АГАТА КРЕСТОВА

— Подожди, — шепнула Дуня. — Там кто-то есть.

Агата разбежалась и влетела в дверь ногой — та распахнулась, ударившись о стену.

В кресле у окна сидел Чернов. Чёрная кожаная куртка. Голова запрокинута, рот приоткрыт.

Горло перерезано. Кровь подсохла, потемнела.

Агата присела – левое колено хрустнуло, прострелило до бедра. Она стиснула зубы, но не оперлась на руку Дуни.

Наклонилась над раной. Края разреза ровные, без рваных волокон. Так режут лезвием опасной бритвы.

Она замерла. На её губах выступила горькая, желчная слюна. Агата принюхалась к подсохшей крови и вдруг прикусила язык, ощущая чужую, металлическую горечь. Так пахнет измена, поняла она. Не смерть. Именно измена.

На стене кровью: «5:30».

Дуня шагнула ближе. Посмотрела на стену. Буквы кривые, наклон влево.

— Правша притворялся левшой. И это не кровь, а краска.

Вытащила из кармана сушку, разломила, одну половину положила на плечо трупа и прошептала: «Это чтобы ты вспомнил, как вкусно жить».

Съела вторую половину, вытерла пальцы о джинсы и, не оборачиваясь, вырвала из блокнота Чернова последнюю страницу. Сунула в карман. Страница была ещё тёплой.

Револьвер на полу, у правой ноги. На правой ладони пороховой налёт.

Дуня подняла револьвер за ствол — тёплый. Открыла барабан: все гнёзда пустые. Кто-то вынул патроны до того, как положить револьвер.

Агата упала на колени, прижала руку к груди Чернова— тёплый. Отдёрнула. Схватила за плечи, потрясла: «Вставай!» Он не встал. Она ударила кулаком по стене — кость хрустнула.

Дуня посмотрела по сторонам, потом Агате в глаза.

— Не ищи улики, Агата. Ищи, кому выгодно, чтобы чай в стакане остыл быстрее, чем кровь. Есть такая методика по раскрытию преступлений. Матрица ШУРА. Надо найти ответы на четыре вопроса.

Дуня стала загибать пальцы по очереди:

«Шрам — где рана?

Удар — чем и как?

Ритм — когда?

Автор — кто?».

Разжала кулак: «Если перепутать порядок, умрёт не жертва, а тот, кто ищет».

Агата опустилась на корточки. Колени хрустнули.

— Первый вопрос — Шрам. Где? На шее, — покачала головой Агата. — На столе стакан чая, который не допили. Но вода испарилась наполовину. Прошло пять часов. Когда осматриваешь место, не смотри на труп — смотри на то, что вокруг него изменилось. Стакан с чаем, окурок, положение тела. Преступник всегда оставляет след в порядке вещей, даже если убирает отпечатки.

Она перевернула окурок дорогой сигареты. На фильтре — отпечаток губ, помада «Балет». Чернов курил «Беломор».

Дуня посмотрела на руки Чернова. Потом на рану. Потом снова на руки.

— Второй вопрос — Удар. Как?

— Рана справа налево, — сказала Агата. — Чернов левша. Правой руки нет. Убийца стоял справа. Резал быстро. Чернов знал убийцу и не ждал удара. Револьвер на полу у правой ноги — театр. Чернов не мог держать револьвер в правой руке. Кто-то положил его после смерти.

— Третий вопрос — Ритм. Когда? — Дуня посмотрела на ходики, которые застыли на половине шестого.

— Мои часы показывают девять утра, — продолжила Агата. — Вода испарилась наполовину — прошло пять часов. Убили ночью. Часы перевели, чтобы сдвинуть время смерти. Всегда проверяй не только часы, но и то, что рядом: высохла ли вода в стакане, растаял ли снег на подоконнике. Время оставляет следы, даже когда его переводят.

Дуня подошла к окну. Посмотрела на улицу. Снег на подоконнике снаружи растаял только с одной стороны — с той, где стоял стакан.

