Читать книгу Семнадцать дробь семнадцать (Леон Ланчевски) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Семнадцать дробь семнадцать
Семнадцать дробь семнадцать
Оценить:

5

Полная версия:

Семнадцать дробь семнадцать

Лицо Даки наливалось нездоровым румянцем. Она не могла поднять глаза.

-- В результате, -- продолжила Марго, -- Ты опять носишь банданы, как ковбой в прериях, закрывая лицо. Так этого мало. Еще теперь появились сверху и медицинские маски. Разноцветные. Как куриная жопа.

-- Ба. Ну откуда с только информации о куриных жопах. Ношу и ношу. Мода такая. После ковида. Маски под цвет одежды.

—Ткани изменились. Мимика поплыла. Тебе теперь сложно улыбаться так, чтобы это выглядело естественно. Ты это знаешь. И поэтому прячешься. За маской. За платком. За этим своим Гоги.

Даша резко вскочила. Чай плеснулся на стол, растекся по клеенке, закапал на пол.

— Я не прячусь! — крикнула она. — Я работаю! Не хуже тебя, вытаскиваю людей. И Нелюдей, тоже.

— Ты работаешь ночью, — Марго даже не повысила голос. Она просто смотрела на внучку своими черными, выцветающими глазами. — Потому что ночью людям не до твоего лица. Им важно, чтобы ты остановила кровь. Это удобно. Безопасно. Для них. Но это не жизнь, Дашка. Это выживание. На грани.

Даша уперлась руками в край стола. Наклонилась. Смотрела на ба сверху вниз.

— А что мне делать, ба? А? Кому я нужна? Посмотри на меня! Реально. От меня народ просто шарахается. И Ночные и обычные. Как от прокаженной.

— Я смотрю, — подтвердила Марго. — Я вижу хорошего фельдшера. Который боится собственной тени.

Она отставила чашку. Сложила руки на груди.

— И этот твой Гоги, — продолжила она, меняя тему, но не сбавляя обороты. — Ходит вокруг тебя. Как медведь. Трясется.

Даша фыркнула. Резко, зло.

— Он не трясется. Он спит.

— Людей распугивает, — Марго покачала головой. — Я видела, как он в подъезде стоит. Соседки шарахаются. Дети плачут. Ты с ним выходишь — все в сторону. Толку от него ноль. Нашла себе дружка-пирожка. Пусть дома живет!

— У него дома тесно, — огрызнулась Даша. — Сюзанка не справляется. У нее родня из Грозного приехала. Восьмеро в однушке. Ему негде спать.

— Сюзанка что, одна должна с родней справляться? — Марго ударила ладонью по столу. Чашки звякнули. — Он мужчина! У него жена! У него дети! А он храпит на твоем диване, ест твои черствые бублики и жалуется на жизнь. Это не дружба, Даша. Это паразитизм. И твой. И его. Вы больные, оба. Еще роди от него.

— Он врач, — заорала Даша, внутренне отбрыкиваясь от страшного слова «роди». — Он лучший педиатр на Базе. Ночные дети его обожают. Он спасает жизни, ба. Пачками.

— Я не спорю, что он врач, — Марго смягчилась. Чуть-чуть. Уголки губ дрогнули. — Но он использует тебя. И ты используешь его. Прячешься. А время идет. У него то все в норме. Жена дети, а ты одна -- зараза ты такая. А часики тикают.

Даша отвернулась. Смотрела в окно. Во дворе цвела сирень. Белые, пышные гроздья. Солнце било в стекло, слепило глаза.

— Он мой друг, — упрямо ответила она. — Помогает.

— Он тебя прячет, — возразила Марго. — Пока он спит на твоем диване, к тебе никто не придет. Ни мужчина. Ни женщина. Никто. Ты создала себе идеальную клетку. Сама себя в нее заперла.

Даша молчала. Она знала, что Марго часто права. Никогда ничего от нее не скрывала. Она знает с самого первого дня, как Гоги впервые остался у нее ночевать. Это было удобно. Не нужно было никому ничего объяснять. Не нужно было никого впускать в свою жизнь. Гоги был большим, страшным, надежным. Он занимал пространство, отпугивая чужаков.

