«Жизнь летит над нашим подвалом». «Тройственный » дневник Владимира Лемпорта, Вадима Сидура и Николая Силиса

У меня не хватает сил писать о Нине, так как это кощунственно. Встречаюсь с ней, думаю о ней, но писать не могу. Не хватает таланта и объективности. А в отношении с женщиной, с которой близок, нужно называть вещи своими именами, иначе будет нехудожественно. А писать объективно – это надо мне сказать себе: «мучитель кротких, безобидных, доверчивых женщин». Впрочем, нюни распускать тоже не стоит, подумал я сейчас. О себе сказал объективно и тут же идеализировал этих женщин. С тобой они кротки, для других – злы, как черти. Отсюда и слово «укротитель», т. е. сумевший сделать кроткими.

«Проводил до дома и оставил в слезах». Зрительно это представляется так: вот вы подходите к её дому, ты поворачиваешься и уходишь, а она остается перед домом и плачет. Не поверю! Ты дождался, когда она скроется за дверью, а потом пошел. Ты гонишься за округлостью фразы и из-за этого поступаешься смыслом. Пиши лучше коряво, как Достоевский. Я не поучаю, но я хочу, чтобы дневник не отдавал литературщиной, а отражал смысл. Самые лучшие твои произведения – это первые письма с Урала, где ироническое отношение к себе делало их очень художественными. Хорошо то письмо в Ессентуки, где ты пишешь, как я пою свои переводы, а Коваль не хочет слушать. Вот, что значит вечер дома! Столько испорченной хорошей бумаги.

22 ноября 1960 г(Николай Силис)

Вот уже больше, чем полчаса сижу, и не могу написать ни слова. Ты, Вовочка, может быть, и подумаешь, что вот, мол, это и хорошо: такой записью я заставил человека подумать. Мысли всякие появятся и пр. Но дело вовсе не в этом. Я не согласен почти ни с одним твоим возражением и в ответ мог бы привести не меньше. Но я знаю, что если сейчас начать дискуссию по этому поводу, то мы больше ничем не сможем заниматься. На каждое мое возражение у тебя в свою очередь найдется десять, а если и Дима присоединится – это будет уже двадцать и т. д. Я считаю бессмысленным. Во-первых, потому что я не смогу называть текущие события (просто не успею, буду думать и записывать свои соображения). А во-вторых, вообще, наверное, не смогу ничего написать, если после каждой моей записи будет такой «литературный разбор». Я не могу понять, что ты от меня хочешь, так же как не могу понять, что ты хотел от Юльки вчера, когда доказывал ей, что её учитель гитарного кружка – плохой учитель. Все «истины», которые ты доказываешь мне, давно известны. И были известны даже тогда, когда я писал письма, которые тебе понравились. Если даже моя запись и получилась менее удачной, чем предыдущие, то криминала тут нет, и устраивать бурю по этому поводу, по-моему, не стоит.

Пришел Лемпорт из бассейна. Поругались, легче стало. Ну и хватит об этом. Теперь о Дудинцеве.

Пришли они оба с Лемпортом из бассейна, как раз в то время, когда грузчики ставили модель трехфигурной группы. Лемпорт с ним на «вы», я – на «ты». Маленький, большеголовый, с лицом многодетного пролетария. Войдя в мастерскую, сразу же остановился около белой лежащей с ребенком. Не помню всего, что он говорил о ней, но она ему понравилась, и только голова мальчика вызвала сомнение. Говорит: «Не соответствует возрасту младенца». О цементной «Моющей ногу» и гипсовой «Раздевающейся» он сказал что-то вроде, что это уж слишком. Видимо, такая форма условности ему непонятна. Больше, пожалуй, его ничего не поразило. А высказывался больше для того, чтобы побалагурить. Он вообше изображает из себя простака-балагура и, рассказывая что-нибудь, корчит смешные рожи. Особо неизгладимое впечатление произвела на него одна скульптура в дальней комнате. «Это что?» – спрашивает. «„Похоть“, – говорю, – называется». – «Похоже. Есть, есть такие женщины. Ишь, даже дырку провертели. У меня тоже были две-три такие женщины. Она влюбит тебя сначала, а потом через месяц накрасит губы и бежит на сторону. Очень похоже! Такую и не продерешь! У меня одна такая была. Я полгода потом мучился. Я ведь могу утром да вечером, а то ни утром, ни вечером не могу. Разве такую прорву насытишь? Но я доволен. Она мне материал на целый роман дала. Прямо бери и переноси его».

