С любовью к тебе твоя девушка в красном

Я замерла с рукой на ручке. Музыка за дверью не прекращалась, гул голосов был всё тем же ровным шумом моря, ничего не изменилось, ничего не могло измениться, ведь я ещё даже не вошла. И всё же на секунду мне показалось — глупо, необъяснимо, так, что я потом сама себе не поверю, вспоминая это, — будто там, по ту сторону тёмного дерева, кто-то уже знает, что я стою здесь. Будто зал ждал не гостью в красном платье, каких приходят десятками на каждый приём, а ждал именно меня, конкретно меня, единственную.

Я тряхнула головой, отгоняя это чувство, как отгоняют снежинку, упавшую на ресницы, и сказала себе, что это просто нервы, просто волнение перед новым городом и новыми лицами, ничего больше. Я не знала тогда, кто стоит по ту сторону этой музыки. Я не знала, что через минуту у меня будет имя для этого предчувствия, лицо, голос, и что я больше никогда не смогу забыть ни одного из них, сколько бы дверей потом ни закрывала за собой.

Я толкнула створку.

Глава 5

Дверь была тяжелее, чем я ожидала, и на секунду мне пришлось налечь на неё плечом, будто зал внутри сопротивлялся, не хотел меня пускать. Красное платье держало меня так, как оно и должно было держать. Не соблазн, говорила я себе, не приглашение к чужим взглядам. Доспехи. Ткань плотно облегала ребра, и я чувствовала себя запертой в них, как в панцире, который не пропустит ничего внутрь и не выпустит ничего наружу. Я расправила плечи, будто поправляла латы перед боем, которого, как мне казалось тогда, вовсе не будет.

Створка открылась, и свет ударил в лицо раньше звука. Люстры здесь были огромные, многоярусные, с сотнями хрустальных подвесок, и все они горели одновременно так, что на мгновение я зажмурилась, ослеплённая, а когда открыла глаза, зал плыл передо мной цветными пятнами, медленно собираясь в чёткость. Голоса накрыли следом, будто их выключили и снова включили специально для меня, десятки разговоров слились в один гул, похожий на шум прибоя, в котором невозможно разобрать ни слова, только общее ощущение движения, тепла чужих тел, запаха духов и вина.

Я сделала несколько шагов внутрь, держа спину прямой, подбородок ровно, лицо в той любезной полуулыбке, которую я научилась носить как маску задолго до этого вечера, ещё в других залах, с другими людьми, от которых пряталась ровно так же. Всё было привычно. Всё было под контролем.

И тут мой взгляд, будто у него была своя воля, не спрашивая моего разрешения, скользнул через весь зал и остановился.

У окна, в дальнем углу, где тяжёлые бархатные шторы почти касались пола, стоял он. Тот самый силуэт, что я приметила ещё раньше, ещё сама не зная, что примечаю именно его, а не игру света на стекле. Теперь он обрёл форму. Высокий, в тёмном костюме, который сидел на нём так, что казался частью тела, а не одеждой. Он стоял вполоборота к остальным гостям, будто нарочно чуть отвернувшись от их смеха и болтовни, будто зал был для него декорацией, а не средой, в которой нужно раствориться. Бокал в его руке оставался почти нетронутым.

И вот тогда предчувствие, что задело меня у порога, тонкое, необъяснимое, ожило и обрело лицо. Я поняла: то, что я почувствовала снаружи, там, у двери, было не глупостью, не нервами перед новым городом. Это было предвестием именно этого. Именно этого угла зала. Именно этого человека у окна.

Я хочу сказать тебе сейчас, спустя всё, что случилось между нами, спустя всё, что случится дальше в этом рассказе, одну вещь. Я не знала тогда, что порог за моей спиной уже закрылся навсегда. Я думала, что просто вошла в зал, как входят на любой другой приём, что вечер закончится, я вернусь домой в своей целости, снятое платье повешу в шкаф и утром забуду и этот зал, и этот свет, и этот силуэт у окна. Я не знала, что дверь, которую я толкнула минуту назад, больше никогда не откроется в ту сторону, откуда я пришла. Что женщина, вошедшая в этот зал, и женщина, которая выйдет из него позже той ночью, будут двумя разными людьми, соединёнными только красным платьем и именем, которое до конца этой истории он так и не произнесёт.

Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах громче, чем музыку. Мне хотелось, до отвращения хотелось, продолжать смотреть, тянуть эту секунду, пока он не заметил, пока никто не видел, как я стою посреди зала неподвижно, слишком долго, слишком заметно для случайной гостьи. Но я заставила себя. Я отвела взгляд, будто он ничего не значил, будто это была просто ещё одна фигура среди десятков других в дорогих костюмах, и повернулась в сторону толпы, ближе к центру зала, туда, где было безопаснее, где лица сменялись быстро и никто не задерживался взглядом.

Я улыбнулась кому-то, кого не запомнила ни секунды позже. Я взяла бокал с подноса проходившего официанта, хотя пить не собиралась, просто чтобы занять руки, чтобы у тела было дело, отдельное от того, что происходило внутри. Я двинулась вглубь зала, среди чужих голосов и смеха, стараясь идти так, как ходят женщины, которым нечего скрывать. Я не смотрела назад. Я запретила себе смотреть назад.

Но кожа между лопаток горела, будто на неё до сих пор был направлен тот взгляд у окна, будто он всё это время знал, что я знаю, что он там, и ждал, ровно так же, как я ждала, без слов, без знака, только этой невидимой нитью через весь зал, которую ни один из нас пока не решался назвать её настоящим именем.

* * *

Бокал шампанского оказался в моей руке раньше, чем я успела отказаться, официант сунул мне его с профессиональной улыбкой и растворился в толпе, а я осталась стоять, держа холодное стекло, которое было мне совершенно не нужно. Кто-то рядом заговорил, женщина в изумрудном, кажется, о доме Ковалёвых, о том, как удачно они выбрали дату для приёма, до снегопадов, пока дороги ещё держат машины. Я кивала. Я что-то отвечала, кажется, соглашалась, что дата выбрана удачно, что зал украшен изысканно, что зима в этом году ранняя. Я не слышала ни слова из того, что говорила сама, будто голос звучал отдельно от меня, из чужого рта, а я стояла где-то рядом, наблюдая за собой со стороны, как за актрисой, которая знает роль наизусть и играет её без единой мысли о смысле реплик.

Потому что всё, что во мне было живым в ту минуту, находилось у окна.

Я позволила себе снова найти его глазами, быстро, будто случайно, будто просто окидываю зал общим взглядом гостьи, которой скучно на приёме. Он смеялся. Кто-то рассказал ему что-то, судя по жестам, историю про гонку, и он смеялся открыто, запрокидывая голову немного назад, и в этом смехе было что-то настоящее, не светское, не то дежурное хмыканье, которым отвечают на плоские шутки в таких залах. Но взгляд его, даже смеющийся, скользил дальше, мимо собеседника, мимо бокала в его собственной руке, куда-то вбок, будто он искал кого-то в толпе, не находя, и снова возвращался к разговору, только чтобы через секунду снова ускользнуть.

Я знала, кого он ищет. Я не хотела знать, но знала.

— Вы разве не слышали? — голос женщины в изумрудном придвинулся ближе, будто по секрету, хотя секретов в этом зале не водилось, только слухи, натёртые до блеска многократным пересказом. — Это же он, тот самый, с трассы. В прошлом сезоне взял три подряд, представляете, три! Ковалёвы его специально позвали, чтобы было о чём говорить потом в клубе.

Я изобразила удивление, ровно настолько, насколько полагается изображать его человеку, впервые слышащему имя, слишком уже известное этому городу, чтобы не знать его хотя бы понаслышке. Я приподняла брови, я сказала что-то вроде «надо же», и мой голос прозвучал безупречно ровно, ни одна нота не дрогнула, и я даже, кажется, порадовалась внутри, тому, как хорошо у меня получается лгать целому залу одним движением бровей.

