгут с левосторонней петлёй, затянутой так сильно, что кожа посинела.

Агата задержала дыхание. Она видела такой узел в 1985 году на курсах криминалистики. Узел, который нельзя развязать, — можно только затянуть. И его мог завязать только тот, кто знал анатомию шеи.

На шее, чуть выше бантика, следы пальцев. Старые, жёлто-синие. Кто-то держал её за горло неделю назад. Возможно, тот же, кто пришёл сегодня.

Агата провела кончиками пальцев по следам. Кожа под ними была холоднее, чем вокруг. Кто-то держал убитую за горло не неделю назад, а несколько часов. Просто синяки старые. Так бывает, когда душат одного и того же человека каждый день.

***

Из-за перегородки, шлёпая мокрыми резиновыми тапками, вышел благоухающий самогоном абориген в тельнике с пустой бутылкой в руке. За поясом — топорик для колки дров.

— Федя. Истопник. Пришёл утром растапливать печь — она холодная.

Он кивнул в сторону предбанника. Там, на деревянной лавке, сгорбившись, сидел очкарик в ватнике. Он сжимал в руках покрытое ржавчиной ружьё. Плечи его тряслись.

— Антошка. Из сторожки, — пояснил Федя. — Первый её нашёл.

— Иди сюда, рыцарь печального образа! — позвала Дуня.

Антошка вяло пришёл и поднял красные глаза.

Ружьё дрожало. Агата заметила: затвор открыт, патронник пуст.

— Я не убивал, — прошептал Антошка, и голос его сорвался. — Я пришёл, а она уже… того. Я выстрелил потом. В потолок. Думал, может, от звука очнётся. Как в кино. А она не очнулась.

Он поморщился и отвернулся, чтоб не заплакать.

— В кино патроны холостые, а здесь труп настоящий, — сказала Дуня. — И не проснётся.

На левом рукаве ватника Антошки висела на нитке перламутровая пуговица. С четырьмя дырочками, одна оторвана. Такая же была на манжете правой руки убитой.

— Ты дрался с ней? — спросила Агата.

Антошка дёрнул плечом, нитка не выдержала — пуговица упала на мокрый кафель.

— Она сама вырвала. Когда я её поднимал.

Из угла, из пластикового таза, медленно поднялся некто в растянутой жёлтой кофте. Лицо синюшное, в руке мятый пакет, пахнущий клеем «Момент» и дешёвым одеколоном.