Следи за тем, кто следит за тобой

— Мам.

— Привет.

— Ты чего здесь?

— Проведать.

— Серьёзно?

— Еще как.

Бланка подошла. Поцеловала её в щёку — быстро, по-подростковому. Так, как будто это была повинность, а не нежность. Потом перевела взгляд на Максима.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Вы опять здесь.

— Да.

— Это ваша работа?

— Да.

Бланка кивнула. Не стала расспрашивать и комментировать. Просто посмотрела на мать взглядом, который говорил: «Я вижу, что ты делаешь. И понимаю, зачем».

— Мам, — голосом маленькой капризной девочки пропищала она. — Пойдём домой. Холодно.

— Да, дорогая. Скорей-скорей.

Они пошли к машине. Бланка — впереди. Агата — рядом. Максим — на полшага позади, как тень. Что существует только тогда, когда нужна.

Дома Бланка ушла к себе — закрылась в комнате, включила музыку. Агата слышала сквозь стену глухие басы какого-то современного трека. Который она никогда не слушала и никогда не поймёт.

Агата села в кресло. Москва плыла за стеклом — серая, мокрая, чужая.

Максим стоял у двери. Серая тень.

— Максим, скажите пожалуйста.

— Да?

— Вы читаете мои сообщения?

Пауза.

— Да.

— Все?

— Все.

— Даже личные?

— Особенно личные.

— Нарушение приватности. Кто вам дал право?

— Это условия договора. С вашим бывшим мужем.

— Он не имеет права.

— Вряд ли. Речь идет о безопасности его дочери.

Агата молчала. Смотрела в окно. Дождь капал на стекло.

— А если я не хочу, чтобы вы читали? И запрещаю вам трогать мою переписку?

— Тогда вам нужно перестать писать. В личных сообщениях больше всего информации. А очень часто лицо, находящееся в опасности, бессознательно скрывают от безопасников, истинное положение дел. И в результате, оказываются в критической ситуации.

Он стоял чуть расслаблено, руки в карманах. Спина прямая. Лицо — камень. Но в глазах — что-то было. Только она не могла понять, что он задумал.

— Скажите, вы мне доверяете?

— Да.

— Тогда почему вы читаете мои сообщения?

— Я не доверяю тем, кто вам пишет.

— Включая Ирину?

— Разумеется.

— Почему?

— Она — человек. А люди ошибаются. Или лгут. Иногда скрывают то, что им кажется не важным. Или стыдным.

Агата подошла к окну, провела пальцем по холодному стеклу. Спросила его, не оборачиваясь:

— А что вы скрываете?

Тяжелая пауза повисла в гостиной. Почти театральная.

— Много чего.

И впервые за неделю Агата почувствовала не страх. Не злость. А любопытство.

— Скажите пожалуйста, Максим, а в этом – много, есть часть обо мне?

Она могла поклясться. Он растерялся. Даже дернулся, чтобы уйти. Но смешался и покраснел. У Агаты от удивления буквально глаза полезли на лоб. Вот это да. Вот это она попала. Ну и скала, этот Максим! А мыслишки-то у него грязненькие есть. Только прикидывается ответственным и черствым. Надо с этим поработать. Никто, совершенно никто, не смеет отказывать ей, Агате Василевской. Красавице и звезде.

Он еще узнает, с кем связался.

Глава 8. ВТОРОЙ

«Vetro» в четверг вечером был почти пуст. Три стола из десяти. И те заняты какими-то тихими людьми, которые пришли не есть, а говорить о чём-то важном. Понижая голос до шёпота. Глупо. Стены этого ресторана слышали слишком много чужих тайн. И могли бы рассказать такое, от чего бы содрогнулась вся вселенная.

Агата сидела у окна, спиной к стене. Так, как научил её Максим два дня назад, когда они в первый раз пришли сюда после той фотографии. «Садитесь так, чтобы видеть вход. С боку. Никогда не садитесь лицом к двери — вы становитесь мишенью». Она тогда усмехнулась, сказала: «Вы параноик». Он ответил сквозь зубы: «Я профессионал». И она подумала — да, конечно, профессионал. Но параноик тоже.