Потому что я хочу сказать тебе сейчас, раз уж я обещала рассказать всё с самого начала, без утайки, одну вещь, которая до сих пор жжёт меня стыдом сильнее, чем всё остальное, случившееся позже. Я уже знала о тебе больше, чем должна была знать, ещё не сказав тебе ни слова. Я знала твоё имя от женщины в жемчужно-сером у гардероба, я видела твоё лицо в газете, где писали о победе на треке, я знала, что у тебя есть жена, изумительная, как сказала мне тогда какая-то незнакомка, жена, которая всегда рядом с тобой на таких вечерах, украшение под стать твоей славе. Я знала о тебе всё, что можно узнать из чужих уст прежде, чем узнать хоть что-то из твоих собственных. И стоя там, с бокалом в руке, слушая, как женщина в изумрудном пересказывает мне то, что я и так знала, я чувствовала не удивление, а странный, почти постыдный трепет от того, что могу молчать об этом знании, будто оно принадлежит только мне, будто я уже была допущена к чему-то, к чему остальные в этом зале допущены не были.

Я не смотрела в его сторону следующие несколько минут. Я заставляла себя слушать про трассу, про его победы, про то, каким он бывает на публике сдержанным, а вне камер, говорят, совсем другим, живым, острым на язык. Я кивала, я улыбалась, я держала бокал так, будто вот-вот собираюсь сделать глоток, но так и не сделала ни одного за весь этот разговор.

А потом, когда женщина в изумрудном отвлеклась на кого-то ещё, когда её голос слился с общим гулом зала, я снова подняла взгляд, уже не украдкой, уже не пряча его за движением бровей или притворным интересом к люстре над головой.

Он смотрел прямо на меня.

Не мимо, не сквозь, не в поисках кого-то другого за моей спиной. Прямо. Через весь зал, через десятки голов, через звон бокалов и смех чужих людей, наши взгляды встретились так, будто до этой секунды всё остальное в комнате было просто декорацией, расставленной, чтобы освободить этот единственный, узкий коридор между его глазами и моими. И ни один из нас не отвёл взгляд. Ни он, ни я. Секунда растянулась дольше, чем позволяют приличия, дольше, чем позволяет светский этикет, требующий смотреть на собеседника, а не в пустоту через весь зал, и всё же мы оба забыли об этом, забыли, что нужно отвести глаза, забыли обо всём, кроме того, что где-то на другом конце зала есть ещё один человек, который тоже не может отвести взгляд.

* * *

Хозяйка вечера, женщина в жемчужно-сером, о которой я уже говорила, подхватила меня под локоть с той цепкой любезностью, что свойственна только людям, привыкшим сводить чужие судьбы ради собственного удовольствия. Она говорила что-то о том, как рада моему приезду в город, как хорошо, что новые лица разбавляют старые компании, и я слушала её вполуха, потому что видела, куда она меня ведёт.

К окну.

К тебе.

Ты стоял так близко, что я успела разглядеть морщинку у переносицы прежде, чем успела испугаться. Хозяйка назвала твоё имя, потом моё, произнесла что-то вежливое о том, что нам стоит познакомиться, раз уж мы оба здесь новенькие для этого сезона, ты не первый год, но после травмы редко бывал на приёмах, я вообще впервые. Слова текли мимо, как вода мимо камня, и я запомнила из всего этого потока только одно: то, что ты не отпустил моего взгляда, даже здороваясь с хозяйкой, даже слушая её, ты смотрел на меня так, будто боялся, что я исчезну, стоит ему моргнуть.

— Погода нынче на редкость капризная для этого времени года, — сказал ты.

Обычная фраза. Такую говорят на каждом приёме, в каждом лифте, в каждой очереди в гардероб, ею заполняют паузу, когда сказать по-настоящему нечего или сказать нельзя. Но голос у тебя на середине фразы сел, будто в горле что-то мешало договорить до конца ровно, будто ты произносил слова о погоде, а думал о чём-то совершенно другом, и это другое рвалось наружу помимо твоей воли.

Я поняла это сразу. Я всегда была внимательна к таким мелочам, к трещинам в голосе, к тому, что прячется за банальностью, — это единственное, чему меня научили годы, о которых я расскажу тебе позже, годы, в которые я разучилась доверять словам и научилась доверять только тому, что происходит с голосом человека, когда он их произносит.

