
Полная версия:
Семнадцать дробь семнадцать
Глава 8. СВЯТОЙ ВАЛЕНТИН
Даша шла домой, еле волоча ноги. Асфальт на парковке все еще хранил дневное тепло, но вечерний воздух уже начинал остывать. Белые ночи в мае делали сумерки вязкими, сиреневыми. Сирень у крепостной стены пахла так густо, что перехватывало дыхание. Голова гудела. После двенадцатичасовой смены в мясорубке приемного покоя мозг отказывался соображать. Хотелось только одного: упасть на кровать, закрыть лицо руками и провалиться в черную, глухую дыру.
Она свернула в свой двор. И замерла.
У подъезда, на любимой лавочке местных сплетниц, сидели три бабушки. Тетя Зина, баба Нюра и еще какая-то, которую Даша знала только в профиль. Но сейчас они сидели не одни.
Рядом с ними, на том самом продавленном сиденье, где обычно лежали рваные пакеты из «Пятерочки», сидел Валентин Найметов.
Он выглядел так, будто только что сошел с подиума в Милане. Темно-синий костюм-тройка, идеально сидящий, без единой складки. Белая рубашка, расстегнутая на одну пуговицу. Волосы уложены с той легкой, нарочитой небрежностью, которая стоит баснословных денег.
А у его ног стояли бумажные пакеты из элитного гастронома. Даша издалека узнала логотип. Там, где она не могла позволить себе купить даже обычный кочан капусты. Зато теперь, в этих пакетах лежал набор продуктов с бюджетом небольшого африканского государства.
— ...и вот, Марья Ивановна, — говорил Валентин бархатным, интеллигентным голосом, — я взял вам пармскую ветчину. Она выдерживается восемнадцать месяцев. И бри, настоящий, с белой плесенью.
— Ой, да что вы, Валечка, — щебетала баба Нюра, косясь на пакеты так, будто там лежали слитки золота. — Мы и обычным довольны. Куда нам такую еду? У нас давление, нам только кабачки.
— Кабачки — это отлично, — кивнул Валентин, и в его глазах не было ни капли насмешки. Только искреннее, почти академическое участие. — Но организму нужны белки. И кальций.
-- О-о-о,-- отозвалась лавочка.
Даша почувствовала, как кровь приливает к лицу. Это был не гнев. Простой чистый, первобытный классовый стыд. Он сидел в ее дворе, в костюме стоимостью в ее годовую зарплату, и покупал расположение старух. Которые завтра разнесут по всему району, что у Даши появился «богатый милаха». У этой суки. И за что же ей это.
Она подошла к ним молча. Тень ее упала на пакеты.
— Валентин, — произнесла она голосом, не знавшим любви. Лишь звон битого стекла оттенял его. — Что ты(мать твою) здесь делаешь?
Валентин поднял голову. Улыбнулся. Лучезарно.
— Дарья! Я ждал вас. Решил, что после такой смены вам не до готовки. Купил продуктов.
Бабушки уставились на Дашу. В их взглядах читалось немое, восторженное одобрение.
— Дашенька, какой у тебя кавалер! — просюсюкала тетя Зина. — Такой вежливый. Такой обходительный.
— Вставай, — прорычала Даки.
— Простите? — Валентин моргнул.
— Вставай. Сука. И пошли.
— Дарья, я просто хотел...
— Вставай, Найметов, — повторила Даша ужасным голосом. Она наклонилась, схватила его за лацкан безупречного пиджака и рывком подняла с лавочки. Бабушки ахнули. — Сейчас же. Пока я не передумала и не вызвала санитаров. Или не перегрызла тебе горло. Зубами. Без асептики.
Валентин покорно встал. Он был выше нее на голову. Но в ее хватке он казался растерянным подростком. Подхватил пакеты.
— До свидания, уважаемые, — бросил он старушкам. — Приятного аппетита.
— И тебе, сыночка, и тебе! — замахала рукой баба Нюра.
