Не первая любовь

Зато у меня есть дочь. Слава. Мирослава. Колючий ёжик. Она как дикий котёнок: вот кажется, что уже приручил, а возьмёт и цапнет за руку. Не могу даже себе признаться в том, как счастлив, что она есть. Кусочек моего прошлого. Моего и Паши. Наша частичка. Она делает моё бытие не бессмысленным.

За мыслями не замечаю, как дохожу до ближайшего к дому супермаркета. Покупаю себе там кофе в автомате, продукты домой, докинув сверху любимые дочкой сладости и мороженко. Меня очень тревожит её худоба, но поход к врачу тоже ещё надо отвоевать.

Открываю дверь в дом, спотыкаюсь о порожек, гремя пакетом и роняя пустой стакан из‑под кофе. С трудом ловлю себя и тяжело приваливаюсь плечом к дверному косяку. Дожидаюсь, пока перестану быть кротом. Очки с улицы запотели, не видно ничего.

– Пффф, – выдыхаю воздух и проверяю прикушенный язык. Похоже, прогулка была плохой идеей. На улице‑то получше: на холоде казалось, попустило. Зато дома тепло, и меня моментально накрывает заново: в голове шумит, ноги расползаются.

– Па‑а‑ап? – слышу возмущённый голос с отчётливыми истеричными нотками.

– Что, Ёжик? – спьяну даже не замечаю, что называю дочь ежом вслух.

– Я испугалась! – летит в меня претензия, а следом в меня врезаются сорок килограмм возмущения, вышибая воздух из лёгких. С ужасом понимаю, что дочь рыдает.

Глава 5

Музыка: «Папа» (Вячеслав Мясников)

Дмитрий

Слёзы дочери вскрывают мне мозг. Как? Что? Чего испугалась? Трезвею за секунду. Подхватываю дочь на руки и, как был в ботинках, иду в гостиную. С ходу плюхаюсь в подвесное кресло, что стоит в уголке у окна и которое так облюбовала Слава.

– Ну! Па, мыть… ффф… кто‑о‑о будет? – всхлипывает у меня на коленях дочь. Это у женщин, интересно, встроенная опция про мытьё полов выдавать? Или воспитание бывшей даёт о себе знать?

– Робот‑пылесос! – обрубаю стенания. – А твой любимый коврик прекрасно отстирает стиралка. Не зря же она стоит как почка.

Пытаюсь отшутиться, но Мирослава прячет лицо у меня на груди. Свет мы так и не включили, но у дочери горел камин, и по нашим лицам гуляют отблески огня. В его неровном свете всё кажется каким‑то другим – более глубоким, что ли.

– Что случилось, дочь? – становлюсь серьёзным. – И давай без отмазок!

– Ты сказал, что будешь через полчаса, а уже почти полночь.

Так. Та‑а‑ак. Она испугалась, что я домой не вернусь? О чём её и спрашиваю.

– Что с тобой что‑то случилось!

По ходу, не так я протрезвел, раз не понимаю связь. Гипнотизирую языки пламени и копаюсь в себе. Бессмысленно.

– Что со мной может случиться? – сдаюсь и спрашиваю.

– Ну с мамой же слу‑слу‑чило‑о‑ось! – слёзы пошли на второй круг, а в моей башке наконец прояснилось.

Успокаивающе глажу дочь по спине, пережидая истерику и обдумывая слова Славы. Психолог говорила очень аккуратно о страхе Славы остаться одной, но я не придал значения. А теперь понимаю.

Моя маленькая боевая девочка за последние месяцы пережила столько всего: внезапная болезнь матери и её смерть, информация обо мне, жизнь с неадекватными бабкой и дедом. Потом её попытались продать в детдом, а оттуда уже – извращенцам. Слава умудрилась сбежать и даже доехать до меня. Да, она добиралась через полстраны ко мне на электричках и попутках. Мирослава ничего не говорит об этом периоде, но вряд ли там был сахар. Потом детдом – пусть и неплохой, но детдом. Уже там её встретила Ася Борисовна, которая вместе с Петровским и связала нас.