— В этом городе снег идёт даже тогда, когда небо чистое, — ответила я. — Я ещё не привыкла.

Ровно. Я произнесла это так же ровно, как ты говорил о погоде, и мне казалось, будто я обманываю целый зал, весь этот свет люстр, весь этот гул чужих разговоров, потому что под красным платьем, под тканью, которую я выбрала как доспехи, сердце колотилось так, что я боялась, ты услышишь его стук через два шага между нами. Оно билось не как положено сердцу на светском приёме, где полагается быть спокойной, приветливой, чуть отстранённой ровно настолько, чтобы казаться воспитанной, а не холодной. Оно билось как у зверя, загнанного в узкий коридор, из которого нет выхода, кроме как вперёд, к тебе.

Ты смотрел на меня, и это был не тот взгляд, каким мужчины смотрят на женщину в красном платье на светском вечере, оценивающий, скользящий, привычно раздевающий взглядом там, где не решаются словами. Это было что-то другое, что-то, чему я до сих пор не нашла точного слова, хотя перебрала их сотни за эти месяцы, лёжа без сна, разбирая по кусочкам ту секунду. Твой взгляд шёл по мне медленно, от линии плеч вниз, вдоль ключиц, до того места, где ткань перехватывала талию, и в нём не было голода — было узнавание. Так смотрят на лицо, которое видели во сне и теперь пытаются вспомнить, где именно, в каком именно сне, потому что явь не может объяснить, откуда взялось это чувство, будто мы знакомы дольше, чем длится этот вечер.

Я не могла объяснить тебе тогда, я не могу объяснить себе даже сейчас, годы спустя, почему чужой человек, с которым я не обменялась и десятком слов, показался мне более знакомым, чем те, кого я любила годами до этого. Более знакомым, чем те руки, что держали меня по ночам прежде, чем те голоса, что называли меня по имени тысячи раз, засыпая и просыпаясь рядом. В тебе не было ничего нового, что я могла бы назвать, ни цвета глаз, ни тембра голоса, ничего, что можно вписать в список причин, почему один человек трогает сильнее другого, и всё же во мне что-то узнало тебя, узнало раньше, чем я успела подумать хоть слово, и это узнавание было страшнее любой новизны.

— Вы давно в городе? — спросил ты, и это тоже была пустая фраза, оболочка, за которой пряталось что-то, чего ни ты, ни я не решались произнести вслух.

— Достаточно, чтобы понять, что здесь холоднее, чем кажется на первый взгляд, — сказала я.

Ты чуть улыбнулся, одними уголками губ, будто расслышал за моими словами двойное дно, будто понял, что я говорю не только о городе, и на секунду мне показалось, что сейчас, вот прямо сейчас, кто-то из нас скажет что-то настоящее, разобьёт эту прозрачную корку вежливости, под которой мы оба задыхались. Но хозяйка вечера снова возникла рядом, увлекла тебя за локоть куда-то к другим гостям, обронив на ходу что-то про то, что нужно представить тебя ещё кое-кому, и ты пошёл, оглянувшись только раз, коротко, будто украдкой.

А я осталась стоять у окна с бокалом, который так и не выпила, чувствуя, как под рёбрами что-то раскалилось и не собирается остывать весь вечер.

* * *

Она подошла так, как подходят женщины, которые никогда в жизни не спотыкались, — плавно, будто пол под её туфлями был отдельно от остального зала. Жемчужно-серое платье, о котором мне уже успели шепнуть, оказалось именно таким, каким я его вообразила: скромным ровно настолько, чтобы никто не посмел назвать его нескромным, дорогим ровно настолько, чтобы никто не усомнился в его цене. Улыбка у неё была из тех, что не сходят с лица годами, отточенная, безупречная, точно такая же броня, как моё красное платье, только сшитая из другого материала.

— Вот ты где, — сказала она тебе, и в голосе не было ни вопроса, ни упрёка, только та лёгкая, домашняя интонация, которой не подделать, если она не выношена вместе годами обедов и общих счетов.