А неизвестная Даки старушка вдруг решительно продолжила. Крепко наступив Дашке на ногу.
-- Валечка, солнышко, если Эта, начнет тебя обижать… Приходи сюда. Мы подберем тебе, хорошую девочку!
Дашка за шкирку протащила его в подъезд. Дверь захлопнулась, отрезая их от любопытных взглядов. В тесном, пахнущем кошачьей мочой и сыростью подъезде они застыли. Друг на против друга.
— Ты нормальный? — прошипела Даша, отступая на шаг. — Ты что, издеваешься? «Пармская ветчина»? Ты хочешь, чтобы меня здесь сожрали заживо? Ты знаешь, сколько стоит твоя ветчина? Я за нее месяц буду отрабатывать!
— Дарья, успокойтесь, — Валентин поставил пакеты на подоконник. — Это просто продукты. Я не хотел вас обидеть. Я подумал, что вам будет приятно не готовить...
— Мне будет приятно, если ты отстанешь от меня! — взвизгнула она. Эхо метнулось по лестничным клеткам. — Ты не в своем мире, Валентин! Здесь не покупают людей ветчиной! Здесь выживают! Уйди!
Она развернулась и побежала вверх по лестнице. Лифт, разумеется, не работал. Она взлетела на третий этаж, распахнула дверь своей квартиры и влетела внутрь. Валентин, к ее ужасу, пошел за ней.
— Дарья, пожалуйста, выслушайте...
— Вон! — она указала на дверь. — У меня нет сил! У меня кровь под ногтями! У меня в ушах стоит вой всех, кому я сделала больно. И хватит трясти жрачкой! Вон!
В этот момент входная дверь снова открылась.
В проеме возник Гоги.
Он был огромным. Его черная футболка натянулась на широких плечах, как на барабане. Лицо, искаженное врожденным дефектом челюсти, в полумраке подъезда выглядело как маска из фильма ужасов. Он держал в руке спортивную сумку.
Гоги посмотрел на Дашу. Потом перевел тяжелый, темный взгляд на Валентина. Оценил его костюм. И пакеты с ветчиной. Потом оценил его испуганное лицо.
— Даки, — басом выдал Гоги. — Это кто?
— Никто, — отрезала Даша. — Гоги, заходи. И закрой дверь.
Валентин шагнул назад, упираясь спиной в перила. Гоги медленно, не торопясь, прошел внутрь. Он занял собой половину прихожей.
— Я спать, — сообщил Гоги, глядя прямо в глаза Валентину. — У меня Сюзанка опять тётю из Грозного пустила. Восьмеро в однушке. Спина отваливается.
— Гоги, иди на кухню, — Даша потерла лицо. — Я сейчас чай поставлю.
Гоги кивнул. Он прошел мимо Валентина, намеренно задев его плечом. Валентин пошатнулся, но с места не сдвинулся.
— Дарья, — тихо сказал Валентин из прихожей. — Я, можно, останусь?
Даша посмотрела на него. Он стоял в ее грязном подъезде, в своем идеальном костюме, с пакетами элитной еды, и выглядел совершенно потерянным. И в этот момент ее ярость вдруг отступила, уступив место глухой, тягучей усталости.
— Нет, — выдохнула она. — Не уходи. Если ты уйдешь сейчас, бабки решат, что я тебя выгнала. И начнут жалеть. А я этого не вынесу. Идем.
— Куда? — осторожно спросил он.
— Гулять. Пока я тебя не убила. Переоденусь, в солдатский минимум. Жди.
Они вышли на улицу. Майская ночь была теплой, душной. Воздух стоял неподвижно.
Валентин молча взял ее за руку. Даша дернулась, но он не отпустил. Его пальцы были теплыми, сухими, уверенными. И елки-палки. От него пахло. Хорошо. Проникающе. Ей ли не знать, как отлично пахли Ночные. Когда хотели нравиться.
— Прости меня, — попросил он. — Я правда не подумал. Просто... хотел сделать что-то хорошее.
— Забудь, — буркнула Даша. — Просто иди.