Потом сели пить чай. «Ну, как твоя яхта?» – спросил я. «О, я такую лодку сделал! Достал сигары от самолета, сварил их. Такая лодка получилась!» И он полчаса с увлечением рассказывал о преимуществах такой конструкции и даже нарисовал подробный план и профиль лодки. «Закончу эту лодку, начну делать вторую». – «Ну а чем ты зарабатываешь? Пишешь чего-нибудь?» – «Роман пишу. Никак закончить не могу. У меня же долгов 80 тысяч было. Сейчас расплачиваюсь понемногу. Через полгода думаю совсем расплатиться. А сейчас вот для жены зарабатываю, по три тысячи в месяц. У неё же четверо ребятишек, и этих денег – только-только. Месяцев на восемь заработаю – и за роман. Я перевожу, с украинского и с немецкого. Украинский я хорошо знаю, немецкий – с подстрочником. На Большой Волге за Клином хата у меня. Меценат купил мне её. За неё тоже расплатиться надо. Меценат дал мне деньги, а я договорился с хозяином в рассрочку платить ему. Теперь как лето – я за машину. Туда жену с детишками, и через полтора часа там. Выбрасываю весь десант, и они всё лето живут. А я на охоту, на рыбалку – там хорошие места. Слушайте, а почему бы вам не купить там хату, а? Дешево и в рассрочку можно. И машину тоже, «Москвич» первого выпуска. Сейчас во всех магазинах есть запчасти к нему. А? Представляете, садитесь в свою машину и дня на три в свою хату и обратно. А? С ней ничего не будет. Я свою даже не запираю, а там у меня как-никак барахлишко кое-какое: тряпки там, одеяла, примусок, кастрюли. А как же? И ничего никто не трогает. Места хорошие. Там уже пять писателей поселилось. Серьезно! Покупайте. Даже зимой, сел за руль, приехал. Там в погребе огурчики мне хозяйка засолила, капустка. Завесил окна, и такую афинскую ночь можно устроить! И машину нужно обязательно, очень полезная вещь. С женщинами незаменима. Я все съезды с шоссе по Калининской дороге знаю. Кресла у меня откидные. И поговорить можно спокойно. А в Москве тоже очень полезная. Время сокращает. Неделю не выезжаешь, подкопишь дела, а потом сразу всё и объедешь. Купите машину и хату! На троих. Что вам стоит?»

«Почему у вашей кошки хвост короткий? Кот отгрыз? А я наблюдал кота и кошку на крыше. Так он её раз пятнадцать, и когда она требовала еще, он её за хвост кусал».

Володя Оффман. «Думаю ставни заказать на окна. Работать невозможно. Понимаешь, весь Арбат ко мне ходит. Видят в окнах свет – и ко мне с пол-литром. А я говорю: «Вот вам стол, садитесь, пейте, а я поработаю». Сажусь и работаю. У меня такой порядок: берешь из моих запасов – приноси с собой и ставь на место». Правду говорить он не может органически. Из-за того, что правда перепуталась с ложью, и из-за того, что он невероятно много врет, ему трудно запоминать, кому и что он врал. И врет каждый раз по-новому. Но это его ничуть не смущает. Сашка Свободин говорит, что его совершенно блестяще копирует Гердт[129]: «Когда я был командиром партизанского отряда, пошел сам в разведку. В один карман пистолет, в другой – гранаты, штук двенадцать. Форма немецкая. Иду прямо в гестапо. Ты же знаешь, немецкий я знаю хорошо. Гестаповец меня знает, я же работал там в контрразведке. Подготавливаю там операцию. Потом плыву через реку…» и т. д., и т. д. Говорит он это, стоя на берегу моря, а когда все идут купаться, выясняется, что он плавать даже не умеет.