— Стакан был горячим. Горячий чай стоял на подоконнике, когда за окном ещё шёл снег. Снег перестал в четыре утра. Чернов и гость пили чай до четырёх. Гость ушёл после четырёх. Убил между четырьмя и половиной шестого.

— Четвёртый вопрос — Автор. Кто и почему это сделал? — спросила Агата.— Убийца знал про меня. Хотел, чтобы я нашла это. Убийца не прячет улики — подставляет их. Подставлять улики может только тот, кто знает, как их ищут.

Дуня распахнула окно, перелезла на карниз, провела пальцем по следу, потом резко оттолкнулась назад, влетела обратно, врезавшись плечом в косяк.

Агата достала из его куртки ворох размокших блокнотных листов, где буквы плыли чернильным хаосом. На обороте одного из листов — текст, написанный её рукой. «Когда я успела это написать?»

Дуня вырвала блокнот и ткнула в одну из размытых строк.

— Это не бред покойника, Агата. Это манера нашего старого знакомого по кличке Шрифт. Адрес на въезде. Думай головой, мы теряем ритм.

«Москвич» дёрнулся у обочины. Агата выжала сцепление. Под тополем стояла чёрная «Волга». Мотор работал, стёкла тонированные.

Из машины вышли двое. Широкие. Спортивные костюмы. Золотые цепи на шее.

Первый — с монтировкой на плече. Второй перекидывал цепь из руки в руку.

Первый захлопнул дверцу «Волги» так, что стекло задрожало. Второй сплюнул под ноги и наступил на плевок — размазал его подошвой.

— Ну что, красивые, — ухмыльнулся первый, — поехали кататься?

— И водочкой питаться! — оскалился второй золотыми зубами

Агата посмотрела в зеркало заднего вида.

— Кататься люблю, — захлопала ресничками Дуня. — Но только с подружкой. А вы скажите, где Чернов прячет матрицы.

Первый достал «Marlboro», постучал сигаретой о ноготь. Тук-тук-тук. Закурил.

Второй почесал монтировкой подбородок. Металл скрипнул по щетине.

— Там, где вам делать нечего. Мы их уже продали. Езжайте. Пока целы.

Агата нажала на газ. «Москвич» дёрнулся. Она держала сцепление.

Дуня высунулась в окно.

— Спасибо за приглашение. Но мы пас. Мы не пьём, мы едим.

Помахала половинкой сушки.

Дуня вздохнула.

— Врут. Не знают, где матрицы.

Агата отпустила сцепление. «Москвич» рванул вперёд.

***

Заброшенная типография встретила их темнотой. Пуля пробила окно «Москвича». Стекло осыпалось внутрь салона. Запахло горелой шерстью и порохом. Агата скатилась на пол. Дуня среагировала быстрее — рванула рычаг, жёстко протаранила чужую машину в темноте и, высунув в окно револьвер, трижды выстрелила на вспышки. Вражеский огонь заглох.

Дуня вывалилась из машины, перекатилась под грузовик, выстрелила дважды на звук, потом рванула вперёд и выбила дверь ногой. Агата прижала тощего мужичонку коленом к асфальту, наставив ствол в висок.

Скупщик по кличке Шрифт хрипел, глотая водяную пыль:

— Зачем тебе Чернов? Спроси у своей девки. Дуня вчера сама крутилась у его складов. Вас сдали.

Агата медленно перевела ствол револьвера на напарницу. Воздух между ними застыл. Дуня даже не подняла рук. Она посмотрела на Агату с профессиональным презрением коллеги, которая видит плохую работу.

— Текст Шрифта рассчитан на дураков, Агата. Ты веришь первому встречному слову? — Дуня спокойно залезла в карман, достала изорванную страницу из того же блокнота и швырнула её под ноги Агате.

Это была фальшивка — Шрифт пытался стравить их, чтобы подчистить сюжет. Агата нажала на спуск без предупреждения. Ложь была вычеркнута, Шрифт осел в грязь.