Он повел ее не к ее машине, а в сторону старого города. Они шли по брусчатке, мимо старых купеческих домов. Мимо высокой, подсвеченной прожекторами крепостной стены.
Валентин заговорил. Сначала тихо, потом все увлеченнее. Он рассказывал об архитектуре Смоленска. О том, как строилась крепость. Какие тайны хранят эти камни. Он говорил об искусстве, музыке. И о том, как меняется свет в разное время суток.
Даша не могла поверить своим ушам. Он был умным. Не просто «образованным мальчиком из хорошей семьи», а по-настоящему, глубоко образованным человеком. Он видел красоту там, где она видела только грязь и усталость. Он говорил о городе так, будто любил его. По-настоящему.
И чем больше он говорил, тем сильнее внутри нее поднималась липкая, холодная волна паранойи. «Зачем он здесь? — думала она, глядя на его профиль, освещенный уличными фонарями. —Что ему нужно? Он из другого мира. У него свои интересы, связи. А вокруг меня... вокруг меня происходит черт знает что. Признаем это»
Она вспомнила убитого курьера. Бикс 17/17. Митяя и Сему, которые рыскали по Базе. Кто-то сливал информацию. Кто-то знал маршруты. А этот парень — аристократ, Ночной, сын дипломата. Он знает всё. Он может быть связан с кем угодно. С «Черными Ангелами» например. С браконьерами. С кем угодно.
«Он что, использует меня? — мысль была острой, как острие скальпеля. — Он подкатывает к фельдшеру скорой, чтобы узнать, что творится на Базе? Чтобы узнать, кто что видел?»
— Дарья? — Валентин остановился. Посмотрел на нее. — Ты где-то далеко.
— Я здесь, — отрезала она. — Просто устала. Я не железная.
— Мы можем пойти домой, — он мягко сжал ее руку. — Я не буду настаивать.
Даша посмотрела на его руку. В его глаза. В них не было хитрости. Только искренняя тревога за нее. Она выдохнула. Согнала паранойю. Пока рано. Пока он просто парень, который принес ей ветчину. И все.
— Нет, — улыбнулась она. — Пойдем дальше. Я знаю одно место.
Они зашли в бар, который назывался «Нулевой Градус». Это был модный, дорогой zero-proof бар. Место, где не продавали алкоголь, но где коктейли стоили как в лучших ресторанах Парижа.
Внутри было полутемно. Играла тихая, тягучая музыка. За стойкой стоял бармен.
Даша замерла.
Бармен был Ночным. Высокий, невероятно красивый, с идеальной осанкой. Его уши были чуть толще, чем у обычных. Но он мастерски скрывал это, уложив волосы особым образом. Он двигался за стойкой с грацией пантеры, смешивая жидкости в шейкере.
— Марк! — воскликнул Валентин, подходя к стойке. — Старик! Сколько лет!
Бармен поднял голову. Увидел Валентина, и его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке.
— Вал! Черт, ты ли это? — он вышел из-за стойки, и они по-братски обнялись.
— Дарья, познакомься. Марк, мой друг детства. Мы вместе в Лицее учились. Марк, это Дарья.
Марк повернулся к Даше. Его взгляд был внимательным, оценивающим, но не брезгливым.
— Очень приятно, Дарья. Добро пожаловать. Что будете пить? У нас сегодня новый сет на основе дистиллята корня имбиря и черной смородины.
— Мне то же, что и ему, — сказала Даша, садясь на высокий стул.
Марк кивнул и принялся за работу. Даша смотрела на его руки. Ловкие, быстрые, красивые. И она знала правду.
Марк работал нелегально. По закону Ночным запрещено работать в сфере общественного питания и обслуживания, потому что пары алкоголя, даже в микродозах, при постоянном контакте вызывают у них тяжелую интоксикацию. Их легкие и печень не справляются. Они медленно умирают.