24 ноября 1960 г(Николай Силис)

Вынужден снова писать, так как был вчера дежурным. После предыдущей моей записи снова разгорелся спор о литературе, но я уже не в силах его описывать.

Накануне Дима купил у Оффмана дамский шерстяной гарнитур. И мы долго рассматривали и обсуждали его. Пришли к общему выводу, что Оффман надул нас. Не ясна была степень обмана. Решили подождать Наташку Г., спросить у неё, а потом уж звонить Володе Оффману. Я не буду подробно на этом останавливаться – Дима хотел сам всё описать.

Решили в этот день поработать (последние дни никак не удавалось). Переоделись. Вовка стал рисовать тарелку («Космические хоккеисты».) Мы с Димой реставрировали «Обнаженную, вытирающую ноги». Потом Вовка пошел на гитарные занятия, Димка рубил камень, который мы еще накануне перетащили от одного столба к другому, и между этими столбами лежало кошачье говно. <…> Это говно я замёл в расщелину подгнившего пола, и Вовка сказал: «Здесь горы говна скоро накопятся». И я сказал ему на это: «Ни хрена, Вовочка!» и т. д., и т. п. Эти детали я написал специально для Лемпорта и немножко для Сидура.

Иду купаться, приду – продолжу.

Бассейн сегодня сказочный. Плаваешь в сплошном тумане, и солнце, как фонарь, висит над водой и беспрерывно мигает, то приближаясь, то удаляясь, это пар его застилает. А под водой всё видно метров на десять (в маске), и кажется, что мир перевернулся: воздух стал водой, а вода воздухом.

Теперь продолжаю. Так вот, поработать нам в этот день опять не удалось. Позвонил Сашка Свободин, попросил принять. Пришел не один – с компанией: Мельниченко Володя[130], украинский художник, тот, что с Рыбачук[131] работает, молодой парень с пухлыми губами и пухом вместо волос на голове. С ним другой парень, Юра (фамилию не помню), в очках, с головой Брута, которая посажена на хилое тело, с сухими (видимо, от туберкулеза) ногами, которые он с трудом волочит. И третьей вошла девица, которую Сашка охарактеризовал как очаровательную девушку, которая прекрасно танцует. Все были подвыпивши, особенно заметно было на Сашке. Он как-то смешно хорохорился и был похож на воробышка чем-то. Видимо, так Ира на него действовала (так звали девицу). А ей сразу стало дурно, и после краткого пребывания в туалете улеглась на диван, бледная и жалкая. Принесли с собой пол-литра «Столичной» и никакой закуски. Оделся, побежал в магазин, ведь я дежурный. Принес еще пол-литра и закуску. Стали пить. Володя Мельниченко рассказал, как они выступили по Киевскому телевидению и <он>, отступив от текста, высказал несколько критических замечаний по поводу одного киевского академика (кажется, Касьян его фамилия[132]). После передачи их вызвал к себе директор телестудии и обвинил в хулиганстве. Дело разбиралось в Академии, но большой огласки не получило.