Дуня подошла ближе. Её пальцы вырывали листы из блокнота с описанием потасовки и перестрелки на кирпичном заводе.

— Нас водят по кругу, Агата. Это тупик. Слишком много лишнего мусора вокруг него. Избавься от этой грязи, оставь суть.

На самом нижнем, почти прозрачном слое бумаги, который Дуня очистила от клякс, было продавлено только одно слово: «Литера».

***

Магазин встретил их разбитой вывеской. Внутри гулял лишь холодный ветер. Без шума и пафоса. В глубине тёмного зала, среди стеллажей с пожелтевшими книгами, стоял человек. Его плащ был безупречно, неестественно белым.

— Это моя коллекция, — сказал он, не оборачиваясь. — Оборванные мысли.

Книги вокруг не лежали, а стояли, как восковые свечи. Он перелистывал страницу за страницей, отрывая от каждой нижний уголок и складывая их в карман.

— Вы опоздали, Агата, — тихо сказал он. — Чернова больше нет. Теперь я Белкин. Моя история начинается со следующей страницы.

Он протянул руку. Агата молча отдала ему грязный, залитый кровью блокнот Чернова. Белкин спрятал его и положил на полку белоснежный конверт.

— Здесь расчёты издателя. Он нанял вас, чтобы вы нашли матрицы, а потом списали его долги на покойника. Вы должны были погибнуть ещё возле типографии.

Агата посмотрела на конверт. На его чистой поверхности отчётливо виднелся тёмный, свежий след — пятно от краски.

***

Она моргнула. И оказалась в своей комнате.

Запах мазута и пороха исчез. Завоняло только дешёвыми сигаретами «Космос». За окном выл всё тот же ноябрьский ветер девяностого года. Агата сидела за сосновым столом, вглядываясь в лист, торчащий из каретки машинки «Москва».

Никакого автомобиля «Москвич» не было. Только звон в ушах от выстрелов — густой, медный — ещё продолжал вибрировать в черепе, словно кто-то ударил в колокол прямо над её ухом. Из-за спины раздались шаги, и Дуня — её беспощадный редактор — заглянула через плечо на испачканный чернилами лист.

— Ну что? Вырезали главу с бандитами? Так гораздо лучше. Издатель будет в восторге от такого финала. Массы купят детектив, а критики сойдут с ума от глубины, — коротко бросила Дуня.

Агата перевела взгляд на стопку листов справа от себя. Весь этот путаный, грязный бред про Чернова, Шрифта и бандитов — всё это было исчеркано её собственной рукой. Она взяла эту пачку черновиков, под одобрительным взглядом Дуни порвала пополам и сбросила в железное ведро у ног.

— Я вычитала последнюю версию. Штампы есть… Но пора публиковать, потому что совершенствовать уже некогда, — улыбнулась Дуня.

— Издатель хотел детективный боевик для вокзальных ларьков? — Агата резко поднялась и посмотрела на Дуню. — Он его получит. Но в финале он прочитает про собственную подлость. Это его личный капкан. Издатель не прячет свои долги — подставляет меня. Подставлять автора может только тот, кто знает, как он пишет. Кто знает про матрицу ШУРА. Кто учил меня думать.

На столе осталась лежать одна-единственная, чистая папка. Из хаоса и вычеркнутых героев родился идеальный текст. Агата заправила в каретку новый, белоснежный лист, ударила по клавише, ставя точку, и вывела на титульном листе: «Беловик».

— Это не моя книга, а его книга готова к печати.

Взяла новый лист. Написала: «Я знаю, кто убил Чернова». Зачеркнула.

— Завтра меня вычеркнут. Но эту строчку — нет.