Но здесь платили в три раза больше, чем в обычном месте. И Марк, как и десятки других Ночных, устроился по чужим документам. Даша видела таких много. Она видела, как они кашляли кровью прямо за стойкой. Видела, как их кожа приобретала серый, землистый оттенок. И они умирали. Иногда на руках Ночных вызовов. Чаще в одиночестве. В канавах. Куда их, задыхающихся, вытаскивали и бросали умирать. Чтобы не было проблем.
Марк был красив сейчас, но Даша знала: ему осталось работать года три. Максимум четыре. Потом его легкие просто откажут.
Это была не романтика. А медленная, красивая смерть ради денег. И чтобы быть как все. Но умирали каждый сам. Страшно. И без возврата.
— Вот, — Марк поставил перед ней высокий бокал. Жидкость внутри была густой, темно-рубиновой, с веточкой розмарина. И какой-то искрой. — Попробуйте.
Даша сделала глоток. Вкус взорвался на языке. Пряный, терпкий, с легкой кислинкой и глубоким, древесным послевкусием. Это было божественно.
— Вкусно? — спросил Валентин, садясь рядом. Он пил то же самое.
— Да, — тихо ответила Даша. — Очень.
Марк улыбнулся. Но в его улыбке Даша увидела ту же усталость, что и в своих зеркалах.
— Потанцуем? — спросил Валентин, протягивая руку.
Даша посмотрела на его руку. Потом на Марка, который уже вернулся к шейкеру, медленно убивая себя ради красивой жизни. Потом на Валентина.
— Давай, — выдохнула она.
Они вышли на маленький танцпол. Музыка стала чуть громче, ритмичнее. Валентин обнял ее за талию. Его рука лежала на ее спине уверенно, но без давления. Он вел ее легко, почти не касаясь.
Даша закрыла глаза. Запах сандала и бергамота окружал ее. Но под ним, совсем близко, она чувствовала другой запах. Интимный, скрытый, мускусный. Запах Ночного. Запах его хвоста, его перепонок. Его настоящей, скрытой от мира физиологии, аромат. Она знала, что он с ней сделает.
Этот запах сводил ее с ума. Он был живым. Настоящим. Ноги просто отключались. Позвоночник вопил, хотел выгнуться навстречу.
Она открыла глаза. Валентин смотрел на нее. В его взгляде не было академического спокойствия, которое она видела в приемном покое. Там был голод. И нежность. И что-то еще, чего она не могла назвать.
— Поехали ко мне, — шепнул он. И черт возьми, он понимал, что она чувствует.
Даша не ответила. Она просто кивнула. Он знал, еще немного, она отдастся ему прямо здесь при всех. Ночной. Скотина.
Его квартира находилась в элитном ЖК у крепостной стены. Даша помнила ее, только днем. И в кровавых потеках. Лифт бесшумно поднял их на четвертый этаж. Дверь открылась по отпечатку его пальца.
Внутри пахло дорогим деревом, кожей и той самой, скрытой мускусной нотой, которая теперь преследовала Дашу везде. Окна от пола до потолка выходили на подсвеченную крепостную стену. Ночь за окном была сиреневой, густой, почти осязаемой.
Валентин не включил верхний свет. Глянул, и засветились мягкие бра по стенам. Он подошел к мини-бару, налил им по стакану воды. Их воды. Протянул ей.
Даша взяла стакан. Пила медленно. Вода была холодной, с лимоном. И все? А обольщение?!
Они стояли посреди огромной вычурной гостиной. В тишине слышно было только их дыхание.
Валентин поставил стакан. Шагнул к ней. Остановился в шаге.
— Дарья, — четко проговорил он хорошо артикулируя. — Я не знаю, что ты думаешь. Я не знаю, чего ты боишься. Но я здесь. Я никуда не уйду. Находишься ли ты здесь добровольно. Без принуждения. Готова ли ты быть любимой и любить, в физическом плане. Нет ли у тебя особых замечаний. Или ограничений.