Пропускаю через пальцы её немного отросшие волосы. Когда мы встретились, у неё была короткая стрижка под мальчишку – потому что так проще. Проще спрятаться. Проще ухаживать. Безопаснее. А на фото, что она показывала, у неё была коса по лопатки. Грустно улыбаюсь.

Моя маленькая девочка. Мой боец. После всего произошедшего она боится потерять единственного адекватного близкого. По внутренностям разливается безумный коктейль из гордости за дочь, тепла любви, страха за неё и себя.Чувствую, что истерика идёт на спад, а слёзы перестают изображать Ниагарский водопад. Аккуратно поднимаю девчачью моську и вытираю щёки.

– Ну что ты расклеилась, ёжик! – ласково глажу по спине. – Рассказывай давай, что тебя тревожит.

– Я не хочу обратно! – съезжает с моих коленей и прячет лицо где‑то в моей подмышке. – С тобой хорошо. Ты со мной говоришь. Тебя волнует, чё я делаю после школы. Ты и за школу горой, но и меня не бросаешь! Я стэню наши вечера с кинохой и чипсами.

– Что? Стэню?

Это что такое? Стэнли? Который кубок, что ли? Переведите мне кто‑нибудь на русский!

– Ты рофлишь, па? – понятнее говорить она не стала, но хоть на меня смотрит и, похоже, видит, что я ни‑че‑го не понял.

– Стэню – типа обожаю, – сдаётся наконец.

– А‑а‑а, я тоже обожаю проводить с тобой время. – Надо что ли поискать какой‑нибудь словарь детского сленга. – И что с этим не так?

– Ну, мама… Мама помогала всем, но не мне. Я была по остаточному принципу. Сначала ученики, потом нуждающиеся, потом бабка с дедом, потом только я. – В голосе Славы плещется недетская обида. – Хорошо, последнее время со своими предками она меньше контачила, но… Я не обижалась. Она любила меня, я всегда это чувствовала. Но так… тильтовала…

– И ты решила, что у меня будет также? – решаю уточнить ближе к теме, пока мой мозг не погиб в самокопании и подростковом сленге.

– Ну… Типа пробная версия завершена. А в полной подписке не предусмотрено.

Гхм, отличное сравнение. Ловлю взгляд Славы и уверенно говорю:

– Слав, ты не будешь для меня на последнем месте. НИ‑КОГ‑ДА! Поняла меня?

– Да… – робко, без привычной бравады отвечает дочь.

– У меня есть работа, есть свои мужские дела. Как выяснилось, есть друзья, и я могу где‑то задерживаться, забывать отзвониться, просить близких подстраховать, но я НИ‑КОГ‑ДА не забью на тебя! – стараюсь, чтобы мои слова звучали максимально уверенно и убедительно. Пару секунд молчу, проверяю, что сказанное дошло до тараканов в прекрасной девичьей голове, и решаю быть до конца честным. – Сегодня ко мне пришёл дядя Макс, у него случилось горе. Он пришёл за дружеской поддержкой. И я ценю это. Макс – отличный мужик, и я с удовольствием помогу ему, если могу. Но это не значит, что забью на тебя. Или забуду. А домой я решил прогуляться пешком, чтобы не дышать на тебя перегаром. Подумал, что бухой отец – точно не та картина, которая нужна девочке‑подростку.

– Па? Ты серьёзно? – округляет дочь глаза. – Дед вообще не просыхал!

– Но я не хочу быть как твой дед, – голос мой проседает от эмоций и этих сравнений.

– Па, да я не… – тут же тушуется дочь.

– Я всё понял, Слав, – перебиваю и ерошу её волосы. – Это всё?

По бегающим глазам дочери вижу, что нет.

– Береги себя, пожалуйста, – краснеет, как телефон моей приёмной в особо горячие дни.

