«Жизнь летит над нашим подвалом». «Тройственный » дневник Владимира Лемпорта, Вадима Сидура и Николая Силиса

Вспомнили Володины «Коломенские этюды», если бы они встречены были так же «доброжелательно», то навряд ли он мог бы в Москве продолжать свою живописную деятельность.

«Открытый цвет». Наивно полагать, что он появился случайно. Это протест против того, что кажется мне бесцветным. Это результат опыта росписей Дворца Советов[105] и полив по жароупорному цементу. Я думаю, что современная живопись и особенно декоративная – это живопись открытым цветом. Кроме всего, я испытываю чувственное наслаждение, когда смотрю на чистые краски. И совсем наивно думать, что писать открытым цветом легко. «Выдавливай краски из тюбиков и всё». Мне кажется, что ошибочность такого взгляда очевидна.

Самый чистый открытый цвет, самое настоящее искусство исчезают под тусклым взглядом.

Произведение искусства оживает только для того, кто его хочет. Оно как девушка…

У нас есть еще одно обстоятельство, отличающее нас от других художников и утомляющее нам жизнь. У нас фактически отсутствует аудитория. Авторитетов нет, мы никого не уважаем как художников. Борис Петрович, Эрнст потеряли наше уважение. Мы не ценим даже мнения тех, кто любит наши работы. Каждый из нас лишен возможности показывать свои работы индивидуально, хотя иной раз именно отвергнутые коллективом работы пользуются признанием публики. Такое особое положение требует от нас большой терпимости друг к другу, не снисходительности, а терпимости.

Автопортрет

1955

Фото Эдуарда Гладкова

Коля не может понять, откуда берется злоба во время наших творческих дискуссий. Злоба происходит от невозможности доказать свою правоту. Критикующий знает, что критикуемый не может согласиться с критикой, во всяком случае в данный момент, когда вещь только что сделана и её любят. Согласиться с критикой в этот момент – это отказаться от себя и своей любви. Критикуемый вынужден, защищаясь, ставить свои работы рядом с работами «критика» или даже противопоставлять их (Коля – Володина «Акробатка», моя и Володина живопись). И это отнюдь не око за око, как полагает Володя, так как критика всегда ведется не только с позиций абсолютных истин искусства, а главным образом – с позиций собственной правоты, убежденности в своем собственном творчестве. Из-за невозможности доказать свою правоту происходит и переход «на личности», что еще больше накаляет атмосферу и повышает злобность. При переходе на личности в спорах со мной Володя всегда сам расставляет себе психологическую ловушку и неизменно в неё проваливается. Почти при любом споре он начинает меня обвинять во всех смертных грехах (даже непонятным становится, как можно существовать так много лет с таким «чудовищем», как я). Раньше я пытался отрицать наличие у себя «грехов», потом понял, что это бесполезно, и решил соглашаться, удивляясь при этом положительности Лемпорта.

«Ты абсолютно положительный, ты честный, скромный, правдивый, добрый… и т. д., и т. п.», – говорю я. Но для Лемпорта быть положительным совершенно нестерпимо. Он считает, что быть положительным просто неприлично. «Это ты положительный!» – орет он, забывая о моих «смертных грехах». Выбраться из такого противоречия почти что невозможно.

И, наконец, «об Иванах, не помнящих родства», о возрасте. Все мы прекрасно помним, кто и что сделал для нас, и мы, в свою очередь, сделали для него. Может быть, такая «памятливость» – и не лучшее из наших качеств. Однако ошибочно полагать, что отношения, возникшие 15 лет назад (и тогда это не были отношения менторов и грешников), сохранили прежнюю схему, если можно так выразиться.

1945 г. искусство Володя Дима Коля

Если взять точку, обозначающую искусство, неизменной, то:

1955 г.: искусство Володя Дима Коля

Николай Силис, Владимир Лемпорт,? Вадим Сидур на Чудовке рядом с мастерской.

1958

А в 1958 г.:

искусство Володя Дима Коля, а дальше:

искусство Володя Дима Коля

И это неизбежно.