Агата посмотрела на фото и вспомнила 22 апреля. Кошко пришёл к ней. Сказал: «Подпиши. Или я подпишу твой приговор». Она подписала. Чернова уволили. Через месяц убили. Заказчик знал, что 23 апреля объявят перестройку в Советском Союзе…

Теперь она видела то, чего не замечала раньше. Белкин стоял чуть позади всех. Рука в кармане. На рукаве — чернильное пятно. Те же чернила, что были у неё во рту утром.

Дуня кивнула.

— Тогда пошли пить чай. Завтра родим новый черновик.

***

АНОНС

Достоевский точит топор. Чехов заряжает ружьё. Агата Крестова ловит Музу, которая сводит гениев с ума. Погоня по мокрому Петербургу. Никакого ванильного детектива. Только кровь, чернила и русская тоска по правде.

Кто без оружия — тот графоман.

Глава 2

РАЗДЕЛ 1.

ЧАСТЬ 1. Топор и ружьё

Поэт не пил, достал чернил.

Дождь в Петербурге слёзы лил.

В мае Петербург намок и нахохлился. А потом съёжился и задрожал, точно непризнанный поэт. Ливень стучал по мостовой быстрее писателя на пишущей машинке.

Фонари горели вполнакала, их лучи тонули в лужах, как недописанные стихи в корзинах цензоров.

Ляпис-Трубецкой сидел на поребрике в луже у Казанского собора. На шее розовой помадой нарисован кривой бантик. Жёлтая кофта вздрагивала на ветру.

Следовательница Агата Крестова, поправив пучок смоляных волос, склонилась над поэтом. Сняла с плеча визитку: «Муза. Прихожу сама. Ухожу тоже сама. Ключи не оставляю».

Понюхала — пахло дешёвыми духами. Сунула в карман.

— Встать, гражданин графоман. Муза по жалобам Достоевского и Чехова всех достала и не чешется, систематически нарушает творческий режим. Ищу третью неделю.

Ляпис поднял мокрое лицо к небу и продекламировал:

— Опустела без тебя душа!

Не осталось рифмы ни шиша!

— Ты щелкопёр, — хмыкнула Агата. — То, что легко даётся, ничего не стоит. Переделывать нужно, добиваясь совершенства.

— Зачем? — удивился Трубецкой. — Я сочинил — уже хорошо. А переписывают только те, кто не уверен.

— Надо совесть иметь, тебя же читать будут. Наверно.

Ляпис всхлипнул: «Меня читают потому, что я кончаю главу до того, как она надоест».

Агата чихнула и шагнула в туман.

Дождь смыл её силуэт, оставив на асфальте только визитку, выпавшую из дырявого кармана.

Ляпис вскочил, поднял визитку, поскользнулся и крикнул:

— А жить по какому протоколу?

Из тумана послышалось:

— По тому, где ты сам себе протокол. А если не понял — по тому, где тебя нет.

Агата вздохнула: «Я не люблю май в Петербурге. В мае даже трупы гниют быстрее, чем я успеваю заполнить протокол. А Муза… Муза — это не вдохновение. Это диагноз. И единственное лекарство — дописать главу до того, как твой собственный сюжет убьёт тебя».

Она зашла в редакцию на Лиговском проспекте. Пожилой редактор жёлтыми пальцами взял её текст, надел очки, начал читать. Взял красный карандаш и вычеркнул первое предложение. Потом второе. Потом полстраницы. Агата смотрела, как её слова умирают на бумаге.

— Что осталось? — спросила она. Редактор протянул лист: три строчки.

— Это — газета, Крестова. Надо писать, чтобы бабе Фёкле было понятно. Не размазывай. Убирай навороты метафор и смыслов.

***

Из тумана появился выпивший жандарм, бережно придерживая уже увядшую веточку белой черёмухи в нагрудном кармане.

Он достал мокрый блокнот, где кляксы заменяли лица. Поставил галочку напротив «Ляписа». Клякса зашевелилась, пытаясь уползти с бумаги, но жандарм придавил её ногтем и прошептал: «Пиши, графоман, пока чернила не кончились».

Клякса затихла, превратившись в жирную точку.