Погас свет, должно быть, во всем доме. Пишу при свете, падающем из приемника. Видимо, и сегодня не придется работать. Позвонил Эрнст и наговорил целую кучу нового материала, который я тут же решил записать. – Это Вовка? – Нет, это Коля. – А! Привет! Ну, слушай, как дела? Приняли у вас группу? – Да, приняли и даже отформовали и увезли. – Неужели? Смотри, как время быстро летит. А как приняли? Хорошо? – Хорошо. А как у тебя? – Да вот, сегодня в четыре часа жду совет. Мне сейчас для Артека заказали работу[133]. Представляешь, там такая стенка должна быть, вот вроде как на «Воссоединении Украины с Россией», мы делаем только совсем по-другому, из известняка, эскиз уже одобрили. – Эрнст, ты слышал, что Вахрамеев и Зиновьев с Мотовиловым работают? Уже договор подписали. – Ну, неужели? (Не очень удивившись). Не слышал. Это какой Вахрамеев? – Ну, с нами который работал. – А! – А тебя не приглашал Мотовилов? – Приглашал. Но я его на… послал. Понимаешь, иду я в районе Фивейского[134]и встречаю его. Он со мной дружелюбно поздоровался и говорит: «Слушайте, Эрнст, хотите над памятником работать?» – «А что, – спрашиваю, – конкурс разве продолжается?» – «Да нет, – говорит, – мне поручили его, вот я и думал пригласить вас». Представляешь? Ну, я, конечно, отказался. А тут Томский приглашал меня. Взял телефон мой у Фивейского и звонит мне. «Можно, – спрашивает, – у вас работы посмотреть?» – «Так, Николай Васильевич, – говорю ему, – вы же всё видели». – «А еще посмотреть хочу». Я ему говорю: «Так, они вам не нравятся. Вы же хотели их на утюги переделать». – «Ха-ха-ха! Ну, это я просто так, – говорит. – До свидания!» Алло! Ты спишь? А потом звонит опять и говорит: «Эрнст, ты (на «ты» меня) не хотел бы со мной на Дворце Советов поработать?» Я говорю: «Простите, Николай Васильевич, а как это «с вами», не совсем понимаю?» – «Ну, как на барельефах[135]». Помнишь, за которые Сталинскую премию получил он с группой. Я ведь там тоже работал наравне со всеми, только премию не получил. Ну, я, правда, знал об этом, ведь я студент был. «Нет, – говорю, – Николай Васильевич, я так не могу работать. Вот если вы мне дадите какую-нибудь работу, и я самостоятельно буду её делать и считаться автором, вот тогда я буду работать». – «Значит, ты со мной теперь не хочешь работать?» – «Нет», – говорю. Почему, по-твоему, он так поступает? А? Наверное, сам ничего не может придумать. А? Как ты думаешь? Вучетич[136] ведь тоже меня приглашал на «Победу». Я отказался. Сейчас у него мои ребята работают. Ну, ладно. Слушай, у меня телефон отключили, не платил, это сложное дело? Ну, до свидания!

А теперь продолжаю. Володя Мельниченко, по-моему, очень симпатичный интеллигентный парень. Перед уходом ручкой сделал очень хорошие наброски с наших скульптур. Хочет соорудить у себя электрическую печку и обжигать скульптуру. А Ирина, «очаровательная девушка» – бл*дь. Мне Сашка сам потом о ней рассказывал. Она эстонка, поступила в ленинградское театральное, училась, оттуда выгнали за плохое поведение (за бл*дство, видимо), некоторое время работала официанткой. Потом на ней женился парень, которого Сашка устроил в журнал «Театр». Сейчас её устроили в театр Красной армии. Говорят, способная актриса. Не верю. На вид она ничего. И если бы не огромный нос, который сам по себе тоже ничего, она могла бы быть даже очень ничего. (Это еще один кусочек для Лемпорта.) А в общем, типичная эстонка. Водку пила наравне со всеми. Потом вынесли стол, и она стала танцевать под музыку «Блю Стар»[137]. Танцевала долго, но неинтересно. На меня такие самодеятельные танцы и песни без темперамента производят очень неприятное впечатление. Мне неловко становится на них смотреть, а сами исполнительницы кажутся жалкими. Её могло спасти, если бы она танцевала голая, что она скорее всего и сделала бы, будь несколько другая обстановка. Глядя на неё, хотелось, чтобы скорее всё это кончилось, а пластинка всё не кончалась и не кончалась, и когда кто-то остановил проигрыватель, все облегченно захлопали в ладоши. Потом Вовка пел украинскую и закарпатскую песни, а мы подпевали. За ними последовал Брассенс[138]. Ире, как ни странно, понравился Брассенс (она его знает по кинофильму), и она даже попросила на бис, что для нас является довольно редким явлением, чем растрогала Лем-порта, и он ей пропел всё, что мог и даже что не мог.