– Обещаю, дочь! – вкладываю в свои слова максимум силы и веры. Мне есть что терять, а значит, есть смысл и беречь себя. – Ты точно больше не попадёшь к своим безумным родственникам и в детдом.

– Па… – начинает неловко ёрзать рядом, но я не даю отвернуться, ловлю её взгляд.

– Услышь меня. Я. СДЕЛАЮ. ВСЁ. ЧТОБЫ. БЫТЬ. РЯДОМ. – Дроблю слова, вбивая в голову правильные мысли. – Но! Это жизнь. Я не могу предсказать кирпич, который случайно упадёт. На этот случай я подстраховался. Договорился с нужными людьми. Если! – не даю сказать и слова уже открывшей рот дочери. – Подчёркиваю: «если» что‑то произойдёт, тебя заберёт Ася Борисовна. Никакого детдома и ставропольской родни. Поняла меня?

Слава кивает, как болванчик, и ещё минут пять рыдает у меня на груди. А я опять глажу, успокаивая её худющую спину.

– Люблю тебя! – шепчет едва слышно.

– А я тебя! – целую лохматую макушку.

Глава 6

Музыка: «Надо быть сильной» (Юлия Савичева)

Илона

Месяца у нас не оказалось…

Прошло две недели безумного графика, когда я пыталась совместить все свои подработки со сбором анализов и бумажек для операции. Детские поликлиники и социальные организации – это какой‑то филиал преисподней на земле. А все регистраторши прошли профессиональные курсы у Цербера.

Я крутила календарь и так и этак и понимала, что последние два анализа всё равно придётся сдавать платно. Жертвовать занятиями с тифлопедагогом я не готова. Дочь хоть и ходит в специальную коррекционную школу для слабовидящих, но занятия с Генриеттой Генриховной дают в миллион раз больше. Она с нами с восьмого месяца Фимы, и я готова падать в ноги и благодарить эту несгибаемую женщину за все советы и помощь.

В итоге… сдавать анализы платно. А это существенно ударит по нашему с Фимой бюджету. Есть, конечно, всегда вариант кредитки или кредита, но это крайний вариант. Ведь потом надо отдавать. Кредит вообще – это как писать в штаны на морозе: сначала тебе тепло и кайфово, а потом холодно и яйца отваливаются.

Но рассчитывать нам с дочкой не на кого. Одни мы. Муж мой, отец Фимы, алименты не платит, родных у нас нет. Мама моя умерла, когда мне было 20, отец, как и муж, перекушал груш.

Моей верной помощницей первые годы жизни Фимы была бабушка. Уже старенькая, она делала для нас невероятно много, посвятив всю себя внучке и правнучке. Жаль, что вот уже как четыре года её нет с нами. Возраст и тяжёлая работа в молодости подкосили её сердце. Мгновенная смерть от инфаркта. Как она и мечтала. Всегда говорила, что не хочет мучиться и быть овощем. Хочет уснуть и не проснуться. Так вот и ушла. Я тоже так хочу. И желательно, чтоб мне тоже при этом было глубоко за 80.

Мои какие‑то уж совсем грустные рассуждения прервал звонок мобильного. Звонили с городского номера. Желудок мой слегка сжался. Ещё никогда эти звонки к добру мне не были.

– Слушаю, – взяла трубку.

– Жданова Илона Георгиевна? – спрашивает меня протокольный женский голос. – Вас беспокоят из СОЦР. Ваша дочь, Серафима Власовна Жданова, стоит у нас в очереди на операцию?

– Да‑да, всё верно. Стоим, – судорожно отвечаю. Желудок, замученный до гастритов бесконечными больницами, прилип к горлу и пульсирует от страха. Только бы не отмена.

– У нас появились окошки раньше. Завтра в 17:40 вас ждёт на первичную консультацию Михаил Георгиевич. Сможете подъехать?

– Да! Да, конечно! – ещё не веря в новости, я тараторю. – Повторите, пожалуйста, во сколько, я запишу. Кабинет какой? И что с собой?