— А ты личность, Даш, — тихо напомнила Марго. — Я в тебе это уважаю. Сильная. Умная. Хороший медик. Но личность должна жить. А не только дежурить.

Она встала. Подошла к Даше. Положила руку ей на плечо. Рука была легкой, костлявой. Родной.

— Твой отец, — начала Марго. — Он тоже прятался. Помнишь? Из-за шрама на щеке. Носил бороду. Длинные волосы. А мать вообще ничего не боялась. Она смеялась над ним. Говорила: «Кот, ты у меня красивый, как черт».

Даша сглотнула. Горло сжалось. Она помнила. Запах отца. Дешевый табак, хлоргексидин и пот. Помнила, как мать гладила его по щеке, прямо по шраму, и он закрывал глаза. Так они были близки с друг другом. Всегда вместе. Даже в одном экипаже. Долбаной машины Ночных вызовов.


— Они работали, — продолжила Марго. — Погибли в ДТП. В ночную смену. Статистика. Ты сама это говоришь. «Статистика». А ты что делаешь? Ты из-за этой статистики боишься жить. Боишься, что с любимым что-то случится. И что ты останешься одна. Поэтому и нет, любимых.

— Их просто, нет, — прошептала Даша.

— Нет, — Марго сжала ее плечо. — Ты просто не хочешь, чтобы кто-то был. С тобой. И не важен результат.

Даша резко сбросила ее руку.

— Устала, ба. Я только со смены. Не начинай.

Марго не отступила. Она знала эти уловки.

— Иди, — усмехнулась она. — Отдыхай. Но платок не надевай. На улице тепло.

Даша вышла в коридор.

— Ба, — крикнула она, не оборачиваясь. — Если что… Пиши-звони. Приду.

— Вали-вали, — отозвалась Марго из кухни. — Без сопливых.


Даша захлопнула дверь. Спустилась по скрипучей лестнице. Вышла на улицу.


Солнце стояло высоко. Было жарко. Асфальт плавился. Воздух был густым, сладким от сирени. Даша шла по тенистой стороне улицы. Она не надевала платок. Лицо было открыто. Ветер обдувал губы. Они были сухими. Ткани тянулись, непривычно напрягались. Каждый раз, когда она пыталась сжать зубы, она чувствовала этот чужой, искусственный объем.


Она думала о Гоги. О том, как он сегодня сидел на ее кухне, пил чай и жаловался на тётю из Грозного. Думала о том, как он засыпал на ее диване, огромный, неуклюжий, доверчивый.


«Дружок-пирожок», — усмехнулась она про себя.


Но усмешка получилась кривой. И губы мешали.


Она дошла до своей пятиэтажки. Поднялась на третий этаж. Открыла дверь. В квартире было душно. Она открыла окно. Впустила сирень.


Разделась. Упала на кровать. Закрыла лицо рукой.


Но не уснула. Лежала, смотрела в потолок. Думала о том, что бабушка права. И о том, что изменить это она не сможет. Не сейчас.


Где-то в глубине сознания, под слоем усталости, пульсировала мысль о Митяе и Семе. О биксе 17/17. О курьере, который не доехал. О родителях, которые тоже не доехали.


Но это было далеко. А здесь, в этой комнате, было тихо. И пахло пылью и старым деревом.


Даша закрыла глаза. И наконец уснула.


Глава 6. ВАЛЕНТИН И БАЗА


БНВ превратилась в мясорубку.

В двенадцать ночи на трассе под Вязьмой перевернулся рейсовый автобус. Внутри ехала бригада Ночных строителей и встречавших их родственников. Возвращались с вахты. Сорок человек. Сорок человек с особенностями, перемолотых железом и инерцией.

В приемном покое Базы стоял невообразимый хаос. Воздух был густым, вязким. Пахло медью, рвотой, потом и сладковатой, тошнотворной вонью разрывающихся тканей Ночных. Их кровь была темной, почти черной. Она плохо сворачивалась на воздухе, оставляя на полу и стенах липкие, блестящие кляксы.