Так что, сегодня она сидела там, где он сказал. И смотрела на вход. На его отражение в тёмном стекле окна. И все потому, что ранее за её спиной, через зал, у третьей колонны, сидел кто-то, кого Максим заметил раньше. Чем она успела поднять глаза от тарелки.

Она не хотела сюда приезжать. Но настояла. Не ради Григория — встреча с ним сорвалась за час до начала. Он прислал сообщение: «Гата, прости, дела». И не ради проверки Максима. Ни к чему, после вчерашнего. А ради себя. Понять, сломалась она или нет. Хотела посмотреть в глаза собственному страху и спросить: ты кто такой?

Григорий не пришёл. Она осталась. Заказала бокал. Красное. — то, что ей шло, по словам неизвестного наблюдателя. Максим — воду. Она ела ризотто с белыми грибами. Глотала медленно, хотя кусок не лез в горло. Он не ел. Сидел. Смотрел.

Тихо звучал джаз. Саксофон плакал о чём-то своём, контрабас отвечал ему низким, тягучим голосом. Щётки по барабанам шуршали, как дождь по асфальту. Свечи горели ровно. В «Vetro» не было сквозняков. И не могло быть. Здесь всё было подогнано, как дорогой костюм. Тёмное дерево, белые скатерти, тяжёлые портьеры цвета бордо. Официанты, которые двигались бесшумно, будто их ноги были обмотаны ватой.

Агата смотрела в окно. Дождь. Октябрь. Фонари размывались на мокром стекле. Город плыл за окном. Мокрый, чужой. И в этой чуждости было что-то родное, что она любила. Даже когда ненавидела до предела.

Думала о Бланке. Дочь сейчас в своей комнате, слушает свою музыку, пишет свои песни. Говорит с Полиной по телефону голосом, который Агата знала наизусть. Но не всегда могла разгадать. Сегодня там, в апартаментах, спокойно. Дополнительные силы задействованы. Бланка — в безопасности. Потому Максим — здесь. Неожиданно, рядом.

Она подняла глаза.

Он смотрел не на неё. И не на вход. Его глаза застыли на отражении в стекле. Что было за её спиной. Чего она не видела.

И вдруг он замер. Не вздрогнул. Просто перестал двигаться и дышать. Так замирают хищники, когда слышат звук, который не слышит никто другой.

— Не оборачивайтесь, — тихо предупредил он. Агата услышала в его голосе что-то новое — не страх, нет, он не умел бояться. Что-то похожее на собранность. Ту особую тишину внутри, которая бывает перед выстрелом. — Говорите нормально. Улыбайтесь. Как будто мы просто ужинаем.

Сердце Агаты стукнуло так сильно, что она услышала это в ушах. Как барабан в джазовой композиции. Но лицо не изменилось. Столько лет на сцене — и ты умеешь держать лицо. Даже когда внутри паника. А мир только что перестал быть тем, чем был минуту назад.

— Кто? — спросила она одними губами и улыбнулась. Сама удивилась, насколько ровным оказался ее голос.

— Мужчина. За третьей колонной. Сидит один. Не ест и не пьёт. Смотрит на вас.

— Как долго?

— С тех пор, как вы сели.

— Почему не сказали сразу?

Пауза. Короткая.

— Ждал. Хотел понять — один ли он. Есть ли план. И те, кто ждёт снаружи.

— И?

— Не знаю. Но он профессионал.

— С чего хоть?

— Он смотрит в стекло. Через отражение. Не двигается. Не смотрит в телефон. Сидит и смотрит. Фанаты так не делают. Фанаты нервничают. Достают телефоны, смотрят прямо. Этот — нет. Он работает.

Агата сжала салфетку. Ткань врезалась в ладонь. Боль была хорошей возвращала её в реальность. В этот ресторан и вечер. В жизнь, которая ещё минуту назад казалась ей нормальной.

— Что будем делать?

— Доедаем. Платим. Выходим нормально. Как пара, которая просто уходит после ужина. Я веду через кухню. Задний выход. Двор. Там машина.

— А если пойдёт за нами?