– Так, кабинет 15, время 17:40, но постарайтесь подъехать хотя бы минут за 20, вам ещё документы на ресепшене надо оформить. Они вам подскажут, куда идти. С собой – карту, результаты обследований и готовые анализы. Остальное врач завтра расскажет. До свидания.

– До свидания, – прощаюсь на автомате и стекаю вниз по рабочему креслу. Чтоб мне из матрицы никогда не выбраться, это что же, хорошие новости?

В дверь стучат, и, не дожидаясь ответа, засовывается голова Томы, нашего русиста.

– Илон Георгиевна, привет, можно? – оглядывая помещение на предмет неучтённых родителей или двоечников, спрашивает подруга.

– Да‑да, забегай, Тамара Ивановна, – киваю, как болванчик. В голове пустота. Я не верю, что завтра мы едем в СОЦР.

Тома закрывает дверь, проходит и изящно садится на краешек стула, что стоит у меня возле стола – как раз для таких случаев.

– Илон, чего случилось? На тебе лица нет? – тон у неё уже совсем другой: личный, обеспокоенный, далёкий от учительского.

– Нам квоту дали, – говорю так, будто это конец света, а не радость радостная.

– Серьёзно? – Я лишь киваю. – Да ладно! Поздравляю!

Тома взвизгивает, подрывается и обнимает меня прямо через стол.

– Что? Как? Когда? – засыпает вопросами.

– Должны были в начале декабря на консультацию, но вот сейчас позвонили. Завтра надо ехать на первичный приём.

– Ты поэтому такая потерянная? – хитро щурится.

– Ага, не верится.

– Отмирай, Илон! Это волшебные новости! – гладит меня по руке, а я начинаю плакать.

– Да я не верю, Том. Не верю просто. Мы же летом объехали всё, что могли. Соглашались только какие‑то шарашкины конторы за дикие деньги. Единственный врач нашего профиля во Владике. Отзывы о нём – как о боженьке. Постоянно совершенствуется, стажировался в Америке, Канаде, Китае. Брался даже за безнадёжное. Но Владик… Владивосток, прикинь? Это ж другая часть страны. Ехать туда оперироваться – это бросать всё тут. Продавать и в неизвестность. Одни билеты – как пол моей машины! И я ведь была готова! Но когда позвонила, оказалось, что врач уже не принимает никого. Переезжает. И я отчаялась. Не сознавалась никому. Даже себе. Стыдно было. Перед дочкой. Перед собой. Перед бабушкой.

У меня начинается самая настоящая истерика. Тома молча встаёт, закрывает дверь на ключ, наливает мне воды из чайника, садится ближе и берёт за руку.

– Мне казалось, что я отвратительная мать. Не смогла помочь дочери. Что из‑за меня она почти слепая. А дальше и вовсе ослепнет. Я… А тут… Наш офтальмолог сказал про квоту, и я, как заведённая, полторы недели – с работы за Симой, с ней по клиникам и обратно, чтоб анализы сдать. Но где‑то внутри всё равно не верила. Всё ждала, что позвонят и скажут: «Извините, мест нет». Это ж СОЦР. Там связи и бабло, бабло и связи. А теперь прикинь, я смотрю наши направления. А там врач. Тот. Из Владивостока. Думаю: «Ну точно нет, ну стёб». А сейчас вот – звонят. Мы завтра к нему идём.

Не сдерживаюсь и вою чуть ли не в голос. Тома молча сидит рядом и гладит то по рукам, то по голове, то по спине.

– Ну что, успокоилась? – спрашивает минут через десять.

– Ага, – глупо хлюпаю полным соплей носом.

– Готова опять быть всемогущей мамой Симки? – в голосе подруги едва уловимая ирония.

– Ага. – Мне и правда стало легче, и я понимаю, что моих сил хватит. И на консультацию, и на операцию, и на реабилитацию.

– Вот и умница! Если надо порыдать – я всегда рядом, – крепко обнимает меня. – Ты не одна! Мы с девочками всегда подхватим и поможем. Поверь, даже наша беглянка Ася сорвётся и сделает всё!