Даша работала на автомате. Двенадцатый час смены. Руки в перчатках были по локоть в чужой крови. Маска сползла на шею, волосы прилипли к лицу. Она стояла над носилками, где лежал мужчина почти без нижней половины тела. Жгут на бедре уже не помогал. Сосуды Ночных при такой травме просто лопались, как гнилые шланги.

— Даки, коагулянт! — орал Гоги из другого конца зала. Он держал на руках ребенка. Гоги орал на родителей, которые бились в истерике, пытаясь прорваться к сыну. Огромный кавказец просто отшвырнул их плечом, как котят. — Даки, я не могу остановить! Дай мне чертов коагулянт!

— Вась-Вась, где склад?! — рявкнула Даша в ответ, не отрываясь от своего пациента.

Василий Васильевич носился между каталками. Его белоснежный халат давно стал бурым. Лицо серое, глаза бегали.

— Склад закрыт на учет! Ключи у завхоза, он домой уехал! — кричал в ответ. В его голосе прорывались настоящие, животные нотки паники. — Ломайте дверь!

Гоги получил свой коагулянт.

Даша ругнулась. Схватилась за дефибриллятор. Пациент под ней дернулся в последний раз и затих. Сердце Ночного не выдержало кровопотери. Оно просто остановилось. И все.

Самое странное, что они почти справлялись своей маленькой странной командой. Привезли помощь. Кучу испуганных практикантов, студентов 2-3 курса. Ага, вот сразу уже двоих и вынесли. На воздух.

Ну вот. А это уже тяжелая артиллерия. Приехали спецы. Из военного отделения. Теперь все пойдет как по маслу.

Даша выпрямилась. Сняла перчатки. Бросила их в ведро. Руки дрожали. Адреналин зашкаливал, превращаясь в яд. Она ненавидела такие ночи. Когда статистика превращалась в фарш.

И в этот момент открылась входная дверь.

В приемный покой красиво вплыл Найметов. Сын. Валентин. У которого друг – бесхвостый Кира.

Мать твою.

Он выглядел так, будто сошел со страниц журнала о жизни парижской богемы. Темно-синий кашемировый пиджак, идеально выглаженная белая рубашка без галстука, расстегнутая на одну пуговицу. Дорогая, матовая обувь. Волосы уложены с той легкой, нарочитой небрежностью, которая стоит у стилистов баснословных денег. От него пахло сандалом, бергамотом и чем-то еще. Холодным, чистым, как горный воздух. А вот когда он в своей ванной обсирался, выглядел немного по-другому!

Сейчас он держал в руках букет. Сука!

Это были не розы. Даша не разбиралась в цветах. В принципе. Но даже она поняла, что это что-то запредельное. Черные, бархатные орхидеи с лепестками, похожими на крылья ночных бабочек. Они пахли пряно, тяжело, совершенно неуместно в этом зале, где одновременно подыхали несколько человек. Такой букет стоил как подержанная иномарка.

Валентин шел сквозь хаос. Он перешагивал через лужи черной крови. Не морщился от запаха рвоты. Не шарахался от пьяных, орущих родственников. Он смотрел только на Дашу.

Гоги, который только что вколол ребенку последнюю дозу адреналина, замер. Он смотрел на этого франта с цветами, и его огромная челюсть отвисла еще сильнее. В его глазах Даки видела только одно желание. Убивать.


Валентин подошел к Даше. Остановился в шаге. Посмотрел на ее лицо, испачканные кровью руки, на сползшую маску. В его глазах не было брезгливости. Только спокойное, почти академическое внимание. Как будто он рассматривал редкий экспонат в музее.

— Дарья, — воскликнул он. Голос аристократический, с легкой хрипотцой. Интеллигентный. Сорбонна в чистом виде. — Я искал вас.

Даша глянула на него. Мозг отказывался обрабатывать эту картинку. Снаружи — ад. Внутри — этот принц-идиот с орхидеями.