«Лидер» никогда не может сохранить абсолютный отрыв, иначе это уже не один художник в трех лицах.

Воззрения Белинкова[106] для Володи сейчас совершенно не авторитетны, а даже смешны. Мы пошли[107] против Мотовилова[108], Саула Рабиновича[109], Власова.

Володя даже как-то сказал Ковалю в ответ на реплику Андрея: «Не нужно старших уважать, плевать нужно на них!» Это слишком резко, я с этим согласиться не могу. Плевать не нужно, но и соглашаться не нужно, если не согласен.

Возраст – это не чепуха. В нашем возрасте очень ясно начинаешь сознавать, что если не сделаешь того, что именно тебе положено сделать, то может оказаться поздно.

Володе кажется, что я хвалил те его вещи, которые ругал во время спора. Я их никогда не хвалил. Я всё время пытался найти слова, которые выразили бы мое несогласие с его живописью, но не были бы обидными, и отнюдь не из сострадания, а из-за того, что не считал это полезным, а может быть, и потому, что я – «Иван, не помнящий родства». И когда, наконец, я сказал, что «это не живопись, а литография», то Володе и это показалось слишком обидным.

Ну, хватит! Действительно, конец, конец веселой песни! Я за терпимость, т. к. Володя сам прекрасно понимает, что такое «перебить настроение», даже когда он хочет тащить камень через всю мастерскую, а ему не советуют. Можно же представить, как мы «перебиваем настроение» друг другу в случаях, подобных тому, что явился предметом дискуссии.

Трудно даже девушку любить, которую все ругают, даже пальто носить, которое товарищам не понравилось. А главное – не нужно походить на конферанс, который «бьет не в бровь, а выбивает прямо глаз».

17 ноября 1960 г(Николай Силис)

Мы снова провожали Коваля. В прошлую субботу. Время идет так быстро, что кажется, мы тем только и занимаемся, что встречаем и провожаем Коваля. Должны были идти к Заболоцким – Лиде и Никите. Дима даже было окончательно договорился по телефону, но в самый последний момент ловким маневром удалось отказаться. Уж очень много народу должно было собраться. Дима утверждает, что они даже обрадовались нашему отказу. Не думаю.

В мастерской собралось невероятное количество народу. Человек шестнадцать. Тут были и Сашка с Мананой Андрониковой[110] и её молчаливой подругой, и Тэд с женой, и Юзеф со Светой, и Коваль с Галкой, ну и мы со своими женами и подругами. На меня вечер произвел скорее неприятное впечатление, хотя Дима утверждает, что было весело. Даже очень весело! А мне казалось, вовсе не так. Вовка заигрывал с Галкой, Валька обиделась, и некоторое время выясняли отношения. Галка хмуро глядела на всех, и непонятно было, скучно ей или весело. Юзеф демонстрировал Свете свою незаинтересованность в ней и бросил её на попечение других гостей, а таких гостей не было. Правда, это не помешало ему потом запереться с ней в дальней комнате, и, уходя, мы чуть не забыли их здесь. Манана мне не понравилась. Я так и не смог понять её отношение к нам. А Вовка, чтобы выяснить это, лез к ней целоваться. Все были довольно пьяные. Тэд увез одну тарелку.

Потом Вовка уехал с Лёшей домой, в Щурово, Дима заболел – горло у него, а я остался один с форматорами. Днем рисовал, вечером встречался с Наташкой. За два часа до отхода поезда пришел Коваль – с Галкой попрощаться. Выпили. «Давай, провожу тебя». – «Нет, не надо. Не люблю я», – а сам испугался, что буду настаивать.

Надгробие Николаю Заболоцкому на Новодевичьем кладбище

1960

Только ушел, позвонила Ия, разыскивает его. А потом – раздраженный полковник Коваль[111]: «Где он пропадает? До поезда, понимаете, осталось полчаса, а его нет!» – «У Аграновского, – говорю, – у него там дела, наверное». – «Какие там дела! Глупости одни», – и повесил трубку. Коваль больше не звонил, видимо, успел на поезд.

