Не первая любовь

– Илона Георгиевна? – Директор отрывается от компьютера и одобрительно кивает мне. – Проходите. Что‑то случилось?

– Нет‑нет, – успокаиваю нервы Устюгова. А то прямо физически чувствую, как у него боевая стойка на проблемы уже принимается. – Я по личному.

– Что‑то случилось? – слегка расслабляется Устюгов, но всё равно подозрителен на максимум. Ну, пожалуй, и правильно.

– Мне с понедельника нужен отпуск за свой счёт на месяц. – Вываливаю как есть.

Дмитрий Егорович вопросительно поднимает бровь, так что она начинает возвышаться над его стильными очками. Пояснений требует. Вздыхаю:

– У дочери крайне важная плановая операция.

– Так… – задумчиво тянет Устюгов, впиваясь в меня взглядом и постукивая ручкой по столу. Понимаю, что ждёт каких‑то пояснений, но не готова я перед ним душу выворачивать. А в общем по ситуации он в курсе – разговаривали в самом начале работы. – А почему «за свой счёт»? Насколько я помню, в конце декабря у вас стоят плановые две недели, которые летом не догуляли? Давайте‑ка их сдвинем, докинем ещё две со следующего года. У вас там должно выходить же?

– Ну да, но как‑то неудобно… – неуверенно тяну.

– Не узнаю вас, Илона Георгиевна. Такая нерешительность не в вашем характере.

Сама себя не узнаю: обычно ради дочери я откидываю все эти бабские ужимки. Дмитрий Егорович быстро набирает по телефону бухгалтерию и ругается с ними за оформление мне отпуска с понедельника – планового, на месяц, со всеми выплатами.

– Неудобно, Илона Георгиевна, в больницу ложиться с ребёнком без денег, а напрячь нашу бухгалтерию – святое дело, – довольно говорит, закончив трепать нервы нашему бухгалтеру. Я давно заметила, что он по жизни мужик неконфликтный и понимающий, но вот доставать нашего счетовода ему прямо в удовольствие.

– А почему вы так нашу бухгалтерию не любите? – выдаю вслух.

– Мщу, – улыбается так подкупающе, будто кот, сметаны обожравшийся. – У них, похоже, был свой человек на это место, но министр образования области подсуетился и выдернул меня. Когда пришёл, они решили, что я – лошара недалёкий, и попытались красиво подставить по документам.

М‑да, сокрушённо качаю головой: уж кем‑кем, а лошарой Устюгов точно не был. На финансовых документах у нас в школе с его приходом можно было ставить печати небесной канцелярии – так всё было гладко и чисто. Он дрючил бухгалтерию до последней запятой, не подписывал ничего без трёхкратной проверки, заставлял просматривать по пять раз всё, где была хоть копейка денег. В условиях надвигающегося капремонта это были прекрасные качества для директора.

– Так, но мы отвлеклись. Сейчас пишите заявление на очередной отпуск, – даёт мне чистый лист и ручку, карандашом пишет даты, – потом идёте в профсоюз за матпомощью. Я сам прикину, что можно решить по текущему месяцу с финансами для вас.

– Спасибо! – киваю и быстро строчу стандартный текст заявления.

– На и. о. кого? Тамару Ивановну? – переходит сразу на текучку. Да, мой уход в отпуск на месяц в декабре – это та ещё логистическая задачка для школы.

– Если не хотите нагружать Светлану Анатольевну, то да, – обычно мы с коллегами замещаем друг друга, но последнее время зам по начальной школе ведёт себя крайне странно.

– Не хочу, – качает головой. – Там из самого глобального и сложного сейчас – итоговое сочинение. Я всё равно знаю, что вы с Том… Тамарой всё перепроверяете, технологию знает. Пусть поработает, да и ей лишняя копеечка. Если где‑то она не может, потому что учитель русского, – подстрахуем.