— В прошлый раз был неправ, — продолжил Валентин, игнорируя стон раненого за спиной. — Был в шоке. Вел себя ужасно. Плакал, как мальчишка. Прошу вас, простите меня. Я не привык к такому.

Он сделал шаг ближе. Протянул букет красивым жестом.

— Хотел пригласить вас поужинать. Не здесь. В нормальном месте. Поговорить. Вот узнал, где вы работаете. Думаю, это будет романтично.

Даша смотрела на цветы. Потом на его идеально чистые манжеты. И на свои руки, где под ногтями запеклась чужая плоть.

Ухаживание. Он думал, что она — та самая девушка из его мира, просто попавшая в непростые обстоятельства. Он реально рассчитывал, что может спасти ее, пригласив в ресторан. Этот долбанный ушлепок с хвостом и перепонками, который рыдал на ее глазах в окровавленной ванной.

У Даши внутри что-то щелкнуло.

Это был не гнев. Просто милый разрыв аорты. Двенадцать часов ада. Вонь. Усталость, выжигающая нервную систему дотла. И вот этот мальчик с запахом сандала, который пришел сюда, в ее мясорубку. С цветами. Чтобы «поговорить». И быть благодарным, разумеется.

Она смяла букет.

Шагнула вперед. Схватила за лацканы его дорогого кашемирового пиджака. Ткань была мягкой, приятной. Валентин вздрогнул. Он не ожидал. Надеялся на улыбку. Или отказ. Но точно не думал об этом.

Даки была ниже его на голову. Но в крови сейчас было столько адреналина и ярости, что она легко дернула его на себя. Ее нижняя часть лица, покрытая несанкционированными отверстиями и перекореженной слизистой, исказилась в подобии улыбки.

— Поговорить? — прохрипела она. Булькающим, ломающимся голосом. — Ты хочешь поговорить? Тварюга!

Валентин замер. Его глаза расширились. Он смотрел на ее РОТ. На губы, не закрывающие ротовую полость, сквозь которые текла слюна и виднелись небо и зубы. В ее глаза. Где стояла чистая, первобытная ярость.

— Да, — выдохнул он и заморгал. — Пожалуйста.

— Идем, — прошипела Дашка. И поволокла его за собой. Вообще не обращая внимания на его реакцию.

Она не отпустила его пиджак пока тащила к закрытой двери подсобки. И он покорно несся за ней. Спотыкался, пытаясь сохранить равновесие. Букет орхидей нелепо колыхался в его руке.

Они проскакали как два сумасшедших призрака мимо ресепшен. Ольга Орлова подняла глаза от монитора, посмотрела на эту пару — окровавленную фельдшера и аристократа с цветами — и медленно, очень медленно сняла наушники.

Даша толкнула плечом дверь подсобки. Это была узкая, темная каморка, забитая до потолка коробками с медицинским оборудованием, биксами и рулонами бинтов. Пахло антисептиком, картоном и йодом.

Она втащила его внутрь. Захлопнула дверь. Щелкнул замок.

В темноте подсобки было тесно. Валентин упирался спиной в стеллаж. Коробки за его спиной опасно зашатались.

— Дарья, — начал он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Что вы...

Даша не дала ему договорить.

Она ударила его в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы сбить дыхание. Букет орхидей выпал из его рук и рухнул на пол. Она встала между его ног. Прижалась всем телом. Почувствовала, как он напрягся. Его мышцы, привыкшие к контролю и дистанции, окаменели от шока.

— Ты хочешь поговорить? — прошептала она ему в губы. От нее пахло потом, хлоркой и кровью. От него — сандалом и страхом. — Давай поговорим. Рот открой.

Она бросилась его. Прямо овладела им. Это не был поцелуй. Акт проникновения. Жесткий, требовательный, агрессивный. Она схватила его лицо обеими руками, сжала челюсти, заставляя открыть рот.