А Наташка напилась пьяная, капризничать начала. Сначала в кино захотела, потом, чтобы ей английский почитали, и когда я потянулся к ней, сказала: «Ну, вот еще, тебе всё обниматься и целоваться надо!» – «Пошли домой», – сказал я. «А я не пойду, не пойду!» – и повалила меня на диван. Стала просить, чтобы я её высек. «Ты же хотел, ну, пожалуйста!» Подал ей пальто, но она стала раздеваться и требовать, чтобы я её искусал. Заставил одеться. Проводил до дома и оставил в слезах. Через два дня пришла покорная и на всё готовая, но продолжает мечтать о какой-то своей выдуманной любви.

Позвонила Роз. Мих. Я уже стал недоумевать, почему так долго не звонит. Поговорили. Несчастная какая-то.

Татьяна Львовна предлагает сделать надгробие сыну Дзержинского[112] на Новодевичьем. Пока все вроде согласны. Подкупило то, что жене из всех памятников больше всего нравится наш – Заболоцкому[113]. Завтра будем звонить.

Олег Цесарский[114]. За время, пока мы с ним не виделись, вышло два журнала для Индии с фотографиями наших работ. Обещал достать по экземпляру. Нужно позвонить.

Танька-манекенщица кислым голосом просила глины. Отказал, чтобы только не видеть её у нас в мастерской. Уж больно кисла и глупа. Говорит: «Замуж не вышла. Трудно сейчас мужа найти».

Вовка купил пальто! Приобрел массу хлопот. Пальто из ратина, но без ватина, и это его огорчает. Вчера укорачивал полы ратина, сегодня подкладку сошьют из ватина. А завтра, наверное, пойдет в магазин и сдаст за бесценок ратин и ватин. А вообще, всё это напоминает историю Акакия Акакиевича.

20 ноября 1960 г(Владимир Лемпорт)

Пальто я, действительно, отнес в комиссионный и успокоился. Мое желтое оказалось вполне годно для носки, может быть, это сравнительно с новым? На этом страсть прибретать не была удовлетворена. Позвонил Володя Оффман[115]: «Есть джемпера заграничные, – ему прислали, хотите, мол. – Тогда приезжайте срочно». Поехали: Коля, Наташка и я. (Коля хотел было повести Наташку в ресторан, но Оффман помешал). Джемпера действительно нас ждут. Коля камнем упал на один из них – самый красивый – или этот, или он совсем не будет покупать. Очевидно, такая постановка вопроса была правильной: или этот, или ничего. Но джемпер такой был один, а купить джемпер, на зиму глядя, хочется. Позвонили Диме (он болен): так, мол, и так, надо тебе джемпер? Остались два не очень оригинальные, но приятные на ощупь, наверное, чисто шерстяные. «А у Коли?» – «Тот очень красивый, но он его уже надел и привык к нему, пусть носит». – «Пусть он нам часто уступает. А вообще, лучше всегда разыгрывать, а проиграл – хочешь, покупай, а не хочешь, не покупай – дело хозяйское». – «Есть еще и рубашки, которые не желтеют, не мнутся, не гладятся». – «Нет, бог с ними, с рубашками». – «А я возьму». (Посмотрел Дима сегодня на рубашку и решил купить тоже.)