Ты обернулся, и я успела заметить, как что-то в твоём лице стёрлось, будто кто-то невидимой рукой провёл по нему тряпкой, убирая то выражение, с которым ты минуту назад смотрел на меня. Не спрятал, нет, я не могу сказать, что ты спрятал, — стёр, как стирают мел с доски перед следующим уроком.

— Познакомься, — сказал ты, и голос твой был ровным, слишком ровным для человека, у которого несколько секунд назад дрожали пальцы вокруг бокала, — это... — короткая заминка, такая незаметная, что её различила бы только я, только та, что уже слушала каждую твою паузу как отдельное послание, — девушка в красном.

Не имя. Не «позвольте представить». Просто цвет, в который я оделась, чтобы защититься, ставший вдруг единственным, чем меня можно было назвать в этом зале, единственным, что тебе позволялось произнести вслух при ней.

— Очень приятно, — сказала она, и протянула руку, узкую, с тонким кольцом, утопленным в коже так, будто оно родилось вместе с пальцем, а не было надето когда-то отдельно.

Я пожала эту руку, сказала что-то в ответ, кажется, тоже «очень приятно», хотя ни одно слово из тех, что я произнесла в тот момент, я не могу вспомнить сейчас, спустя годы, потому что вся я была сосредоточена не на словах, а на том, как твоя ладонь легла ей на талию.

Легко. Без усилия. Так, как рука ложится туда, где лежала уже тысячу раз, не глядя, не проверяя, там ли изгиб, туда ли пришёлся палец, — так ложится рука на дверную ручку своего дома, на перила своей лестницы, на плечо человека, с которым прожито достаточно лет, чтобы тело двигалось раньше мысли. В этом жесте не было ни страсти, ни притворства напоказ, и это было хуже всего. Если бы я увидела в нём игру, представление для гостей, я бы, может быть, вздохнула с облегчением. Но это не было представлением. Это было привычкой. А привычка, я поняла тогда, стоя с бокалом, который так и не поднесла к губам, страшнее всякой любви, потому что с любовью можно бороться, а с привычкой не борется никто, даже те, кто утверждает, что борется.

Лицо моё не дрогнуло, я знаю это точно, потому что несколько человек потом, в течение вечера, говорили мне комплименты по поводу того, как спокойно, как уверенно я держалась, — платье держало форму, спина держала линию, улыбка держала уголки губ ровно там, где им положено быть у женщины, приехавшей отдохнуть в тихом городе, не более. Доспехи, сшитые из ткани цвета крови, делали свою работу исправно. Внутри же в тот момент что-то оборвалось так резко, что я до сих пор, вспоминая, ищу это место под рёбрами и не нахожу — там просто пусто, там просто выжжено, будто по мне прошёл огонь и ушёл дальше, не оставив даже пепла, только гладкую пустую землю.

Она сказала что-то о том, что вечер удался, что госпожа Ковалёва превзошла себя с оформлением зала, что зима в этом году особенно снежная, будто ей нечего было сказать важнее этого, и, возможно, ей действительно было нечего сказать важнее, потому что для неё в этом зале не происходило ничего, кроме обычного приёма, обычного вечера, обычного мужа рядом. А для меня в это же самое время рушилось что-то, на что я даже не успела получить право.

Я улыбнулась ещё раз, произнесла ещё одну пустую вежливую фразу, а внутри, там, где выжгло, я говорила тебе то, чего не сказала вслух ни тогда, ни после, ни разу за все эти месяцы: я ещё не имела права на боль, я ведь видела тебя всего несколько минут, мы не обменялись и десятком слов, у меня не было никакого основания чувствовать то, что я почувствовала, — а боль уже нашла меня, отыскала безошибочно, будто знала дорогу заранее, будто ждала меня здесь, в этом зале, дольше, чем ждала тебя жена в жемчужно-сером платье.

Ты не смотрел на меня больше. Ты смотрел на неё, кивал на её слова, отвечал что-то про снег и про дорогу, и рука твоя так и оставалась на её талии, спокойная, привычная, как будто минуту назад ты не смотрел на другую женщину так, что у той женщины земля ушла из-под ног. А я стояла рядом, третья в этом маленьком кругу, красная среди серого и чёрного, и думала о том, что холод, о котором я говорила тебе минуту назад, тот, что якобы в городе, — вот он, наконец, добрался и до меня, только пришёл не снаружи, а изнутри, и от этого было куда холоднее, чем от любого снега за окном.