Даша смотрела на него. Ее сердце билось где-то в горле. Паранойя шептала: «О, какой пипец. Он хочет тебя использовать. Сломать. Или чего по-хуже. Он из другого мира, ты для него просто хрень какая-то».
Но его глаза говорили другое.
Она медленно подняла руку. Пальцы нащупали резинку медицинской маски, которая закрывала нижнюю часть ее лица. Она носила ее везде. Даже здесь и сейчас.
Валентин замер. Он понял, что она делает. Даша потянула резинку. Маска упала на пол.
Она стояла перед ним. Без защиты. Он ее видел. Часть плоти срослась неровно. Часть не срослась. Дыры. И вывернутая слизистая. Иногда можно было увидеть двигающийся язык. ИИ блеск зубов. Ну вот так. Да. Шрамы от неудачной операции, асимметрия. То, что она прятала от всего мира, теперь лежало между ними. Как откровение. Как его хвост и перепонки.
Она смотрела ему в глаза. Спокойно. Ждала. Что он отшатнется. Как тогда. Она видела, как от нее отпрыгивают множество раз. Что в его взгляде появится брезгливость. И он вспомнит, кто она. Уродливая фельдшерица из скорой. Ночной. И весь этот фольклор. Который существовал о их службе.
Он не отшатнулся. Не сегодня.
Он медленно, очень медленно поднял руку. Коснулся пальцами ее щеки. Его пальцы были горячими.
— Красивая, — прошептал он.
Даша вздрогнула. И внутри нее что-то оборвалось. И ушло вниз, завывая от ужаса.
— Не ври, — хрипло выдохнула она.
— Я не вру, — он шагнул ближе. Его лоб коснулся ее лба. — Ты самая красивая женщина, которую я видел. И хотел.
Даша закрыла глаза. Ее руки сами потянулись к нему. Охватили его шею.
— Тогда докажи, — прошептала она. — Трахнемся и разбежимся. Без слов и завтра.
Валентин замер. На секунду. А потом его руки обняли ее талию.
— Как скажешь, — выдохнул он.
И он поцеловал ее. Сначала в одну бровь. Потом в другую. Не агрессивно и жестко. А так, будто она была сделана из стекла. И Даша поняла, что это самая большая ошибка в ее жизни. Потому что она уже не хотела разбегаться. Потом он опустился ниже. И она просто запала. А его руки уже делали свое дело. Поднимая ее. Удерживая. Ну, да. Чем выше любовь, тем ниже поцелуи.
Глава 9. ДЕМОКРАТИЯ
Мозг отказывался сдаваться. Адреналин, не выветрившийся после смены, требовал выхода. Действия. Крови, пота и жесткости. Она отстранилась. Резко, почти грубо. Схватила его за пуговицы рубашки. Сорвала их. Пуговицы отлетели в темноту, застучали по дорогому паркету. Валентин вздрагивал, но не сопротивлялся.
— Дарья, — выдохнул он, пытаясь поймать ее взгляд. — Давай не будем спешить. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Я хочу…
— Заткнись, — прошипела она. Толкнула его в грудь.
Он упал на широкую кровать. Провалился в мягкие, белоснежные простыни. Даша нависла над ним. В полумраке комнаты, подсвеченной только неоновым сиянием крепостной стены за окном, она выглядела хищником. И была им. Да.
Она рванула на себе футболку. Молния застряла. Она рванула сильнее, ткань треснула по шву. Форма упала на пол. Белья не было. Она не любила носить белье после смен. Кожа должна дышать. Иногда.
Валентин смотрел на нее. Наслаждался. Глаза были широко открыты. В них читался шок, ужас и наслаждение. А ведь она его сделала.
Дашка встала на колени поверх него. Ее увеличенные, неестественно пухлые губы были приоткрыты. Она дышала тяжело, рвано. Ну, сорри, через дырку в щеке тянулась нитка слюны.
— Ты хотел меня? — шептала она, глядя на него сверху вниз. — Ты хотел сказки, принц?
И взяла его. Резко. Без подготовки и смазки.