— Пойдёт.

— И что?

— Я отведу его.

— Максим.

— Пожалуйста. Не сейчас.

Она молчала. Смотрела на него. Он был спокоен. Такое бывает у людей, которые уже приняли решение. И теперь просто ждут, когда можно будет его выполнить.

— Хорошо, — согласилась она. — Как скажете.

Он еле заметно кивнул. Коротко. И вернулся к отражению в стекле.

Официант унёс тарелки, принёс счёт. Максим заплатил, не глядя. Оставил чаевые, которые были больше, чем стоило. Агата не стала комментировать. Встали, пошли медленно. Как пара, которая просто уходит после ужина. Двое людей, между которыми нет ничего, кроме дождя и этой ночи.

Агата впереди. Максим на полшага позади. Она не обернулась. Чувствовала его плечо. Его напряженный взгляд — на затылке, плечах. И всем остальном, что было между ней и дверью.

Прошли через зал. Миновали три занятых стола. Подошли к двери в кухню. Маленькой, незаметной, с табличкой: «Служебный вход».

Максим толкнул дверь. Они вышли из зала.

Кухня была большой. Горячей. Шумной. Повара в белых фартуках работали у плит. Кто-то резал, кто-то мешал, кто-то кричал что-то по-итальянски. И от этих криков было как-то по-домашнему. Здесь, среди кастрюль и сковородок, жизнь была проще, чем в зале. Пахло маслом, чесноком, травами, чем-то карамелизированным. Запах ударил в нос Агате. А Максим уже схватил ее за предплечье и потянул через жар и кухонную толкотню туда, на выход.

— Агата Сергеевна? — удивился шеф, высокий итальянец.

Но Максим уже обогнул его, и тащил Агату на выход.

— Простите, — шепнула она второпях.

Шеф кивнул, понял без слов. В таких местах, как «Vetro», привыкли к странным просьбам странных людей. Они прошли. Через кухню, заднюю дверь. Во двор.

Холод. Дождь. Темнота.

Старый московский двор — кирпичный, с аркой, ведущей на улицу. С той особенной московской тоской, которая живёт только в таких дворах, где время застыло. Фонари там горят через один, а мусорные баки у стены пахнут чем-то кислым и вечным.

Максим шёл быстро, тащил Агату. Она не бежала, пока. Но шаг был широким. Торопливым. Она научилась у него, за эти дни, ходить так, чтобы не шуметь. Не привлекать внимания. Может и самой становиться тенью.

— Куда? — выдохнула она.

— К машине. Она в следующем дворе.

— Почему не здесь?

— Здесь открыто. Там арка, темно. Я смогу увидеть его раньше, чем он меня.

Дошли до арки. Максим остановился. Прижался к стене. Так, что спина его стала частью кирпича. Как будто он и был этой стеной. Посмотрел через арку. Потом — кивок.

— Чисто. Идёмте.

Прошли. Оказались в другом дворе — ещё более тёмном и старом. Пятиэтажки. Кирпич. Подъезды с тяжёлыми дверями, за которыми явно пахло кошками и варёной картошкой.

Максим вёл её к дальнему углу. Там — чёрный Mercedes. Обтекаемая форма. Тонированные стёкла. Затаившийся хищник.

Быстро сели, он завел мотор. Тронулись. Кожа. Тепло. Запах нового автомобиля и его парфюм — табак и что-то древесное. Выехали из двора на улицу.

Максим молчал. Агата — тоже.

Они ехали уже какое-то время. Он свернул несколько раз. Туда, обратно, через какой-то переулок, которого она не знала. Через двор, где стояли старые «Жигули». Он менял маршрут, как шахматист, который играет сразу несколько партий. Агата смотрела на его руки на руле. Руки человека, который знает, что делает, и не сомневается ни секунды.Только когда выехали на Садовое — он заговорил.

— Вы в порядке?

— Вполне.

— Вы дрожите. Вам холодно?

Она посмотрела на свои руки. Они действительно тряслись — мелко, противно. Сжала кулаки, засунула их в карманы тренча.

— Адреналин.

— Конечно.