Потом гости ушли, вот тут мы остались одни. Димка сразу бросился к телефону звонить Оффману. Об этом разговоре он напишет сам, я же скажу, что на протяжении всего дня Димка подогревал в себе ненависть к Оффману, а когда пришел Вовка с гитары, Дима быстро довел и его до точки кипения. Ну, естественно, когда гости все ушли, я был ошарашен кипятком гнева, который бил через край <из> Лемпорта и Сидура. Спорили о том, «расстреливать» ли Оффмана или нет. Я говорил – это не надо, а Вовка с Димой требовали немедленного «расстрела». Больше об этом распространяться не буду. Видимо, еще будут записи о моей непринципиальности.

Распрощался в метро с головной болью. Утром проснулся в пять часов и уже не смог заснуть. Только бассейн привел в норму.

24 ноября 1960 г(Вадим Сидур)

Я болел, дней пять сидел дома. Меня каждый день навещала Юлька. Один раз приходил Коля. Принес бутылку «Перцовки». Они пили эту «Перцовку» с Юлькой, а я допивал «Саперави». За время болезни я осилил 0,75 литра и допил остатки «Айгешата». Очень трудно было одному наливать почти черное «Саперави» в стаканчик, потом медленно пить, ощущая вкус виноградных косточек, и воображать себя художником-аристократом. До какой-то степени даже приятно было на некоторое время оторваться от подвала. Тем более, что там в это время происходила формовка. Четыре форматора очень быстро справились с тремя фигурами. Пылища стояла страшная, и отвратительно пахло лаком. Всё это я испытывал один день, а остальные сведения черпал из телефонных разговоров с Колей.

Володя приехал из Щурова в последний день формовки. Утром я позвонил Коле, и он сказал: «Вовка купил пальто. Он зашел в мастерскую как-то особенно, скосил глаза, делая вид, что ничего не произошло, и проверяя, замечу ли я его обновку. Я заметил и даже похвалил, хотя пальто мне не понравилось. Но очень жалко было огорчать Вовку. Он был совершенно поглощен своей покупкой. Всё время вертелся перед зеркалом».

Потом я поговорил по телефону с самим Лемпортом и понял, что сам Вовка так же сомневается в своей покупке ратинового пальто. Через некоторое время Коля сообщил мне, что Володечка поехал укорачивать свое приобретение. Домой Володька приехал поздно, как всегда, пьяноватый (или кажущийся пьяноватым), с глазами, покрытыми красным лаком, одетый в мешковатое пальто серого ратина с поясом и накладными карманами. Видимо, раньше пальто принадлежало очень высокому человеку, из-за этого пояс сзади располагался очень низко, а спереди был гораздо выше. Пояс делил Вовкину фигуру на две явно неравные части: короткую нижнюю и более длинную верхнюю. А ведь Валентина Николаевна[139] уже подняла пояс сантиметров на пять. Пальто понравилось Марии Евлампиевне[140], видимо, фасон вызвал у неё воспоминания о молодости. Галя предлагала ушить снизу и еще поднять пояс. «Этот ратин очень быстро ноский», – сказала она. Был уже второй час ночи, Галя и Мария Евлампиевна ушли спать, а Володя всё еще вертелся в передней у зеркала и пытался увидеть себя сразу со всех сторон. «Как ты считаешь, живот всё же не кажется очень большим?» – спросил он и глянул на меня невероятно тоскливо. «А что делать с поясом, неужели ради этого снова ехать в мастерскую?» Боли этого вопроса я не выдержал и предложил тут же, немедленно поднять пояс. Через двадцать минут Володя вновь был перед зеркалом. Дело явно пошло на улучшение, теперь Володина фигура делилась точно пополам. Галя пыталась проскочить в туалет, но мы заставили её остановиться и высказать свое мнение: «Стало гораздо лучше, но снизу всё же нужно ушить». Когда Галя, наконец, спряталась у себя в комнате, она даже прикрыла дверь, которую обычно оставляет открытой, из-за чего мы с Володей первое время чувствовали себя несколько неловко в туалете. Теперь привыкли. Юлька же до сих пор, когда бывает у меня в гостях, стесняется выходить.