Александр Митта

1950-е

Обмывать покупки! Коля шустрый, раз – и в магазин, литр водки. «Что ты, Коля, не купил, чем разбавить? Ты ведь знаешь, я чистой водки не пью». Но, слава богу, нашелся сок ананасный, и я на всём протяжении разбавлял водку в пропорциях 1:2. Это меня спасло – выпил вдвое меньше, чем мог бы. А Дима еще говорит, что ерунда мой обет! Нет, не ерунда – любой ограничитель важен. Пьем. В. Оффман, как всегда, щурится, хвалится, врет, рассказывает старые анекдоты. Смеемся из вежливости. Вежливо верим, что он был командиром партизанского соединения. А на самом деле он был в эвакуации в Ташкенте[116]. «Вот сейчас придет Г. Гулиа[117], принесет армянский коньяк!» Забывает тут же, никакого Гулиа. Сразу запьянел. Пришла <его жена> Лота. Чмок-чмок, мой маленький! «Ах ты, моя женушка! А где наша доченька?» – «Как доченька? Разве у вас есть дочь?» – «Нет, это курьерша. Ей 18 лет. Она чудно танцует, великолепно поет. А ко мне она привязалась, и когда узнала, что мне столько же лет, сколько её маме, стала звать меня „мамочка“». На самом деле – это бл*дешка со смазливым обыкновенным личиком. Её лижет с одной стороны Лота, с другой – Володя Оф., так что у этой продувной девки нет ни одного сухого места на лице. Слуха у неё нет, но поет она воющим голосом, наподобие сестер Лидиных. Лота и Оффман еще ухитряются ловить на эту девку нужных им людей, как на живца, но сами следят – как бы не упустить добычу. Я вчера было с ней договорился, что я провожу её до дому, если она останется. Коля даже сказал: «Дочку надо оставить здесь. Пусть уснет». Куда там! Лота взволновалась: «Элла! Почему ты не провожаешь своего кавалера!» И Элла опомнилась и ушла. А Лота мне говорит: «Ты договорись с ней на будущее. Её надо завоевывать постепенно». Ну уж нет, Лота, как-нибудь таких я завоевывать не буду.

Колька с Наташкой поссорились вначале вчера. Наташка, которая договорилась провести вечер с Колей, сказала: «Я, пожалуй, пойду домой». Коля ответил: «Что ж, иди!» А мне: «Володя, не позвать ли девочек? Чего же я буду весь вечер один?» Наташка оскорбилась. Она мне потом говорила: «Если бы он хоть немножко меня уважал, он так не поступил бы». А Коля мне сказал: «Ничего, ничего, это такая говнюха, что ей надо давать по мозгам».

Пили вначале у Оффмана, потом переехали к нам. Выпили у Володи литр водки. Потом еще купили литр, выпили у нас. Потом пришел некто Андрианов, зам. нач. «Интуриста», человек с лицом Трумэна, лет пятидесяти, молодящийся, поющий, танцующий. Но, как Коля сказал, из другого века. Вот Оффман, хотя точно такого же возраста, но из этого века, а тот поет, танцует, но уже весь из прошлого. Одет он так, что, когда он вошел, Володя сказал: «Лягавый». Так он принес тоже литр и кофейницу. Нет, за кофейницей он ходил после с Эллой. <…> Коля танцевал с Эллой и пытался её поцеловать, а она в это время держала папиросу в зубах. Бешеные черные глаза Наташки смотрели на это с невероятной злобой.

Позвонил Сашка Рабинович[118]. «Приходи!» Пришел с какой-то незначительной говнюшкой и пол-литром вина. Сашка печален, сух, безынтересен. Танцевал со своим неподражаемым дурацким видом, прикрыв рот, неуклюже расставив ноги. Впрочем, это надо видеть. Сашка печален, это факт, что-то у него не так.

Встретил пицундскую Иру в Домовой кухне. Впрочем, я захотел спать, может быть, напишу это в следующий раз подробнее. Валька была при этом, со всеми отсюда вытекающими последствиями.

21 ноября 1960 г(Владимир Лемпорт)