Валентин задохнулся. Он был шокирован. Привыкший всегда и везде вести, задавать тон, он вдруг оказался в положении, где от него ничего не зависело. Это сломило его, заставило расслабиться. Принять. Вот это его и спасло. Частично.

Его руки метнулись вверх, но не отстранили. Они замерли в воздухе. А потом медленно опустились на ее талию.

Она рвала его одежду. Вообще не допуская сомнений. Он что-то вякнул, за что получил такого тычка в бок, что поддался. И его тело, сначала жесткое, стало мягким, податливым. Она рванула его рубашку. Пуговицы отлетели в темноту, зашуршали по полу. Его кожа была горячей, гладкой, пахнущей мылом. И он еще ойкал. Он – ойкал! Скотина!


Она толкнула его глубже в стеллажи. Коробки грохнулись на пол. Ей было плевать. Просто нужно было стереть из памяти перекошенные лица. Смыть с рук чужую кровь. Почувствовать, что она живая. Что она может брать, а не только отдавать. И что она справится. Еж твою медь.

Валентин тихо застонал. Звук был сдавленным, почти болезненным. Его пальцы впились в ее бока, смяли ткань медицинской формы. Он не пытался перехватить инициативу. Он позволял ей делать всё. И это его заводило так сильно, что он трясся всем телом.

Дашка буквально сорвала с него ремень. Металл звякнул в тишине подсобки. Сдернула с него брюки. Он застонал. Тогда она взяла и укусила его в плечо. До крови. Его дыхание стало рваным, горячим, обжигающим ее щеку. И она взяла его. Резко, без подготовки и нежности. Знала куда и как. И еще сжала. Очень сильно. И начала двигаться.

Валентин запрокинул голову. Ударился затылком о полку. Но не отстранился. Его руки скользнули вниз, сжали ее бедра, удерживая на месте. Он был сильным, но сейчас вся его сила уходила на то, чтобы не сломать ее, не раздавить. И не позволить ей разорвать его на части. Он кусал губы, и все равно кричал.

Даша двигалась быстро, жестко. Каждый толчок был ударом по ее собственному стрессу. Она закрывала глаза и видела не его лицо, а дорогу под Вязьмой. Разбитое железо. Черную кровь. И с каждым движением эти картинки стирались, заменяясь жаром, трением. Запахом его чертова сандала, смешанным с запахом йода. Никогда до этого, она не причиняла своим партнерам столько боли. И не проявляла столько агрессии и исступления.

Не могла сказать, за что она его так ненавидела в тот момент. И хотела от него только жесткости и агрессии. Валентин дышал ей в шею. Дыхание было горячим, влажным. Он тихо, почти беззвучно выдыхал ее позывной. «Даки... Даки...» Это звучало как молитва. Признание поражения. Полная капитуляция.

Он был первым. Резко, дернувшись всем телом, вжимаясь в нее так сильно, что у нее перехватило дыхание. Застыл, уткнувшись лицом ей в плечо. Подумала, и глубоко вонзила в его плечо свои зубы. Они выдержали. Плечо непонятно. Его сердце билось где-то близко, как пойманная птица. Ноги у него тряслись.

Даша опомнилась. Почувствовала, как его мышцы расслабляются, становятся тяжелыми. Адреналин в ее крови начал отходить, оставляя после себя пустоту и холод.

Она медленно отстранилась.

В темноте подсобки было тихо. Только их тяжелое, сбивчивое дыхание. И запах. Смесь дорогого парфюма, пота, крови и пыли. И секса. Черт возьми.


Глава 7. ВИЗИТКА


Даша шагнула назад. Поправила форму. Ну, трусов теперь не было в принципе. Надо тихо утилизировать. Запахнула полы халата, пуговиц не хватало. Вытерла рот тыльной стороной ладони.

Валентин стоял, прислонившись к стеллажу. Рубашка была разорвана, волосы растрепаны, губы припухли и блестели в полумраке. Он смотрел на нее. В его глазах больше не было академического спокойствия. Там был ужас и благоговение. Он одновременно был ошарашен тем, что произошло. И еще не понимал, что с этим делать.