Ляпис чихнул. Жёлтая кофта лопнула под мышкой.

— Я князь Трубецкой, а ты кто такой?

— Околоточный Бе-Бе-Бе-Белкин. Ваши документы!

— Стихи, руки и карандаш — вот мои документы. А прозвище моё «Ляпис» — не ляпсус, а карандаш по-португальски. Я пишу, а значит — я живу.

Князь Трубецкой взмахнул руками и продекламировал:

«Сижу в холодной луже,

Поэзией простужен.

Ищу я рифму, как блоху,

Но ни га-га и ни гу-гу!»

Белкин склонил голову и прикрыл ладонью рот. Челюсть ходила ходуном.

Чайка с возмущением взмыла вверх, не желая быть свидетельницей издевательства над литературой.

Тётка с авоськой перекрестилась, пробормотала «бесноватый».

Мальчик лет десяти показал фигу и убежал.

Нищая старушка неподалёку зашевелила губами: «Подайте креста ради марателю тетради. Подайте, чтоб стихов он не читал».

Проходивший мимо Лермонтов швырнул в Ляписа белую перчатку. Но другая чайка подхватила и унесла на память.

Ляпис попытался привстать, завидев на той стороне улицы женщину в белой шубке — Музу, шагнул с поребрика, поскользнулся на окурке и шлёпнулся обратно в лужу.

— Иди… в баню! — трезво заключил околоточный Белкин и удалился.

***

В номере 6 гостиницы «Англетер» пахло остывшим чаем и острым железом.

Достоевский сидел, сгорбившись. Точильный камень ритмично скользил по лезвию топора, издавая «вжик-вжик» и приглашая на новенького.

Чехов с видом охотника за привидениями стоял у печи и действовал с точностью хирурга: клац-щелк. Затвор ружья ходил вперёд-назад. В полумраке тускло блеснула смазанная жиром сталь.

Где-то далеко захлопнула дверь. Половица скрипнула под чужим шагом и стихла.

Агата вошла, присела. Стул скрипнул. Двое обернулись, как школьники, которых застукали за списыванием.

— Вот это номер. Тут никто не помер? Вам бы всё побыстрее, господа, а Муза торопливых не терпит.

— Муза — женщина: пока думаешь, уходит, — буркнул Достоевский. — Жаловалась, что Раскольников — нытик.

— Убить легче, чем закончить главу, — вздохнул Чехов, протирая ствол платочком. — Она позавчера посчитала, что «Чайка» — недостреленная птица. Ушла к Фёдору Михайловичу.

Достоевский поморщился.

— Врёте, Антон Павлович!

— А кто не врёт? Художественная литература на том стоит.

Достоевский отложил топор и сказал тихо:

— Литература и правда — родственники, но не близнецы.

— А я бы сказал — дальние родственники, которые друг друга не выносят, — возразил Чехов.— Писатель омертвляет слова на бумаге, чтобы смыслы воскресли, — и люди прозрели. В России писатель — это крест и способ сказать правду, когда все молчат.

Достоевский поднял голову к потолку и начал читать, медленно, с нажимом:

Пока ещё сияет плоть,

Пока душа стремится к бою,

Не опустись ко мне, Господь,

А подними меня с собою,

Продемонстрируй света ширь

И облака, что птичьи стаи,

А я тебе за целый мир

Стихи сложу и почитаю.

Агата провела пальцем по краю стола. Сосна гладкая, без заноз. Как чистовик.

— Ляпис оказался в луже. Я хочу её посадить. По форме.

— Идите в баню! — воскликнул Достоевский.

— На Лиговском, — добавил Чехов. — Пора париться по каждому поводу. И можжевеловые веники там бывают. Говорит, прочищают сюжетные дыры лучше любого редактора.

Агата кивнула.

— Поехали. Но сперва достаньте чехлы и спрячьте оружие. Я за технику безопасности.

Топор рубит по живому. Ружьё стреляет по правилам. А я должна сделать так, чтобы протокол не стал приговором.