Она посмотрела на него. Он был сосредоточен. Руки на руле. Спина прямая. Смотрел на дорогу. Профиль — чёткий, как на медали. На старых французских монетах, которые она видела в коллекции Лорана.

— Максим.

— Да?

— Кто это был?

— Не знаю. Но выясню.

— На кого работает?

— Не знаю. Но догадываюсь.

— И кто это?

Длинная пауза. За окном плыла Москва — серая, бесконечная.

— Тот, кто хочет навредить Лорану.

— Через меня?

— Через вас и Бланку.

Машина впереди резко затормозила. Максим ударил по тормозам. Mercedes взвизгнул шинами коротко, как вскрикнул, — остановился в сантиметре от чужого бампера.

Агата крикнула. Инстинктивно. Тело её рванулось вперёд, и она почувствовала, как ремень безопасности врезается в ключицу. Боль — острая, короткая.

Максим не издал ни звука. Он уже смотрел в зеркало заднего вида. Не поправлял его — просто смотрел. Агата увидела, что он работает. Его глаза бегут по отражениям, фонарям, машинам. По всем предметам, что были за ними. Он проверял, не въезжает, не преследует ли кто. Нет ли поблизости остановившихся подозрительных машин. Потом он резко повернулся назад, глянул через заднее стекло. Оценил обстановку.

А затем — он посмотрел на неё. В этом взгляде было нечто, чего она не ожидала. Такое бывает у людей, которые поняли, что могли потерять. И теперь смотрят на того, кого не потеряли. Не могут наглядеться.

— Вы в порядке? — напряженно спросил он.

— Да.

— Уверены?

— Вполне.

Максим выпрямился. Посмотрел в зеркало. Ещё раз. Потом — на дорогу. Машина впереди поехала. Пробка двинулась.

— Чисто. Спасибо, — сообщил он.

Она выпрямилась. Поправила волосы. Посмотрела на него.

— За что?

— За то, что вы живы.

Она усмехнулась. Вот гаденыш.

— Вы неисправимы.

— Простите.

За вечер Агата смогла принять две вещи.

Первое: угроза реальна. Не фотография или записка. А — он. Тот, кто сидел за третьей колонной. Кто, может быть, сейчас едет за ними, прячется в потоке машин, ждёт.

Второе: она не одна. И это — Максим. Телохранитель, которого она не выбирала. Что-то в нём не сходилось. И она это чувствовала. Он был совсем не таким, каким она представляла себе телохранителя. Но всё же. Если это игра — он слишком хорош, чтобы быть просто охранником.

Что ж. Время покажет.

Глава 9. ТАЙНА ЛОРАНА

Квартира Максима была на пятом этаже старого дома в районе Чистых прудов. Здесь время застыло где-то между девяностыми и нулевыми. Сохранившаяся на потолках лепнина облупилась, но не обвалилась. Паркет скрипел так, будто помнил все шаги, которые по нему были сделаны. Где по вечерам из открытых окон пахнет чем-то неуловимым — то ли старыми книгами, то ли чьей-то жизнью. Которая когда-то была большой, а теперь сжалась до размеров двух комнат.

Совсем не закрытый ЖК с консьержем и климат-контролем. Обычный московский дом, в котором когда-то жили инженеры, учёные, писатели средней руки. А теперь — те, кто не хочет, чтобы их видели. Или те, кого некому видеть.

Две комнаты. Кухня. Ванная. Балкон, на котором Максим курил по ночам, глядя на Москву, которая отсюда казалась другой. Не той, что из окон Агаты. Здесь Москва была не витриной сценой, а просто — городом. В котором живут люди, и среди них — он.

Ничего лишнего. Кровать застелена по-военному — ни складки, ни морщинки. Как будто на ней никто не спит. Стол у окна. Стул. Шкаф, в котором висели три рубашки, два свитера и два тёмных костюмов — тот, который он надевал на похороны, попроще. И по-солиднее, для встречи с теми, кто платил ему за то, что он делал. Компьютер — тяжёлый, с наклейкой какой-то военной части на крышке и легкий ноутбук рядом. Оружие в сейфе за картиной. Дешёвой репродукцией Айвазовского, которую он купил на блошином рынке десять лет назад и с тех пор не снимал со стены. Документы в папках — аккуратных, с наклейками. Привык, что каждая бумага может стоить жизни.