«Скажи, Дима, пальто мешковато, старого фасона, но выглядит ли довольно богато, видно ли, что человек, который носит это ратиновое пальто, зарабатывает, скажем, 2000 р. в месяц?» – спросил Володя с надеждой в голосе. «Ну, конечно, конечно, – согласился я, хотя в старом рыжем пальто он выглядел в 3,5 раза богаче. Дело в том, что, когда мы были этим летом на юге, девушки не летели к нам, как бабочки на маяк, скорее было наоборот, но безуспешно. И Володя решил, что в нашем возрасте нужно уже одеваться хорошо или во всяком случае выглядеть богаче. Теперь он «железно» гнет свою линию. А пальто, видимо, первый перегиб.

Когда легли спать, было уже три часа. Утром Коля сообщил мне, что Володя поехал «менять ратин на ватин». Кончилось тем, что Володя по моему совету отвез пальто в комиссионный магазин. Там пальто оценили даже дороже на 100 р., чем в Щурове. Теперь Володя регулярно звонит в магазин, справляется, не продали ли еще пальто № 1362. «Почему-то» еще не продали, хотя прошло уже около недели.

Купить жилеты у Оффмана меня, собственно, убедила Наташа Г. Я поверил её слову, как слову крупного специалиста в этом деле. А главное, когда она говорила со мной по телефону еще от Оффмана, она сказала: «Если жилет тебе не понравится, я его у тебя заберу». В этот вечер я пригласил Колю с Наташей к себе на Масловку. Но я понял, что мы с Юлькой их не дождемся еще в тот момент, когда «шустрый Коля» побежал за первым пол-литра, чтобы «обмыть жилеты», хотя Коля сказал, что это ничего не значит. Пьяный Лемпорт принес жилет поздно ночью. Не могу сказать, что жилет привел меня в восторг, но мне уже не хотелось с ним расставаться после того, как я в него облачился. И началась жилетная история. Юльке жилеты не понравились, и она их оценила в 200 р., а мы заплатили по 350 р. за штуку. Гале жилеты очень не понравились. «Бабьи кофты», – сказала она. Марье Евл. понравились, но я ей не поверил, так как ей понравилось Вовкино ратиновове пальто. Наташа Г. отказалась «брать» мой жилет (хорошо, что я предложил это в шутку). «Я только сейчас поняла, что он стоит 350 р., это дошло до меня теперь. Эти деньги у меня есть, я хотела купить этот жилет Эдьке, но он этого не заслуживает, правда, Коля? Лучше я себе что-нибудь куплю». Через день после приобретения случилось так, что я надел Колин «полувер» (так называют у нас пуловеры), Володя надел мой жилет, а Коля – Володин. На следующий день Коля сказал, что для него иметь джемпер слишком дорого, у него на книжке осталось всего 200 р. Пускай мы его с Володей разыграем (действительно, очень красивый пуловер, красный ковровый орнамент по серому фону, широкий мужской рукав) один из жилетов, а оставшийся жилет Олька продаст, он уже подготовил её к такому варианту… Видимо, подействовали наши «тонкие намеки» на то, что всегда всё «всё же» нужно разыгрывать. Сначала разыграли, кому тащить первому. Это проделал старший из нас, Володя. Оказалось, что первым тащит Коля, второй Володя. Коля вытянул бумажку с буквами «кр.», Володя – с буквами «зел.», а мне осталось «син.». Таким образом, все вещи остались у своих прежних хозяев. Вопрос был исчерпан.

Через день после покупки жилетов Оффман принес в мастерскую pyбaxy производства того же , что и наши жилеты. В это время в мастерской как раз были украинские скульпторы, возглавляемые Борисом Петровичем. Рубаха привлекла меня тем же, что Володю: не желтеет, стирать можно в холодной воде, не нужно гладить и крахмалить. Если всё будет действительно так, то можно будет примириться с её стоимостью. Она стоит 175 р. Столько же почти стоят три нормальных белых рубахи. Я взял деньги у Коли, пересчитал их. «Хватит считать, – пошутил Оффман, – ну передашь лишнюю десятку». – «Я боюсь недодать, Володя». – «Ха, ха, ну, это другое дело». – «У меня вчера был прекрасный импортный гарнитур для твоей мамы. Моя золовка работает в комиссионном на Арбате. Как привезут что-нибудь интересное, она сразу же ко мне. Но сразу нужны деньги. У меня денег нет, ты же знаешь. А твоего домашнего телефона я не знаю. Но ничего, я тебе достану…» – «Достань, Володя, пожалуйста, тем более, у моих родителей скоро сорокалетие свадьбы, а я пытаюсь уже два года купить шерстяную кофточку».