***

Баня пахла старой берёзой и свежими черновиками.

Под синей униформой Агаты оказалась тёмная комбинация. Достоевский скинул сюртук, остался в льняных подштанниках. Чехов обмотался серым полотенцем.

Вошли в парную.

На полках сидел Трубецкой, прикрывая натуральный талант липовым веником.

— Муза здесь?

— Она считает, что мои стихи похожи на бублик без булки, — вздохнул Ляпис. — Вышла окунуться. В купель. Или в тираж.

Агата глянула на наручные часы. Стрелки не двигались. Она раздвинула руками пар. Там было пусто. Только на полке лежал мокрый лист бумаги.

Дверь скрипнула. Муза стояла на пороге в песцовой шубке на голое тело. Светлая чёлка падала на левый глаз.

— Здравствуйте, граждане преследователи.

Чехов прицелился в Музу. Она улыбалась, застыв восхитительной статуей. Он смотрел на неё через мушку, потом опустил ружьё и продекламировал:

Один испытывал к ней нежность,

Другой — одно желание.

Баран любил овцу за внешность,

А волк — за содержание.

Муза расхохоталась.

Чехов вскинул ружьё и нажал на курок.

Осечка.

Все вздрогнули.

Чехов, глядя на Музу, сказал негромко:

— Заряжал вчера. Ружьё, которое не стреляет, просто кочерга. Или палка без ёлки. Как писатель без музы.

— Антошка, Антошка! — улыбнулась Муза, стряхивая капли. — Рассказывай немножко! Или хотя бы предупреждай, когда заряжаешь!

Достоевский дёрнулся вперёд, поскользнулся и упал на колени перед Музой.

— Надо, Федя, надо! — сказала она, хлестнув его дубовым веником по плечам. — Заканчивай с преступлением и наказанием. А то я уйду к Толстому. Он хотя бы с эпилогами не торопит. У него на каждое слово — два, а то и поболе.

Нырнула в пар. Агата — за ней. Скрипнула дверь — и дождь ударил, как пощёчина. Муза уже стояла на крыше дровяного сарая. Ветер трепал подол шубки, как паруса.

— Хватит бегать, — крикнула она. — Садите меня. Но выбирайте тетрадь не в клетку. А в строку.

Спрыгнула. Растворилась в дожде.

В воздухе остался запах типографской краски. Так пахнет только что напечатанная книга, которую ещё никто не открыл.

***

В следственный кабинет Муза вернулась сама. Села на стул из ясеня. Агата защёлкнула наручники. Звук получился сухим и точным.

— Я тебя посажу в клетку, а не в тетрадь.

— Посижу. У меня время резиновое. Но сперва спроси, как избавиться от мучений и драм, чтобы получился шедевр.

Агата кивнула охраннику, чтоб уводил.

Достоевский положил топор на стол. Чехов повесил ружьё на гвоздь в стене.

Когда втроём ворвались в камеру, прочли только следы помады: «Ушла сушить бельё. Медный всадник ржавеет. Повествователь стареет. Крестова, не ставь на себе крест».

Наручники на стуле лежали сложенные крест-накрест.

Возвратились в кабинет.

Агата села и потрогала стакан с кофе. Остыл окончательно.

На столе заметила записку: «Исаакиевский собор. Я наверху. Вспотеете, когда доберётесь до вершины».

— Профессионалы, — пробормотала она. — Пишут лаконично — и гениально.

За мной!

***

После двухсот восьмидесяти четырёх ступеней винтовой лестницы запылали ноги, чугунные перила леденили ладони. Когда Достоевский, наконец, вытолкнул тяжёлую дверцу на площадку под куполом, город внизу показался размытой акварелью.

Золотой купол лоснился от небесной влаги. Муза сидела на кресте, болтая ногами.

Чехов выстрелил — гипсовый ангел раскололся пополам, изнутри выпали клочья газеты.