Максим пришел в одиннадцать вечера. Снял тренч — мокрый от дождя. С запахом «Vetro», который ещё не выветрился. Запах чеснока, саксофона и чужих тайн. Повесил на крючок в прихожей, прошёл на кухню. Налил воды из-под крана. Не пользовался фильтрами, как все нормальные люди. Пил воду так, как в его детстве. Выпил стоя, глядя в окно, за которым горел фонарь. И кто-то внизу курил, уткнувшись локтем в подоконник.

Он не включил верхний свет. Только настольную лампу на столе. С зелёным абажуром, которая досталась ему от матери. Свет падал кругом на стол, а всё остальное тонуло в полумраке. Как в театре, занавес уже опустился, а актёры ещё не ушли.

Открыл ноутбук. Ввёл пароль — длинный, из цифр и букв, который он помнил наизусть. Открыл файл, который прислал Данилов три часа назад, вместе с коротким сообщением: «Посмотри сам. Шевели мозгами».

Данилов — полковник в отставке, бывшая внешняя разведка. Наставник. Тот, кто научил его видеть и чувствовать то, что другие не могут — или не хотят. Говорил: «Самое говенное, Макс, — это не то, чего ты не знаешь. А то, что ты знаешь, но делаешь вид, что не знаешь. Чтобы не работать. Головой».

Файл был коротким. Три страницы. Фотографии. КарAты. Имена.

И одно имя, которое Максим прочитал — и замер.

Герасим.

Данилов писал: «Нашёл. Как и предполагали. Он это, Макс. Как вышел – хз. Мотив тот же — месть Л. МалУ. Он не остановится. Смотри сам».

Второй файл.

Максим открыл. И тогда — мир накренился. Не сразу. Как волна, которая поднимается где-то далеко, и ты видишь её. Знаешь, что она придёт. Убежать не можешь.

Прошлое.

Африка. Двадцать два года назад.

Лорану МалУ двадцать восемь. Он молод, красив, здоров и силен. С тем неуловимым аристократизмом, который бывает у людей, чьи предки служили королям. Этот аристократизм не исчезал даже в самой дикой жаре, под палящим солнцем. Третий секретарь посольства Франции в одной из африканских стран, где только что начался военный конфликт. О котором пишут местные газеты, но не говорят в кабинетах. Потому что оценка происходящего — слишком сложна, чтобы её произносить вслух.

Лоран — не солдат. Но в его роду много военных. Он — француз. А Франция — это не только вино и сыр. Это ещё и армия, честь, долг и непомерные амбиции.

Он оказался в числе тех, кого не успели эвакуировать. Теперь ему придётся ненадолго снять белые перчатки и забыть о прозрачной репутации.Командует небольшим подразделением —мини-отрядом, созданным для одной цели: защитить посольство и граждан Франции в зоне конфликта. Таких же горемык, кого немного забыли и оставили среди жарких гражданских страстей Черного континента. Десять человек. Оружие. Машины. Он — самый старший и образованный. Пожалуй, и самый опытный в том, что касается не войны, а того, что за ней стоит. Остальные, просто бедняги, которым не повезло. Совсем юные, или совсем не подготовленные. Помощники, канцеляристы, садовник и повар в их числе.

Разведданные пришли от хромого местного сторожа, который работал на них информатором. Он прибежал запыхавшийся, с перекошенным лицом, и выпалил на ломаном французском: к позициям движется бронетранспортёр. Советский БТР-60, захваченный у правительственных войск неделю назад. С белым флагом на антенне. На броне — двое вооружённых повстанцев с автоматами. Требуют гуманитарный коридор. Говорят, внутри — французские заложники, захваченные две недели назад. Предлагают обмен.

Лоран стоял у карты. Смотрел. Думал.