– Хорошо. Я бы, кстати, хотела по возможности удалённо вести занятия в 10‑м и 11‑м, в профильных группах. Ребята давно в курсе такой возможности. С 11‑м в прошлом году уже так делали. Правда, на две недели, но всё же. – Не могу бросить на произвол судьбы математические группы. Мы с ними столько пашем! Даже если Устюгов не разрешит, всё равно буду вести часы – просто вечером, чтобы ребятам было удобно после школы.

– Так, ну основные часы пусть в замену становятся, а вот дополнительные – вполне, – сразу понимает, о чём речь, директор. – Вы же про это?

– Да, спасибо! – искренне благодарю. Столько сил в этих детей вложено, что терять не хочется абсолютно.

– Так, из планового на этой неделе как раз успеем Малый педсовет провести, – Устюгов перепроверяет свой календарь, тянется на другой край стола за бутылкой минералки. – И ещё… На пятницу тогда летучку соберём, объявите всё неотложное.

– Я в любом случае на связи. Центр хоть и за городом, но я на машине. Кроме недели операции, я смогу даже подъехать, если что.

– А вот этого не надо, – жёстко обрубает, а я удивлённо вскидываю на него глаза. – Занимайтесь ребёнком. Мы ваш функционал раскидаем, а вот работу мамы за вас никто не сделает.

Глава 9

Зависаю. Вот это сейчас были слова «не мальчика, но мужа». Не знаю, отчего там мокнут трусики у девочек в двадцать лет, а мои – вот сейчас. От этого строгого взгляда мужика, который знает себе цену и силу своего слова. Давненько мне никто не говорил, чтобы побыла просто мамой.

Окидываю Устюгова внимательным взглядом и понимаю, что он вполне симпатичен: аккуратно выбритый фактурный череп, лёгкая щетина подчёркивает волевой подбородок, стильные очки прячут карие глаза, модный костюм не скрывает спортивную фигуру, черты лица скорее изящные, чем грубые. Абсолютно не мой типаж, несмотря на интеллигентность, которая так и сквозит в его облике. При этом сейчас, глядя на него, я понимаю, что чисто мужские качества и качества руководителя меня привлекают физиологически.

Сколько у меня там не было нормального секса, что увидела привлекательность в собственном начальстве? Год? Два? Не помню даже.

Момент моей слабости прерывается противным «пш‑ш‑ш» и тихим вскриком директора.

– Дьявол! – ругается он, стряхивая с себя и документов остатки воды. Минералка оказалась газированной и знатно залила ему рубашку и пиджак.

Суечусь, убирая документы и подхватывая бумажными салфетками потоп. В этот момент раздаётся короткий стук, и в дверях мелькает голова секретаря:

– ДмитрийГорыч, там с охраны написали – к вам ломится Юрьева опять, – на одном дыхании выдаёт она, абсолютно бесстрастно наблюдая наш бардак. Не дожидаясь ответа, закрывает дверь и через секунду возвращается с рулоном бумажных полотенец.

– Принесла нелёгкая, – бухтит директор. – Так, не пускать пока! Скажите, что у меня важное совещание по удалёнке с замом. Илона Григорьевна, сейчас будем бурно обсуждать с вами дела.

Секретарь сбегает, чтобы своим немалым бюстом спасать начальство, а мы продолжаем уборку.

– Прошу прощения, – параллельно предупреждает меня Устюгов, – но мне придётся переодеться при вас. Это крайне скандальная дамочка, и я не могу показаться в таком виде.

Он выразительно оглядывает свою почти прозрачную белую рубашку, под которой угадывается роскошная фигура. А я зависаю на секунду. Красиво… Давненько я не видела таких мужских тел. Муж мой не был спортивным – пузцом пивным, конечно, не обзавёлся, но всё равно был рыхловат. Своих любовников после я вообще мало рассматривала. Их и было немного, и отношения все были… скоротечными. Но такую картинку я бы запомнила.