<…> Звонок в дверь. «Это Геккель[119]», – думает Коля (она должна была прийти). Вижу в щель двери – нет, кто-то усатый. «А, Лёва Соколов[120], здорово!» – «Я, ребята, к вам с предложением». (Нас абсолютно все зовут ребятами.) – «С каким?» – «Сделаем встречный проект «Воссоединения»[121]. Не сдадимся без боя Мотовилову». – «Что ты, Лёва, ни за что. Это напрасная трата сил и времени. Разве ты не слышал, что там были не против нашего проекта, были против людей, делавших этот проект». – «А! Это версия Саньки Халтурина, не больше». – «Вполне достаточно». – «А вы знаете, что Вахрамеев[122] и Зиновьев[123] согласились работать с Мотовиловым?» – «Да». – «И я порвал отношения с Вахрамеевым, а ведь мы дружили 15 лет, со школы еще. А с Зиновьевым у меня еще хуже. Ведь он взял меня в свою мастерскую. А как я узнал, что он нас продал, три дня с ним не разговаривал. Уж он ко мне и так, и сяк. Конечно, говорит, с этической точки зрения – это аморально, но у вас всё впереди, а мне уже почти 50 лет. А я говорю: „Эх, Павел Петрович, вы начальник мастерской, вы могли бы и без бл*дства делать любой проект, хотя бы в качестве начальника по приказу свыше, и вас бы уважали больше, если бы вы отказались“». – «Мы сами дураки, – сказал я. – Никогосян[124] хотел его выкинуть, а мы пожалели его, не дали выкинуть. Да и вас, ведь вас выкинули с третьего тура, и с нашего только согласия вы работали с нами, а Вахрамеев это забыл. И за что их пригласил Мотовилов. Володька Вахрамеев вообще ничего не делал в этом последнем конкурсе». – «Да, конечно, – согласился Лёва, – он только бросил идейку насчет круга. Ну, ладно, вы как хотите, а я буду делать встречный проект. Меня недаром называют (как это он выразился, я забыл, не упрямым, а как-то еще) упрямым Левой. А вы знаете, ребята, я во Франции был и в Голландии был!» – «Да ну! Как же это?» – «Через Академию. Я еще в позапрошлом году подавал – отказали, в прошлом – отказали, в этом – хлоп! Выгорело!» – «Ну, как Париж?» – «Сказка, такой старый город, чудный». И Лёва живо, интересно и непосредственно стал рассказывать о поездке. Коля сказал: «Первого человека встречаю, кто интересно рассказывает о заграничной поездке».

Владимир Лемпорт, Николай Силис и Вадим Сидур с моделью Монумента в честь 300-летия воссоединения Украины с Россией

1956

«Идем мы мимо ночного кафе на Монмартре. Время – час ночи. У входа в кафе конферансье или администратор, не знаю, зазывает». – «Как – по-французски, по-английски или по-русски?» – «По-французски. Вадим, мой друг, знает французский, я – английский. Так он убеждает: «Антре, мсьё, жё вузанпри». Мы говорим: «Не можем. Ай кен нот – нет времени». А вы знаете, за вход в ночное кафе – двадцать франков, шестая часть наших всех денег. «Нет, нет, мерси, мы торопимся». – «На минуту, на одну минуту, только взгляните!» А когда узнал, что мы русские, закричал: «Юнион Совьетик! Юнион Совьетик! Нет, какая честь, кель оннор! Нет, нет, заходите! Дамы и господа, вот русские почтили нас своим присутствием, поаплодируем!» Все зааплодировали, мы кланяемся. А между столами бегает конферансье, задает вопросы. Когда интересно отвечают, хвалит, и все аплодируют, когда глупости – высмеивает, и все тоже гогочут. Рядом сидит испанский посол, толстый, красный, с дамой. Конферансье ему говорит: «Вы грустны, вам что-то не хватает». – «Нет, что вы, я всем доволен. Ха-ха-ха». – «Нет, нет, что-то вам не хватает». Посол смеется еще громче. «Это вашей даме что-то не хватает?» Дама хихикает: «Нет, нет, я всем довольна». – «Нет, что-то вам не хватает. Ах, вот что вам не хватает!» Он пошел в оркестр и принес оттуда барабанную палочку в виде члена. Дама машет руками под общий хохот. «Но это еще не всё, – говорит конферансье, – вам еще не хватает…» и приносит два яйца. Все посетители активно участвуют в этом: умеют веселиться. Да, в наших ресторанах скучища смертная. Когда уходили (я хотел было посидеть), но Вадим показал на часы: полтретьего, а в шесть поезд на Марсель. Когда уходили, с нас взяли всего пятнадцать франков, за одного посчитали».