Угловатый, похожий на плавающую бронированную коробку БТР-60. Восемь колёс. Броня — восемь миллиметров. Пулемёт КПВТ на башне — 14,5 миллиметра. Пробивает кирпичную стену насквозь. Если он разгонится до тридцати километров в час, ворота посольства — изящные, декоративные — сложатся как картонные. А за воротами — десять человек. У них нет ничего, что могло бы остановить броню.

Гуманитарный коридор. Слишком открытый. Повстанцы не делают щедрых жестов. Они устраивают ловушки.

Его заместитель — сержант Дюбуа, с лицом, которое помнит все войны этого региона, — смотрел на него. Качал головой.

— Это ловушка, МалУ. Мы все здесь сдохнем. Они проигрывают один и тот же сценарий десятки раз. И каждый раз — удачно. Мы же знаем, что все, кто мог быть эвакуирован, уже уехали. Остались только мы.

Лоран молчал. Смотрел на карту. Думал.

Если это ловушка — они все умрут. Если нет — никто из выживших не будет спокойно спать по ночам. Стрелять по белому флагу — военное преступление. Не стрелять — самоубийство.

БТР-60 появился на горизонте. Тёмное пятно в пыли. Оно росло. Приближалось. Слишком быстро для машины, которая везёт раненых заложников.

Лоран услышал рёв двигателя раньше, чем увидел машину. Дизельный вой нарастал, как приближающийся поезд. БТР шёл на полной скорости. Тридцать, может, сорок километров в час. На броне подпрыгивали двое повстанцев. Алые повязки на головах. Автоматы вскинуты. Что-то кричали — но слов не было слышно. Только рёв.

Белая тряпица флага билась на ветру.

Лоран считал секунды. До ворот — двести метров. Время — меньше минуты.

Он посмотрел на своих юнцов. Пятеро вооруженных лежали за мешками с песком. У них были бронебойные гранатомёты. Остальные — за стенами. Если БТР прорвёт ворота, гранатомёты не помогут.

Дюбуа смотрел на него. Ждал приказа.

БТР приближался. Сто метров. Рёв двигателя заполнил всё пространство. Земля дрожала.

Лоран поднял руку.

— Огонь.

Дюбуа не переспросил. Он уже целился.

Первая граната попала в передние колеса. Взрыв. БТР дёрнулся, но не остановился. Инерция тащила его вперёд. Второй выстрел — в борт. Броня выдержала. Но машина пошла юзом.

Третий выстрел. Взрыв. Дым. БТР остановился в нескольких метрах от ворот.

Тишина.

Повстанцев с брони разбросало. Один уже мёртвый. Второй — дёрнулся и затих.

Лоран подошёл к машине. Дым бил в лицо. Внутри — двое мёртвых. Мужчина и женщина. Французы. Захваченные две недели назад. Следы пыток на телах.

И — мальчик. Лет девяти. Ранен, но жив. Сидел, прижавшись к мёртвой женщине. Слишком светлые глаза, почти прозрачное лицо. Белые ресницы и волосы. Альбинос.

Лоран стоял и смотрел на дело своих рук.

Теперь он — военный преступник, стрелявший по белому флагу.

— Помогите ребёнку, — распорядился он.

— А остальные?

— Докладывайте. Как есть.

— Лоран...

— Это приказ.

Его отстранили от полевой деятельности на незначительный срок. Дело закрыли. Засекретили. Списание на «слепую зону», трагическую случайность и ошибку разведки. Выживших заставили подписать бумаги о неразглашении. Лорана тихо отозвали в Париж. Ребёнок — спасён, переправлен в тыл. В госпиталь. Дальше — пустота. Лоран вернулся в Париж. К карьере и прежней жизни.

Максим закрыл ноутбук. Прошёл на балкон, открыл дверь. Холод ударил в лицо. С запахом мокрой листвы, чьей-то жареной картошки из окна первого этажа. И чего-то всегда напоминавшего ему о детстве.

Он курил. Смотрел на город. Фонари. Машины. Люди под зонтами — все куда-то спешат, все чего-то боятся. Он тоже когда-то прятался под воротником шинели, когда ехал в свою первую служебную командировку.

Из которой привёз привычку не спать при включённом свете.

Гла