– Верю. Спасибо, Том, – смаргиваю последние слёзы.

Мы действительно не одни. Да, Тамара мне не родня, но они с отцом всегда готовы помочь. Как и девочки. Пусть я с ними в виду должности всё же не так дружу, как с Томкой, которая была соседкой моей бабули по даче и которую знаю со школьной скамьи, но… Но они правда не бросят. Чисто по‑человечески. Улыбаюсь.

– Ну вот! Другое дело. Давай‑ка чайку, – Тома по‑хозяйски включает чайник, достаёт кружки и припрятанные вкусняхи.

И мы пьём чай с конфетами, что мне дарили ещё на День учителя. Я рассказываю, как идёт подготовка к операции. Договариваюсь, что оставлю Томе ключи от квартиры – вдруг что.

– А ты чего пришла‑то? – спрашиваю минут через пятнадцать.

– Да ничего особенного. Про новенького, – Тома отмахивается, но по напряжённой позе вижу, что это не так.

– Петровский? – вспоминаю, кого нам отспонсировали в последнее время.

– Петровский‑Петровский. Он… агрессивен, Илон. Более того, как и отец, занимается боксом. Силы там… немерено. Меня терзают плохие предчувствия, – делится своими сомнениями Тома.

– Тамар, но он же не в твоём классе? Ты же просто русист? – теперь пришла моя очередь подозрительно щуриться.

– Ой, у них классная – Танечка, наша физичка. Он на неё разок глянет – и всё. Не будет она с ним связываться. Боится слишком, – Тамара отмахивается.

Задумываюсь. К сожалению, подруга похоже права. Татьяна Михайловна совсем молоденькая у нас, чуть старше Аси. И если Агнии судьба отсыпала приключений вместе с небывалой взрослостью, то Танечка была тепличным ребёнком. Первый год я через день ходила к ней на уроке в седьмой класс. Эти прекрасные дети доводили её до малиновых щёк пошлыми шутками и детскими подкатами по типу: «Жаль, что вы не учитель русского, так хорошо владеете языком…».

Тяжело вздыхаю. Шалопаи они. Вот не было головной боли.

– А по фактам? – прикидываю, что можно сделать.

– А по фактам…

Глава 7

– Ну что, всё гораздо лучше, чем я ожидал по документам, – выносит вердикт Михаил Георгиевич, когда Симка вместе с медсестрой уходят из кабинета врача. – Шансы у нас прекрасные, поэтому пакуйте чемоданы и в понедельник к 8 часам ждём вас на госпитализацию.

– У нас там не все обследования готовы, – сознаюсь, понимая, что если мы завтра помчим сдавать в самую дорогую клинику, то успеем, но стоить это будет как крыло «Боинга» через параллельный импорт.

– Я видел – это не проблема, – отмахивается доктор. Он молод для медицинского светила, но уже сделал себе имя. – Мы эти исследования всё равно дублируем через свою лабораторию, и перед операцией время будет, пока тесты проведём. Короче говоря, в понедельник всё сделаете. Я всех предупрежу.

– Спасибо, – искренне благодарю, вкладывая в это простое слово гораздо больше, чем просто признательность за анализы. – Подскажите, что надо будет оплачивать отдельно? Моё питание, про это предупреждали. А ещё? Раскладушку? Душ? Лекарства?

– О-о-о, я вижу, вы познали все прелести бесплатной медицины, – сокрушённо качает головой врач, но всё же отвечает. – По вашей квоте мы предоставляем место для Серафимы, для вас – приставную кровать, её питание, все лекарства и прочие медсоставляющие. Питание родителей идёт отдельно, потому что тут разнообразное меню под разные нужды. На ресепшене дадут буклет. Если вам не нужны изыски, то есть вариант «детского» меню. Почитаете, в общем. При желании отдельно можно оплатить индивидуальную палату для родителя, отдельную от ребёнка, и сиделку ребёнку, но я думаю, это не ваш случай.