– Ничего страшного, – сглатываю густую слюну. Кажется, я начала понимать барышень, вздыхающих по Дмитрию Егоровичу.

К счастью, ущерб документам был нанесён незначительный – пострадали личные записи, которые Устюгов без проблем восстановит.

– Что у нас, кстати, по ученикам? К чему готовиться завтра? – спрашивает директор, уходя в дальний конец кабинета и открывая платяной шкаф. С моего ракурса видна только его спина.

– Завтра без сюрпризов. В основном прогульщики. – С трудом заставляю себя говорить, наблюдаю, как Дмитрий Егорович снимает пиджак, расстёгивает рукава и стягивает рубашку, являя мне красоту.

– А если не завтра? – Смотрит на меня через плечо и снимает рубашку. Давлюсь слюной и слегка откашливаюсь. Расквадрат твою гипотенузу! Как же хороша его спина! Для меня мужская спина – это воплощение его силы. Эта спина справляется на соточку по десятибалльной шкале. Мощные мышцы перекатываются при каждом движении. Прямая осанка источает уверенность, ту самую, от которой у меня водопад ниже оси «х». Да у него талия тут круче, чем у меня!

– Новенький. Вадим Покр… Петровский. – Фокусироваться на работе получается просто отвратительно, ещё бы, когда тут Аполлоны от школы разгуливают.

– Странно, просил Татьяну Михалну держать в курсе его ситуации. – Накидывает новую рубашку одним жестом и в задумчивости оборачивается ко мне, застёгивая пуговицы и внимательно слушая. А мои мысли плывут куда угодно, только не к ученикам.

Это противозаконно – мужику почти в сорок иметь такую фигуру. Сколько там должно быть кубиков? Восемь? Ну вот четыре у него точно есть. Поджарый, подтянутый, фактурный. Мммм, как же хочется пройтись ноготками по его плечам. Жаль, он лысый. Где волосы, чтобы зарываться в них пальчиками? Где роскошная шевелюра? Был бы не мужик – мечта.

Вот тут мужицкие шутки прямо к месту: мешок на голову и погнали. Насколько мне не заходит его лицо, настолько я расплылась от его тела. Это же не мужик, а просто афродизиак ходячий. Я так не возбуждалась даже от порнушки, которую иногда позволяла себе в компании с верным вибрирующим Хулио. Ой, чувствую, сегодня моя Палочка-выдрючалочка поработает на славу. Никакая фантазия не сравнится с картинкой, что сейчас у меня перед глазами.

– Вы нашли к кому в класс определять эту ходячую головную боль, – несмотря на похотливые мысли, говорю я вполне уверенно. По крайней мере, надеюсь на это.

– А что не так? – Выразительная бровь ехидно взлетает над очками, а на губах блуждает ехидная улыбка. Почему‑то мне кажется, что этот соблазнительный засранец понял, что со мной происходит, хотя я и стараюсь не выдавать себя. Атмосфера становится густой.

– Татьяна Михайловна считает Вадима вашим протеже, а значит – блатным. И придёт к вам, когда он спалит тут полшколы, – собираю себя в кучу, трансформируя возбуждение в профессиональный огонь. При этом, как загипнотизированная, слежу за длинными и ловкими пальцами, которые, будто дразнясь, неспешно застёгивают рубашку – одну за одной. А можно в обратном порядке?

– Всё настолько плохо? – Сколько участия в этом тоне! И я вдруг замечаю, что голос у него тоже… такой мужской. Этот голос мог бы продавать что угодно: от заряженной воды до билетов в рай. Низкий, уверенный, с такой вкрадчивой интонацией, будто он знает всё‑всё, что творится со мной. С трудом отрываю взгляд от его пальцев, смотрю в глаза – а там бесенята пляшут.

– Вадим озлобленный, агрессивный, сильный, наглый и безбашенный, – передаю все эпитеты, которые на днях использовала Тома, а сама думаю о другом.