Валентин вскрикнул. Звук был сдавленным, хриплым. Его руки метнулись к ее бедрам, пытаясь замедлить ее, удержать.
— Даш, больно, — простонал он. — Подожди. Дай мне…
— Терпи, — отрезала она. И начала двигаться.
Жестко. Механически. Каждый ее толчок был ударом по памяти. Она закрывала глаза и видела не его лицо, а другое. Черную, лаковую кровь. И с каждым движением эти картинки стирались, заменяясь жаром, трением, запахом его дорогого сандала. Смешанным с запахом ее собственного пота и его скрытой, мускусной физиологией.
Она хотела причинить ему боль. Намеренно. Хотела стереть с его лица это идеальное, аристократическое спокойствие. Доказать себе, что она может брать. Что она не жертва. Что она живая.
Валентин пытался подстроиться. Пытался перехватить ритм. Его руки скользнули вверх, по ее спине, к шее. Он хотел притянуть ее, поцеловать, замедлить этот безумный темп.
Дашка ударила его по рукам.
— Не трогай, — рявкнула она. — Лежи и смотри.
Он замер. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел. На ее лицо, искаженное гримасой усилия и ярости. На рот, который она так ненавидела. И в его взгляде не было отвращения. Там было только бесконечное, пугающее принятие. И подчинение.
Как же это ее бесило.
Она наклонилась. Впилась зубами ему в плечо. Сильно. До вкуса меди. Валентин застонал, выгибаясь под ней. Его пальцы вцепились в простыни, сминали дорогой шелк. Он не пытался перехватить инициативу. Он позволял ей делать всё, что она захочет. И это его заводило так сильно, что он трясся всем телом.
Дашка двигалась на грани. Она знала свое тело. Знала, как довести себя до пика. При этом не давая ему ни шанса на близость. Она использовала его как инструмент. Как вибратор.
— Дарья, — задыхаясь, прошептал он. — Дарья, посмотри на меня.
— А зачем? — бросила она. Голос был хриплым, ломающимся. Рассмеялась. Коротко, сухо, без радости. — Зачем мне смотреть на тебя? Ты мне нужен только здесь.
Она сжалась вокруг него, заставляя его застонать.
— А в душу я тебя не пущу. Не надейся.
Он закричал первым. Резко, дернувшись всем телом, вжимаясь в нее так сильно, что у нее перехватило дыхание. И застыл, уткнувшись лицом ей в живот.
Даша замерла. Почувствовала, как его мышцы расслабляются, становятся тяжелыми. Адреналин в ее крови начал отходить. Приходили мысли обдумать ситуацию. В целом.
Она медленно отстранилась. Сползла с него. Упала на край кровати. Сидела, свесив ноги, и смотрела в пол. Валентин лежал неподвижно. Потом медленно сел. Притянул ее к себе. Обнял. Медленно провел всей широтой языка по ее спине от ягодиц до шеи. Зарылся лицом ей в волосы.
— Люблю тебя, — прошептал он в ее макушку. Тихо. Уверенно. — Обожаю. Умру за тебя.
Даша вздрогнула. Внутри нее все сжалось в тугой, болезненный комок.
И в этот момент в прихожей щелкнул замок.
Звук был негромким, но в тишине квартиры он прозвучал как выстрел.
Дашка отшатнулась. Валентин поднял голову. Его лицо изменилось. Из расслабленного, влюбленного оно мгновенно превратилось в каменное, испуганное.
— Ма? — крикнул он. Голос сорвался. — Па? Вы же на концерте!
Шаги. Легкие, бесшумные. По коридору шли двое.
В дверной проем спальни вошли родители Валентина.
Они выглядели так, будто только что сошли с обложки журнала о высшем свете. Мать — в длинном, струящемся платье цвета мокрого асфальта. Отец — в безупречном смокинге. Оба высокие, идеально прямые, с той самой аристократической, холодной красотой, которая досталась Валентину. Их уши были чуть толще, чем у обычных, но они носили волосы так, что это выглядело как стиль, а не дефект.