В шоке хлопаю глазами. Это как? Ты ложишься с ребёнком в больницу, нанимаешь ему там сиделку, а сама, как в санатории, жрешь на завтрак яйцо-пашот в отдельной палате и любуешься сосновым бором? Это реабилитационный центр или оздоровительный курорт для богатых? Может, у них тут ещё и SPA-процедуры предусмотрены?

Очевидно, все мои мысли видны на лице, потому что врач смеётся и кивает.

– Всё именно так, как вы подумали, – сжалившись над моим ошарашенным видом, поясняет. – Здесь очень много богатых детей. Проблемы здоровья, знаете ли, не имеют социального статуса. Но центру надо жить, лечить реально нуждающихся детей, и, если мы можем сделать это за счёт лакшери-сервиса, почему нет?

Да и правда, почему нет? Если за счёт всяких изысков тут лечат детей, как моя дочь, то пусть хоть приват-танцы будут в прайсе.

– Логично, – выдаю вслух и, нагружённая инструкциями по госпитализации, прощаюсь.

Врач предупредил меня, что пока я решаю все вопросы с документами, Сима может спокойно провести время в игровой. Чем я и пользуюсь. С удивлением рассматриваю меню для родителей. Есть для вегетарианцев, для веганов, для сыроедов, для набора веса, для режима «сушки», для сторонников свободного питания, комбинированное меню, даже с предпочтениями по стилю кухни. Хорошо, в самом низу есть вариант «детского» меню, как его назвал Михаил Георгиевич. Привычные супы да котлетки меня вполне устроят.

Дневной пансион на трёхразовое питание вполне доступен. Есть, конечно, и пять раз, как у детей, но… Пожалуй, воздержусь.

Уже без удивления нахожу прайс на SPA-услуги: разные виды масок и массаж. Что ж, ожидаемо.

Закончив с документами, иду забирать Симу. Торможу у окон в игровую. Здесь одна стена прозрачная, чтобы родители или няни могли следить за своими детьми, не мешая им коммуницировать с другими ребятами.

Симка с удовольствием играет с песком на световом столе. У нас дома живёт его бюджетный аналог, который я покупала ей почти 5 лет назад. Сейчас он ей откровенно мал, но покупать новый смысла нет: свою функцию выполняет, и ладно. Здесь же стоит несколько разных видов. Этот для ребят постарше – невероятно крутой: вместо детских грабелек тут несколько видов разных щёток, кисточки разного размера, разноцветная подсветка. Решаю не торопить дочь. Пусть наиграется вволю. Тем более центр открыт до девяти, и нас никто не торопит.

Спустя час мы выходим на улицу. Внимательно осматриваюсь вокруг. По пути сюда так нервничала, что даже ничего не видела вокруг. В корпус шла по внутреннему навигатору. Сейчас же замечаю, что территория центра очень красивая: медицинские корпуса аккуратно вписаны в сосновый лес, что раскинулся вокруг. Здесь есть несколько игровых комплексов, дорожки, беседки для родителей, скамейки – всё подсвечено фонарями, фонариками и гирляндами. Несмотря на позднее время, очень светло, а значит – безопасно. Везде адаптация для слабовидящих и слепых.

С удивлением понимаю, что знаю это место. Это бывший санаторий для детей. Работал ещё какое-то время после развала Союза, но потом его «отжали» какие-то бандиты, и всё постепенно заглохло. Ходили про него нехорошие слухи: говорят, лет семь-восемь тут устроили «маски-шоу», после чего территория стояла под следствием, потом – под арестом, и её продавали с аукциона.

Ну… Я рада, что это место получило достойное продолжение. Ремонт тут сделан не везде, часть территории отгорожена забором, и там явно ведётся какая-то стройка. Планируют расширение?

Торможу у детского городка.

– Симка, пойдёшь? – предлагаю дочери поиграть.

– Мам, ты чего? Я из такого уже лет пять как выросла! – округляет она глаза. А я с удивлением смотрю и понимаю, что выбрала самый низкий и безопасный, а он, правда, маловат уже для десятилетнего ребёнка.