– Понял. Разберёмся, – удерживая наш зрительный контакт, он на ощупь находит новый пиджак и одним движением накидывает на плечи. Этим движением сворачивает всю нашу странную прелюдию с рейтингом строго 18+. Мы оба моргаем и возвращаемся в привычные амплуа завуча и директора. О произошедшем напоминает лишь тянущее ощущение внизу живота. Так бывает, когда секс был, а вот решение твоей задачки партнёр не нашёл. Тяжело вздыхаю.

– Пошла я, – глотаю «от греха подальше». – Там посетительница, небось, извилась вся.

– Хорошо, – кивает, обходя меня по широкой дуге и усаживаясь за стол.

Открываю дверь в приёмную – и оттуда на меня мчится разъярённая фурия в шубе из последней коллекции. Как только не сварилась в ней – в школе топят, как на экваторе. Аккуратно ухожу в сторону, давая возможность этой дамочке влететь в кабинет. Уже делаю шаг, чтобы покинуть кабинет, но застываю, услышав вопли:

– Я требую зачислить моего сына в вашу математическую группу! – Визг её напоминает порванную струну виолончели. – Мой сын обожает математику и должен учиться у вас!

Разворачиваюсь и под насмешливым взглядом Устюгова возвращаюсь в кабинет.

– Где‑где должен учиться ваш сын? – Яд из моего голоса можно сцеживать на припарки.

Глава 10

Илона

– Мой сын должен учиться на математика! – визгливый голос женщины, казалось, вскрывал черепную коробку.

Несмотря на откровенный неадекват со стороны родительницы, я сохраняю спокойствие. Это единственный способ выжить в качестве завуча. А я уж без малого шестой год занимаю эту должность. Поэтому спокойно присаживаюсь на стул для посетителей, представляюсь и объясняю, что веду алгебру, геометрию и теорию вероятностей как раз в профильной группе, заодно курирую подготовительные курсы и отбор.

– Если вы уверены, что ваш сын должен учиться у нас, почему не пришли на вступительный экзамен? – уточняю в конце, добавляя в голос ка-а-апельку сочувствия. Тревожные мамы очень любят, когда им сопереживают. По себе знаю.

– Понимаете, – начинает Юрьева, – я в августе уехала на ежегодный ретрит. Мой духовный наставник всегда рекомендует проходить обновление именно осенью. Мы, как природа, сбрасываем с себя всю негативную энергию и с первым снегом черпаем новую. Так вот, пока я медитировала на Шри‑Ланке, Ратенькой занимался его биологический отец. Этот безмозглый чурбан не смог решить вопрос с зачислением сына к вам. Я как приехала, как узнала, так к вам и рванула сюда. Но Дмитрий Егорович вечно занят. Пришлось звонить в управление.

Тут до меня доходит, что эта мамочка, которая так и не представилась, успела уже вынести весь мозг директору. Устюгов, бросив на меня понимающий взгляд, пишет на листочке, чтобы видела только я: «Крупская». Ага, ясненько.

– Надежда Константиновна, – обращаюсь к дамочке, – к сожалению, набор действительно закрыт. Ребята отучились целый триместр. Сегодня уже контрольные по пройденному материалу пишут.

– Вы не понимаете! – она вновь переходит на ультразвук. – Мой Ратенька обожает математику. Он должен учиться здесь. Давайте решим этот вопрос. Ведь его можно решить?

Играет своими бровями, намекая на взятку и для весомости призывая бровистых богов себе в помощь.

– Решить этот вопрос можно, только решив контрольные! – обрубаю достаточно строго, и тут меня озаряет идея. Во времена, когда мы только открывали эти математические группы, было разное. После первых успехов на экзаменах к нам пытались спихнуть всех внуков, детей и племянников, каких только можно было. И тогда мы с Зинаидой Ивановной придумали этот трюк. Надеюсь, Устюгов меня не прибьёт за самоуправство.