— Не каждая красивая форма наполнена прекрасным содержанием, — вздохнул Достоевский.

— Мимо! — крикнула Муза. — Учитесь точности!

Прыгнула, оттолкнулась от водосточной трубы и полетела над Аптекарской набережной. Агата неслась следом, задыхаясь. Мокрые булыжники скользили под ногами, дождь хлестал в лицо.

У Египетского моста Муза остановилась на перилах, балансируя над бурлящей Фонтанкой.

— Ухожу к поэтессе, которая пишет шёпотом. Её здесь нет. Только тень. Ах-ха-ха!

Шагнула в воду. Агата схватила за шубку. Муза превратилась в чайку и упорхнула. Пальцы сжали пустоту. В ладони осталась вода. Агата посмотрела на небо. Чайка кружила, и оттуда упала одно белое перо — на плечо Достоевского. И одно чёрное — на плечо Чехова.

Муза вынырнула у берега. Чёлка прилипла ко лбу.

— Ну что, ловцы смыслов, — крикнула, отряхиваясь, — наигрались? Мне надоело быть вашей игрушкой.

Достоевский занёс топор. Она не шелохнулась.

— Федя, кончай. Ты прозаик, а не мясник. Да и лезвие затупишь.

Он опустил топор. Вздохнул.

Чехов навёл ружьё, но Муза взмахнула рукой и отвела дуло.

— Антошка, твой выстрел в третьем акте. Какой сейчас?

— Второй.

— Ну вот. Не торопи композицию. Спектакль ещё не прошёл внутреннюю цензуру.

Агата достала жетон на шнурке. На нём были выцарапан крест и бантик.

— А я? Мне за что хвататься? За протокол, который никто не прочтёт? Или за стихотворение, которое никто не запомнит?

Муза остановилась.

— Ты ждёшь разрешения начать. Вот!

Она шагнула к Агате, поймала за подбородок и губами коснулась губ — горячо,как печать на рукописи. Отступила и исчезла в дожде.

Муза скрылась за углом.

Писатели опустили оружие.

Агата уперлась руками в холодный чугун решётки, глядя в чёрную, взбитую дождём Фонтанку. В дрожащем отражении на мгновение мелькнула причёска с розовым бантиком.

Моргнула. В воде отразилась только её злая физиономия.

Опустилась на гранит, выудила из кармана размокший протокол. Чернила расплылись в бесформенное пятно.

— Чего застыла? — спросил Достоевский.

Чехов подошёл, тяжело дыша.

— Жива?

— Пока не написала финал, — выдохнула Агата. — Значит, жива.

Агата поднялась. Мокрый протокол в кармане прилип к бедру. Она направилась к проспекту Медиков. Достоевский и Чехов молча пошли следом.

Дождь омывал город, но очистить не мог.

***

Агата вернулась в кабинет, сняла чумазые ботинки.

Топор лежал на столе, ружьё прислонилось к печке.

На столе — визитка. На обороте — след от чашки.

— Ну и чёрт с тобой, — сказала вслух.

Достала чистый бланк. Обмакнула перо в казённые чернила и вывела: «Протокол осмотра». Зачеркнула. «Постановление». Зачеркнула. «Глава первая». Тоже не то. Но уже теплее.

Посмотрела на свои заляпанные пальцы.

Вспомнила первую ночь в архиве: трое бессонных суток с переписыванием начисто старых дел по поручению Кошко. Чернила не отмывались. Как будто стали частью кожи. Это и есть подписка о невыезде из литературы.

И поняла: предательство — это не когда ты продал. Предательство — это когда ты молчал. Долго. Слишком долго.

— Достоевский точит топор, Чехов заряжает ружьё, я переписываю по десять раз. Ляпис выдал — и забыл. И его читают. Потому что он врёт легко, а я ищу трудную правду.

Писательство — это обязательство страдания. Сперва попробуй сочини, потом ещё продать попробуй. Получилось — начинай, как в первый раз. Не получилось — тем более.