Они остановились в дверях. Смотрели на кровать.
На Валентина, голого. С растрепанными волосами и изодранной грудь. С губами, распухшими почти как у Даки.
И на Дашу. Которая сидела рядом с ним, голая, с истерзанной прической, с ее «утиным», перекореженным браконьером ртом. С чудовищным синяком на шее, который она сама ему велела поставить. И, сука, на полу перед кроватью валялась изодранная медицинская форма, вся в крови и ошметках ткани.
В комнате повисла гробовая тишина. Пахло сексом, дорогим парфюмом. Потом и стыдом.
Мать Валентина очень медленно подняла руку к лицу. Прикрыла рот. В ее глазах не было гнева. Там был чистый, первобытный ужас. И брезгливость.
Отец Валентина смотрел на Дашу. Его взгляд был холодным, как скальпель. Он оценивал ее. Лицо, форму. Ее место в их идеальном, стерильном мире.
Даша не сомневалась. Они считали себя демократами. Жертвовали большие деньги в фонды помощи Ночным. Улыбались камерам. Но увидеть своего умного, талантливого, красивого сынка из хорошей семьи в постели с фельдшером скорой помощи! С обезображенным лицом и из рабочего района — это ломало их картину мира до основания. Им так было не надо.
Даша смотрела на них. Мозг отказывал. Паранойя, усталость и адреналин смешались в один ядовитый коктейль. Защитный механизм сработал на автомате. Цинизм, как броня.
Она медленно, очень медленно натянула на себя простыню. До подбородка. Посмотрела в глаза матери Валентина.
— Э-э, уважаемые, — начала Даки. Голос был ровным, но внутри все дрожало. — Можно, я уже все-таки трусы одену? Или уже крест сниму, что ли?
Мать Валентина издала тихий, сдавленный звук. Похожий на то, как лопаются тонкие стенки бокала. Отец побледнел.
Валентин вскочил.
— Мам, пап, это не то, что вы думаете…Это Даша, та самая. Она нас… Она моя!
— Я понял, что это такое, Валентин, — ледяным тоном перебил отец. Он не смотрел на Дашу. Он смотрел на сына. — Мы же оставили билеты. Тебе и подруге. У меня мигрень. Мы не думали, что ты дома.
— Но я дома! С невестой! — крикнул Валентин.
— Очевидно, нет, — отец развернулся. — Поговорим утром.
Они вышли. Бесшумно. Как призраки. Дверь спальни мягко щелкнула.
Даки сидела на кровати. Простыня сползла. Она смотрела в одну точку.
— Даш, — Валентин схватил ее за плечи. — Прости их. Они в шоке. Они не хотели…
— Пусти, — прошептала она.
— Даша, пожалуйста, давай поговорим. Я объясню им…
— Пусти, Найметов! — взревела она.
Вскочила. Собрала свою порванную форму с пола. Начала натягивать ее на голое тело. Руки дрожали так сильно, что она не могла попасть в рукава.
— Даш, не уходи! — Валентин тоже начал одеваться. Схватил свои брюки. — Куда ты? На улице ночь!
— Отвали! — она пнула его ногой в бедро. Не сильно, но достаточно, чтобы он отшатнулся. — Я сказала, отвали!
Она выбежала из спальни. Промчалась по огромной гостиной. На ходу схватила свои ботинки. Выскочила в прихожую.
Валентин несся за ней. Он был в одних брюках, босиком, в расстегнутой рубашке.
— Дашка, остановись! — кричал он. — Стой! Я люблю тебя! Слышишь? Я люблю!
Она распахнула входную дверь. Выбежала в коридор элитного ЖК. Лифт. Она нажала кнопку. Двери открылись. Она юркнула внутрь.
Валентин влетел в лифт за секунду до того, как двери закрылись.
— Я не отстану, — вопил он. Тяжело дышал. Грудь вздымалась. — Я пойду за тобой. Куда угодно.
Даша смотрела на него. На его босые ноги. И безумные глаза.