– Однако! Специально ради вас и любви вашего сына к предмету мы готовы пойти навстречу. Дать шанс юному таланту. – Глажу по шерсти материнское эго и отправляю в суровую действительность. – Сегодня через два урока у ребят триместровая контрольная. Приводите сына: если он напишет лучше самой слабой работы в группе, мы зачислим его. Ведь если он так обожает математику, как вы говорите, для него это не составит труда. А вы сможете присутствовать, чтобы проверить нашу объективность.

– Также на контрольной буду присутствовать я, – включается директор, – а результаты проверят, на всякий случай, два педагога.

Юрьева сначала зависает, а потом удовлетворительно кивает.

━━《》━《》━《》━《》━《》━《》━━

– Ратька! Здарова! – слышу голос Артамонова и притормаживаю. Ребята стоят за углом и меня не видят. А мне что‑то так интересно узнать, откуда они друг друга знают. Ведь «Ратька» – это у нас сыночек Юрьевой.

– О! Артамон! Пухляш! – голос мне незнакомый, такой ломающийся, застрявший в переходе от детского писка до юношеского баса.

– Ты как тут? – а это «Пухляш» – Стас Сидоренко. Ему только 16 исполнилось, а он уже вымахал под два метра. В столовой метёт всё, что плохо приколочено, а то, что приколочено, отжимает у малышни и тоже хомячит. При этом выглядит, будто его голодом морят. Из их бесконечных толстовок оверсайз только ручки‑веточки торчат.

– Да наверняка мать опять притащила! – безошибочно угадывает Артамон. – Забашляла небось?

– Угу, – звучит обречённо.

– Да тут вроде дирик нормас. Не из этих… – задумчиво тянет Сидоренко.

Всё дальше слушать пацанов не могу: на встречу мне топает наша биологичка, а спалиться за подслушиванием учеников – меньшее, что я хочу. Делаю вид, что чуть не рассыпала распечатки контрольных, и уверенно заворачиваю за угол.

– Здрасти, Илона Георгиевна, – нестройными рядами здороваются десятиклассники, подпирающие стены у кабинета.

– Здрасти-здрасти. Все готовы? – пока открываю дверь, всех обвожу рентгеновским взглядом. Легко считывая, кто реально готов, кто пытается сейчас «надышаться перед смертью», а кто вчера халявил и сегодня попытается выехать на старых знаниях. Что ж…контрольная расставит всех по своим местам.

Пока ребята рассаживаются в классе, коротко кивнув мне, заходит директор, а следом за ним и скандальная мамочка. Они занимают места за последней партой, а Ратька садится рядом с Артамоновым. Я так понимаю, они раньше учились в одной школе. Оно и к лучшему – меньше стресса парнишке.

Окидываю кабинет придирчивым взглядом, внимательно проверяя, чтобы ребята не притащили ничего лишнего. А то они могут – за ними только успевай. Но спотыкаюсь о пристальный взгляд Дмитрия Егоровича. Фух. Ну вот только успела в себя прийти. Внимательно прислушиваюсь к своим ощущениям, не отпуская взгляд мужчины. Не. Норм. Злобная училкинская сущность, как обычно, победила нежную девочку внутри меня. Та слишком глубоко спрятана, и все эти сладкие соблазны возможны только в весьма приватной обстановке. И вообще! Во всём виновато преступно красивое тело. Улыбаюсь уголком губ и возвращаюсь к реальности.

– А теперь дружно и с фанфарами сдаём телефоны. – Киваю головой на шкафчик, что стоит у доски специально для этих целей.

Нестройными и несчастливыми рядами десятиклассники тянутся сдавать телефоны.

– Звук проверить не забудьте. Если кто‑то не выключит и он сработает, то у нас вместо контрольной будет дискач имени виновника торжества.