На следующий день около 11 часов вечера телефонный звонок. «Дима? Это Володя Оффман говорит. Есть для твоей мамы гарнитур из двух кофточек, гораздо лучше, чем вчера, ручная вязка, но просят 600 р. Если у тебя есть деньги, немедленно приезжай ко мне, утром уже будет поздно. Ты же у меня был… Арбат… дверь между двумя «Электросбытами»… второй этаж. Постучишь в стену». У мня было 900 р. для уплаты за мастерскую. Я посоветовался с Лемпортом и разложил деньги по разным карманам – 500 р. в один, 400 р. – в другой. Поехали мы с Юлькой, Володе надо было рано вставать в бассейн. Постучали в стенку. Открыл красивый высокий Володя Оффман. Пока мы раздевались в передней большой многонаселенной Арбатской квартиры, на кухню пришла соседка, полуинтеллигентная дама в очках и сказала: «Володя, неужели этот гарнитур вы им отдадите, это будет очень нехорошо с вашей стороны». – «Это она цену набивает», – засмеялся Володя, пропуская нас в комнату. Эта комната явно принадлежала художнику, не очень большому, но художнику. Большая комната, с большим письменным столом, тахтой, маленьким столиком перед ней. Стены сплошь увешаны картинами. Особенно много полулевой живописи некоего Вертетоского, монотипии нашего Коваля, на книжных шкафах «Туга» и «А» Эрнста Неизвестного. Еще какая-то старая архитектурная живопись, какие-то медальончики, папуасы на черном фоне. «Это мне из Африки привезли, они сами же делают эту черную бумагу, – сказал Володя. – А это моя. Как вы находите? Один раз мы застряли на переезде, и я нарисовал». Мы с Юлей покивали, действительно, картинка была не хуже других. На письменном столе среди рисунков и эскизов обложек лежали очень красивые зажигалки. Одной Оффман щелкнул, и она заиграла что-то из Чайковского, из другой выскочило пламя в форме ножичка, Володя покрутил колесико, и пламя увеличилось в несколько раз. «Это газовая, мне скоро привезут баллончик из Германии, хватит на четыре года». Лота тоже прикуривала от какой-то красивой штуки. Всё это время она обаятельно готовила кофе и говорила что-то милое: «К другим, Юлечка, ходят пить водку, а к нам все ходят пить кофе». На письменном столе лежало несколько ядовито-цветных рисунков. Они мне не понравились. «Это я их сделал этими японскими ручками», – сказал Володя, показывая одну из них. Я вспомнил, что Володя давно обещал нам подобные ручки, и сказал ему об этом. «Обязательно, – воскликнул Оффман, – если хочешь, я тебе эту дам, красную, только у неё чернила через день кончатся!» – «Ладно уж», – сказал я, так как он эту штуку из рук не выпускал, а мне не хотелось её выхватывать. «Володя, я ребятам привезу каждому по ручке, – вмешалась Лота, – если они будут себя хорошо вести, три разных цвета». – «Да, вы знаете, Лота скоро уезжает на три месяца в Западную Германию. Уже всё оформлено, у неё же там родственники». – «Я специально возьму чемодан для сувениров и всем привезу подарки». – «Лучше привезите нам всем черные, мы хорошие», – сказал я и даже немножечко поверил в Лотины обещания. «Вот видите, вы уже себя хвалите, а это нехорошо», – кокетничала Лота. «Если себя не похвалить, кто же тогда узнает, что я хороший?» – я невольно впал в Лотин тон.