Даша подошла к двери. Щелкнула замком. Открыла. Свет из коридора ударил им в глаза.

— Вали, — сказала она равнодушно и холодно. Как диспетчер. — И не приходи сюда больше. Нахрен пошел. Чистюля. Чтоб я тебя больше не видела. Если только хвост себе не отрежешь.


Валентин хрипло выдохнул. Медленно нагнулся. Попытался, привести в порядок брюки. Потом поднял с пола помятые черные орхидеи. Положил их на ближайшую коробку с физраствором.

— Я найду вас, — тихо произнес он. — Поговорим. Не здесь.

— Найди, — ухмыльнулась Дашка. — Если сможешь. Ну и выживешь. После.

Вышла в коридор. Захлопнула дверь подсобки перед его носом.

В приемном покое царил разгром, но было почти тихо. Всех уже развезли по городским отделениям. Гоги копался в контейнере, принимал что-то у курьера. Вась-Вась бегал с бумагами. Ольга смотрела в монитор.

Гоги поднял глаза. Глянул на Дашу. На следы чужих зубов на ее шее, которые не успела прикрыть. Потом посмотрел на закрытую дверь подсобки, из-за которой доносился тихий, сдавленный кашель Валентина.

Гоги медленно, очень медленно поднял одну бровь.

— Ну? — рыкнул он басом.

Даша подошла к носилкам.

— Ничего, — фыркнула она. — И что тут у нас?

Руки дрожали. Мелкая, противная дрожь, которая шла из самого нутра. Адреналин от схватки в подсобке еще не выветрился, но уже начал скисать, превращаясь в тошноту.

Она заставила руки не трястись. Сжала челюсти так, что заныли зубы. Но запах никуда не делся. Сандал. Бергамот. Холодная, дорогая свежесть. Он въелся в ее кожу, волосы, поры. Он перебивал запах хлорки и йода. Даша теперь ненавидела этот запах. Он напоминал ей о том, что она только что сделала. Сломала этого идеального, отполированного мальчика. Захотела и сломала. Потому что могла.

Он пришел сюда рыцарем. Спасти ее из этого ада, увезти в ресторан, накормить устрицами, выслушать о ее тяжелой судьбе и почувствовать себя благородным спасителем. Был готов к слезам и благодарности.

Она взяла и показала ему, кто здесь на самом деле хозяин. И он, к своему ужасу и восторгу, понял, что ему это нравится. Ему нравилось быть слабым, с ней. Не важно, что произошло и как. Его мир, выстроенный из правил, этикета и Сорбонны, разбился вдребезги о ее окровавленный халат.

В подсобке он собрал с пола черные орхидеи. Лепестки были помяты, один стебель сломан. Он аккуратно сложил их. И вышел.

В приемном покое стало значительно тише. В зале остались только тяжелые, подключенные к аппаратам, да дежурные бригады.

Он подошел к стойке Ольги Орловой. Та подняла на него глаза. Посмотрела на его тщательно запахнутый пиджак и припухшие губы. Где-то очень глубоко внутри она улыбнулась. Но внешне ее лицо осталось каменным.

— Тут забыли, — тихо сообщил Валентин. Положил букет на стойку. — И это.

Он достал из внутреннего кармана пиджака визитку. Тяжелую, плотную, из матовой бумаги с тиснением. Положил ее поверх орхидей.

— Для Даки. Для Двадцать четвертой.

Ольга посмотрела на визитку. Потом на него.

— Слышь, придурок. Она не любит орхидеи, — сухо сообщила она. — Говорит, пахнут моргом.

— Спасибо, я учту, — осторожно улыбнулся Валентин. Развернулся и пошел к выходу. На цыпочках.

Ольга смотрела ему вслед, качала головой. Потом взяла визитку. Потрогала тиснение. Убрала ее в ящик стола. Орхидеи оставила лежать. Везет этой дуре косорылой! Такой мужик.


В семь утра Даша стояла у раковины в санитарной комнате. Смывала кровь. Вода в раковине была розовой. Она терла руки щеткой до красноты и микротрещин. Кожа горела.