– Прости, дочь, что-то меня размазало, – виновато смотрю на неё.

– Да ладно, ма. Я всё понимаю. – Личико её становится хитрющим-хитрющим, точно сейчас отожжёт что-нибудь. – Врач красивый, глазки строил. Сложно устоять.

В шоке роняю челюсть, понимая, что собственная дочь меня стёбёт. Безжалостно так.

– Кро-о-ош, – тяну я с преувеличенно бодрой улыбкой, – а что у тебя на ужин сегодня было, напомни?

– Рыбное суфле… – хмурится очаровательное личико, не дождавшись от меня ожидаемой реакции.

– А мне кажется, каша с беленой, и ты её объелась! – под конец слегка рычу и щекочу дочь сквозь куртку.

– Всё-всё-всё, – хохочет дочь. – Зато ты отвисла. А Михаил Георгиевич и правда красивый. Тебе б подошёл. Даже отчества у вас одинаковые.

И откуда, интересно, такие мысли в светлой голове моей дочери?

– Красивый, но, пожалуй, мы обойдёмся без нового мужика в нашем доме, – сама я была в таком состоянии, что только сейчас понимаю: и правда красивый. Причём именно такой типаж, как мне нравится. Интеллигентная, сдержанная красота: аристократичный нос без переломов, глубокие глаза, аккуратно уложенные волосы (вообще мой фетиш), изящные руки хирурга. Дочь сразу спалила, а вот я… И у кого тут реальные проблемы со зрением?

– А ба говорила, что без мужика тяжело-о! – старательно подражая взрослой манере, тянет Симка.

Хихикаем уже вдвоём. Понятно, откуда растут ноги у этих светлых мыслей. Ох уж наша ба! Её уже нет с нами, а вот мудрости и советы останутся в нашей памяти навсегда.

– Тяжело-то тяжело. Но и первого встречного тащить не будем. Хотя, конечно, врач в хозяйстве – существо полезное…

Глава 8

Иду к начальству договариваться об отпуске за свой счёт. В очередной раз вздыхаю по ушедшей на заслуженную пенсию Зинаиде Ивановне. Столько лет отработав бок о бок с ней, я была уверена, что мне всегда пойдут навстречу. Наша ЗИЛ, как её ласково звали и коллеги, и ученики, была фанатом своего дела, за школу стояла горой, руководителем была от бога и человеком золотым. Даже сейчас, уйдя из школы с должности директора, она согласилась выйти простым учителем начальных классов после того, как уволилась наша Ася Борисовна – чтобы класс не бросать, чтобы нового директора от разбушевавшихся родителей прикрыть.

Хотя Дмитрий Егорович и сам себя показал как мужик с яйцами. Не было у нас ещё ситуации, когда он пасовал. Даже когда добрая половина нашего женского коллектива объявила на него охоту, не дрогнул. А дамы шли на многое, чтобы если не окольцевать, так хоть в постель уложить свободного мужика.

Зря я, конечно, себя накручиваю. Устюгов показал себя абсолютно адекватным руководителем: в дела вникал скрупулёзно, по шапке давал культурно и за дело, в бабские склоки не лез. Всё равно… Мне было некомфортно идти к нему с вполне рабочей просьбой. В чём, интересно, дело?

За этими размышлениями не заметила, как зашла в приёмную директора. Там сидела наш бессменный секретарь. Обмениваемся с ней говорящими молчаливыми взглядами – так могут только коллеги, которые проработали вместе кучу времени. Когда за один взгляд ты выясняешь не только наличие начальства на месте, но и его настроение, занятость, сводку новостей по школе. Кстати, то, что Устюгов оставил её, а не посадил какую‑нибудь губожопочку, однозначно дарит ему плюс в карму.

Стучусь и захожу.

– Дмитрий Егорович, можно? – несмотря на одобрение секретаря, заглядываю всё равно аккуратно.