– В смысле сдать телефоны? – слышу уже знакомые визгливые интонации с последней парты.

– В соответствии с последним законодательством, – терпеливо и монотонно начинает Устюгов, – использование мобильных телефонов во время занятий запрещено. В школе для этого организованы специальные шкафы, и дети сдают туда телефоны утром. Кстати, – переключает он своё внимание на меня, – телефоны же все сданы?

Я тихонько хихикаю, а великовозрастные лбы мне вторят.

– Дмитрий Егорович, вы серьёзно считаете, что десятые‑одиннадцатые классы расстанутся со своими ЕДИНСТВЕННЫМИ телефонами? – скептически выгибаю бровь и показываю наполненные ячейки за своей спиной.

– Ну, Илона Георгиевна, чё вы палите! – басит Сидоренко.

– А ты, Стас, не забудь сдать и третий телефон! Он тебе, во‑первых, абсолютно не нужен. У тебя светлая голова, просто занята всяким мусором. А во‑вторых, я его всё равно отчётливо вижу в нижнем кармане твоих карго.

Одноклассники подначивают друг друга, и моя коллекция пополняется ещё на пяток телефонов.

– Ратибор? Тебе особое приглашение? – спрашиваю у новобранца в наших рядах. Мальчишка чем‑то похож на «пухляша», только немного пониже, чуть поупитаннее и гораздо более забитый. Взгляд такой, как у зверька загнанного. Послушно встаёт и идёт сдавать телефон.

– На каком основа… – взвивается его мать, но её быстро осаживает директор, что‑то бубня на ухо. Вот и славненько, вот и ладненько.

– Ну что, пусть все уравнения решаются в вашу пользу!

Контрольная идёт спокойно. Я не строю из себя цербера, поглядывая на класс лишь для соблюдения видимости всевидящего ока. На самом деле ребята в этом году подобрались крайне замотивированные. Все они знают, куда хотят поступить, и ради этих целей пашут как негры на галерах. Тот же раздолбай Артамон обладает удивительным талантом к геометрии. Точно знаю, что он на добровольных основах не раз помогал разбираться одноклассникам со сложными задачами, если они не хотели идти ко мне.

Со звонком страдальцы сдают работы, устраивая «Плач Ярославны» о скорейших результатах. Радую их, что плюс‑минус за урок проверить должны.

После перемены ко мне приходит коллега, чтобы быстренько всё проверить. Мы делим работы пополам, проверяем, а потом меняемся. Всё это время за нами внимательно следит Надежда Константиновна. Будто ждёт, что я, как карточный шулер, спрячу плохую работу в рукав или, наоборот, подрисую правильные ответы. Устюгов же присутствует скорее для проформы, чтобы не дать буянить мамочке. Сам он занимается какими‑то документами и активно строчит в телефоне. Интересно, по работе или нет?

Контрольная оказывается без сюрпризов. Мои дети пишут на то, на что обычно решают. Никаких особых сюрпризов. Есть, конечно, случаи, где по условию задачи они должны были подумать. И почему-то условие это не выполнили, но это уже наши разборки.

Ратибор тоже без сюрпризов. Два балла из тридцати – это даже на «неуд» не тянет в нашем случае. Вердикт озвучиваем сразу же, на что получаем очередную волну упрёков и стенаний.

– Но он же так любит математику! – восклицает в очередной раз Надежда Константиновна.

– Любить и знать – это разные вещи, к сожалению. – Жёстко парирует Устюгов. – Мы сделали всё, что могли.

Ещё какое‑то время переливаем из пустого в порожнее, и, наконец, недовольное семейство отчаливает. Хотя мне кажется, Ратька был даже рад. Его куда больше интересовал телефон, чем результаты собственной контрольной.

– Бывают же… – тихонько выдыхает Дмитрий Егорович, когда Юрьевы нас покидают. – Я как будто пару таймов против Петровского на ринге простоял.