Вошел Гоги. Сразу занял собой половину помещения. Молча встал у соседней раковины. Включил воду.

Они мыли руки в тишине. Только шум воды и скрип щетки.

— Ты его съела, — наконец возмущенно сообщил Гоги. Басом. — С нами, мужчинами, так нельзя. Он вроде не говно.

Даша не обернулась. Негодующе проскрипела.

— Сняла стресс. Отвали. Я тоже человек.

— Это не стресс, Даки. Это беда.

Гоги выключил воду. Вытер руки бумажным полотенцем. Повернулся к ней. Его огромная, изуродованная челюсть была напряжена. Глаза темные, серьезные.

— Ты используешь его как обезболивающее, — продолжил он. — Как наркоту. У тебя была тяжелая смена. Тебе нужно было почувствовать себя живой. И ты взяла первого, кто подвернулся. Только он не первый попавшийся. Он из другого мира.

— Гоги, заткнись! Я знаю, из какого он мира, — огрызнулась Даша. Бросила щетку в раковину. — Он пахнет деньгами и проблемами. Я все поняла.

— Нет, не поняла, — Гоги шагнул к ней. Он был огромным, но сейчас в нем не было угрозы. Только тревога. — Ты думаешь, ты его использовала. А он теперь думает, что ты его выбрала. Мужики его склада, Даки, они не понимают слова «нет», если оно сказано с таким лицом. Он теперь за тобой пойдет. Как собака.

— Пусть идет, — Даша вытерла руки. — Я его спущу с поводка.

— Он не с того двора, Даки, — тихо напомнил Гоги. — У него свои правила. У тебя свои. Вы друг друга порвете.

Даша посмотрела на него. Устало. До самой глубины души.

— Гоги, — проскулила она. — У меня сегодня умерло трое. Один ребенок. Я не могу сейчас думать о правилах. Я просто хотела, чтобы кто-то был рядом. Живой. Не труп. Прости.

Гоги вздохнул. Тяжело, как меха камина. Он подошел к ней. Обнял своей огромной рукой. Прижал к себе. Даша уткнулась лицом ему в грудь. Пахло потом, табаком и дешевым стиральным порошком. Родной запах.

— Ладно, — пробасил он. — Ладно, зайка. Иди домой. Спи.


Даша вышла из Базы в половине восьмого.

Белая ночь окончательно стерла тьму. Солнце стояло низко, но светило ярко, било в глаза. Асфальт на парковке уже начал плавиться. Сирень у крепостной стены пахла так сильно, что перехватывало дыхание.

Она шла к своей машине. Ноги были ватными. Тело ныло. Между ног было липко и неприятно. Она чувствовала себя выжатой, как тряпка. Открыла дверцу машины. Села. Закрыла глаза.

В кармане формы что-то лежало. Тяжелое. Плотное. Даша полезла в карман. Достала визитку.

Тяжелая, матовая бумага. Золотое тиснение. Валентин Найметов. Аспирант. Кафедра международных отношений. И контакты. Визитка пахла сандалом.

Даша посмотрела на нее. Усмехнулась. Криво. Рот не слушался.

Она открыла дверцу. Вышла. Подошла к урне у входа в Базу. Бросила визитку внутрь. Посмотрела, как она спланировала на дно, к окуркам и фантикам.

Развернулась. Пошла к машине. Сделала три шага. Остановилась. Закрыла глаза. Выругалась про себя. Развернулась. Вернулась к урне. Заглянула внутрь. Визитка лежала там. Сверху. Она достала ее. Отряхнула от пепла. Вытерла пальцем. Положила в карман.

Села в машину. Завела двигатель. Поехала домой.

Знала, что это ошибка. Гоги прав. Беда. Но она также знала, что запах сандала теперь будет преследовать ее везде. И что в следующий раз, когда он придет, она не захлопнет перед ним дверь.

Солнце било в лобовое стекло. Даша ехала по пустому утреннему Смоленску.

И ей было не все равно, что будет завтра.

bannerbanner