Звонок в дверь. Лилиана Геккель с приятельницами. Одна с лягушачьим лицом – скульпторша, приятельница Эрнста. Другая, «не имеющая отношения к искусству», с маленькой головкой, волосы с проседью, дама лет 32-х. Неинтересная публика! Я с Лёвой, Коля с ними. «А Эрнста, – говорит скульпторша, – Томский[125] приглашает на Дворец Советов». – «А Эрнст?» – «Отказался». – «Чего же он? Почетно с Томским, денежно». – «А у Эрнста самого сейчас много работы, вот и отказался». – «Ребята, – говорит Геккель, – сейчас я набираю группу на Украину. Уже согласны Марианна с Пашей Шимес[126]. Поедем на Украину. Дают деньги даже без эскиза. 25 тысяч на брата дают». – «Не может быть, без эскиза 25 тысяч дают?» – «Вот, – говорит, – поедем в колхоз, будем лепить». – «Не верим, что так за здорово живешь 25 тысяч. А как отчет держать? Деньги получать приятно. Нас пугает расплата. Ведь колхозниц надо будет лепить в платочках?» – «Подумаешь! Вылепите в платочках. Ну, вы согласны, если действительно дают деньги?» – «Конечно, согласны!» Дамы ушли.

Про Дудинцева напишет Силис, а то мой почерк даже мне надоел.

Про монтаж скульптуры и о посещении украинских художников с Борисом Петровичем во главе тоже лучше я не буду писать. Скажу только, что Борис Петрович может уже забрать свои фрески, у него есть подвал[127].

По привычке показал ему свои рисунки. «Это, – говорю, – мы с юга привезли». Борис Петрович их быстро пролистал, похвалил. «Очень большая цельность приема. Это гораздо лучше прошлогодних, сочинских». Это меня утешило, так как без меня Силис показывал мои закарпатские неудачные акварели, про которые он именно сказал: «Не цельно». И сейчас сравнительно мне стало абсолютно ясно, что он имеет в виду под словами «цельно», «не цельно» – это степень эмоционального напора, не спадающего в различных частях рисунка или картины, произведения, одним словом. Цельность – критерий качества произведения. Цельность – это сознательность при интенсивности чувства. Цельность – неразрывность рисунка и живописных средств, цветных или черно-белых, неважно.

С Димой мы нашли общий живописный язык при осмотре его новых рисунков. Эти рисунки – законченные произведения со своим миром. Они не обязательно смогут сделаться живописью. Рисунки мне нравятся. Но если он их будет на будущий год класть на живопись, они могут устареть и не лечь. А в чем суть? В цельности. Сейчас есть цельность, пропорциональность чувства, усилия и затраченного времени. При применении цвета на старых рисунках может оказаться, что цвет ты кладешь уже на опробованный рисунок, чем лишаешь себя непосредственности.

Исписал много бумаги, так как у Димы свидание в мастерской, и я уже в 7.30 был дома. Что делать еще? Коля, призываю тебя писать так же обстоятельно, как и в той предыдущей тетради, а то мне устно истории с Наташкой и Роз. Мих. рассказывал живее, чем написал. Не ленись, дорогой, не жалей чернил. Точнее диалоги и факты. Вот, например, с Мананой, я тебе сам рассказал, как Манана одна ходит в большой комнате среди скульптур. Она задает мне какой-то вопрос, а лицо её приближается, приближается, не знаю, кто приближал лицо – я или она. Входит Валька, мы в разные стороны. А ты пишешь: «Лез целоваться» – это неточно. Потом, Коваль был не с Галкой, а с Галей маленькой (или иногда её называют Галя Гладкова и никогда – Галка). Галка – это Галя Э. Она себя по телефону называла Галкой. Коваль, имеющий три Гали, всегда придерживается их строгого наименования: Галя маленькая, Галка Э. и Галя Царапкина, всегда с прибавлением фамилии.

А про Роз. Мих. ты очень хорошо тогда сказал: «У неё ведь с кровью дело плохо. Красных кровяных шариков совсем не осталось». Это делает тоже понятным, почему она несчастна.