– А вы занимаетесь боксом? – мои глаза округляются сами собой. Так вот откуда такое богатство!

– Не то чтобы занимаюсь. – Мужчина пожимает плечами, но, видя мой заинтересованный взгляд, присаживается на парту и поясняет. – Много лет назад, ещё в студенчестве, ходили с пацанами в качалку, и там был ринг. Ну такой… как бывает в подвалах. Мы баловались, а потом туда стали ходить какие‑то бандюганы, но нас не выставили, а учили потихоньку. Лет шесть назад, когда плотно засел за кабинетной работой, понял, что расплываюсь. Пошёл в клуб, поработал с тренером, но в основном всё равно тренил на тренажёрах. А здесь вот завёл приятелей, и мы иногда пересекаемся на ринге. Один из них – бывший чемпион мира. Когда выхожу против него, чувствую себя просто грушей какой‑то, но мозги переключает хорошо.

Смотрю на директора новыми глазами. Я как‑то особо не интересовалась его жизнью. Знала только про дочь, и то просто потому, что это была сплетня номер один в нашем бабском гадючнике. Как же – новый директор и с ТАКОЙ историей. Кстати, именно после неё его вес на брачном рынке нашей школы и упал. Кого‑то стал смущать ребёнок. Да не просто малыш, а девочка‑подросток с детдомом в условиях задачи. Кого‑то – развод. Вот это вот: «Нет дыма без огня!», «Что ж он такого сделал, что ему ребёнка не доверили?». В общем, куча грязи и мерзости.

В моей жизни мужчины не занимались боксом. Их максимум – пробежка по утрам и партия в шахматы. Меня всегда привлекали интеллигенты с прокаченной мышцей в голове, а не на руках или тем более в штанах. Вот сейчас смотрю и думаю: а может, зря? Вдруг ведь бывают экземпляры.

Внезапно осознаю, что зависла, а Устюгов пристально меня изучает. Вызывающе дёргаю бровью и ловлю его улыбку в ответ.

– Ладно, спасибо вам за помощь и работу. Расходимся. – Хлопает он себе по ногам, встаёт и отправляется к двери. Я следую за ним спустя пару секунд, которые нужны мне, чтобы перестать пялиться на его ноги. Красивые, Мальдеброт его ети, ноги!

Выходя в рекреацию, замечаем Юрьевых и притормаживаем. Честно говоря, я думала, они уже ушли. Обмениваемся встревоженными взглядами.

– Ну ты же любишь математику! – истерит мамочка, а мне уже кажется, что к концу сегодняшнего дня меня будет тошнить от этой фразы. – Как ты мог так решить! Как???

Судя по всему, вынос мозга длится всё то время, что прошло с момента оглашения результатов, потому что абсолютно инфантильный Ратенька взрывается.

– Мама! Сколько можно повторять. Я люблю ИН-ФОР-МА-ТИ-КУ! ИНФОРМАТИКУ, а не математику!

– Да какая разница! – простодушно выдаёт Юрьева. – Это же одно и то же!

Занавес. Наши с директором челюсти пробили пол вплоть до подвала. Уникальная барышня, которая живёт в своём неметризуемом пространстве просто!

Пока я ищу домкрат для своей челюсти, спор набирает новые обороты, и Дмитрий Егорович решает в него вмешаться.

– Стоп‑стоп‑стоп. Ратибор, ты увлекаешься программированием и информатикой? – спрашивает он спокойно и уважительно, но мне всё равно чудятся странные нотки. Ну как будто ты с душевнобольными разговариваешь.

– Да. Очень! – глаза парнишки загораются. – Я проходил курсы, даже работаю на питоне и жаба-скрип. Ну так… немножко.

– А ты сейчас же не в профильном классе учишься? – уточняет, вспоминая анкету, которую мы‑таки заставили написать мать, чтобы она спокойно сидела на контрольной.