«Мы со своими женами и подругами» – эта фраза своей неточностью собьет с толку наших историков, если таковые будут, и надо писать: «Я с женой, Вовка с Валей, а Дима с Юлей». Во-первых, эта фраза говорит, что все пришли с женами, которые одновременно и подруги. А то, что мы с Димой холостые – это немаловажная деталь этого произведения, и если один из нас женится, то это целая новая эпоха, целые главы. Слово «подруга» – сомнительное слово, во всяком случае, затертое, опошленное. «Два друга, модель и подруга», «Подружка моя, давай садики садить»[128]. Хуже этого слова есть только, когда говорят: «Я и моя супруга». И вообще, «с женой» – уместно говорить о менее знакомых людях: «Тэд с женой». Но на другой раз: «Тэд с Линой». Смешно сказать: «Никита Заболоцкий с женой», так как Лида не менее нам знакома, чем Никита, или сказать: «Лида с мужем». А Олю, слава богу, мы знаем 15 лет, и в разговоре ты не называешь ее: «Я говорю жене», а «Я Ольке сказал». Это Оля по-женски тщеславно говорит часто: «Мой муж», «Я говорю мужу» – это выражает свое счастье, что у неё есть муж. «Вова с подругой». «Вова с Колотушкой» – это звучит, а «с подругой» – нет. «Манана с её молчаливой подругой». Вернее сказать, не с молчаливой подругой, ведь ты создаешь незаслуженно романтический образ, вернее сказать, «с малоинтересной личностью, целый вечер уныло промолчавшей». А это отписка: «молчаливая подруга». Я бы не сказал ни слова тебе в упрек, если бы ты не умел писать хорошо и живо, а здесь халтуришь. «Вовка заигрывал с Галкой» – оговорка. Коваль сидит с Валькой, я с Галей. Коваль говорит: «Колотушечка, давай поцелуемся!» – «Давай», – весело говорит Валя и целует Коваля в щеку. «Галя, любовь моя, – говорю я, – дай тогда я тебя поцелую, раз она изменяет нам на глазах», – и чмок её в щеку. Коваль рассердился и говорит мне: «Ненавижу тебя!» Валя говорит мне: «Я тебе вставлю перо, раз ты мне изменяешь». Я даю ей авторучку. Она ведет меня в среднюю комнату и пытается вставить мне перо. Но по дороге начинает целоваться. Я беру её за косички и не пускаю её в сантиметр от своих губ. Валя рыдает: «Вот теперь я обиделась!» Я позволяю ей себя поцеловать. Валя сейчас же успокаивается. Всё носит более <сложный> характер, а ведь детали – основное. Верность деталей. И не надо скороговорок. Если лаконично – то очень точно. А то очень печальный будет наш дневник, если он сплошь будет состоять из «позвонила, поговорили». А как, что, о чем – неизвестно. Или: «Тэд увез одну тарелку». А какую? Почему? В силу каких доводов? Как они её просили, ведь это целая история. И мы не такие уж добрые, чтобы просто так отдать тарелку. «Наташка напилась пьяная» – клевета на честную женщину. Ты сходил в магазин, купил пол-литра водки и бутылку вина «Мельник», и выпили, пели песни, еще выпили, после этого Наташка запьянела, а у тебя получается, что Наташка где-то напилась, пришла и начала . Нельзя так. «Продолжает мечтать о какой-то своей любви» – эта фраза . Как бы мало чувство ни было между вами, но лишь оно оправдывает ваши взаимоотношения. Вопрос силы чувства. Но оно вас связывает. Оно – любовь, хотя и маленькая, а может быть, и не маленькая. Во всяком случае, я у тебя большей не видел ни к кому. «Покорная и на всё готовая» – нет, это не Наташка, то есть я не узнаю её в этой характеристике. Значит, нужно истратить больше бумаги и сделать более убедительную характеристику. Про Розалию: «Несчастная какая-то». Дорогой друг, девка, которую ты бросил после двухлетней связи, которая тебя любила во всю силу своего куриного чувства, тебя, такого роскошного, такого импозантного – не может быть особенно счастлива.