* * *

Толпа тогда качнулась вся разом, будто по единому сигналу, будто кто-то невидимый позвонил в колокольчик и объявил, что пришло время закусок и вина, и потянулась к столам в дальнем конце зала, унося с собой и жену твою в жемчужно-сером, и хозяйку дома, и весь тот шум, что минуту назад стоял между нами стеной. Ты не пошёл. Я тоже осталась стоять, хотя ноги мои сами собой сделали шаг в сторону выхода, туда, где было спокойнее дышать, а получилось так, что этот шаг привёл меня к тому самому окну, у которого я впервые увидела твой силуэт, ещё до того, как узнала твоё лицо. Мы остались там вдвоём, ты и я, среди гула голосов, доносившегося уже издалека, и на несколько минут — я не знаю, сколько именно, время в тот вечер вообще вело себя странно, то замирало, то неслось, — на несколько минут мы были одни, будто зал раздвинулся и оставил для нас с тобой узкий коридор тишины.

— Как вам город? — спросил ты, и голос твой прозвучал так просто, так буднично, как спрашивают гостя из вежливости, не более, но глаза твои смотрели совсем иначе, глаза твои ждали не отчёта о погоде и не благодарности за приём, глаза твои ждали чего-то, чему я тогда ещё не знала названия.

Я почувствовала, как внутри снова качнулось то самое, выжженное, будто на пепелище пробился росток, и мне стало страшно от того, как быстро это происходит, насколько я не готова была к тебе, к этому вопросу, к этому взгляду поверх бокала, который ты держал так, будто он был единственной опорой в разговоре.

— Красивее, чем мне о нём рассказывали, — ответила я, и позволила голосу дрогнуть в сторону лёгкости, потому что смеяться над собой я умею лучше, чем плакать при свидетелях. — Меня предупреждали про снег и тишину, но никто не сказал, что здесь ещё и вечера такие, что не знаешь, куда деть взгляд.

Ты не улыбнулся широко, ты вообще не любил широких улыбок, я узнаю это позже, но что-то в уголках губ у тебя дрогнуло, что-то, что можно было принять за начало смеха или за начало совсем другого чувства, и ты чуть склонил голову, будто взвешивал мои слова на весах, известных только тебе.

— Значит, город вас не разочаровал, — сказал ты, и в этой фразе было столько же о городе, сколько и не о нём вовсе.

А потом ты произнёс то, что я пронесу через все последующие месяцы, как клеймо, как имя, которого у меня для тебя так и не появится:

— Девушка в красном, — сказал ты, будто пробуя слова на вкус, будто уже давно так меня называл, хотя минуту назад мы ещё не были представлены друг другу как следует, и никто из нас не назвал своего имени. — Вам идёт этот цвет. Он вам к лицу больше, чем весь остальной зал вместе взятый.

Я знаю теперь, спустя годы, оглядываясь назад, что в тот момент ты вынес мне приговор, не зная того, приговор длиной в шесть месяцев тайных ночей и бесконечных утренних одиночеств, а тогда, в ту секунду, это прозвучало и как ласка, о которой я ещё не смела и мечтать, и как холод, который проникал глубже любого снега за окном. Ты назвал меня не по имени, потому что не спросил его, и в этом было что-то безжалостно честное, будто ты сразу, с первой фразы, отказывался знать, кто я, отказывался от права произнести моё настоящее имя вслух, оставляя себе только цвет платья, только доспехи, а не то, что было под ними.

Я почувствовала, как это прозвище оседает во мне, проходит под кожу, туда, откуда его уже не достать, туда же, куда провалилась минуту назад боль, и вслух — только вслух, потому что внутри творилось нечто совсем другое — я лишь чуть улыбнулась, склонив голову ровно настолько, насколько позволяли приличия и моя выдержка.

— Может быть, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, спокойно, будто мы говорили о погоде, — вам всё же стоит однажды узнать моё настоящее имя.

Ты посмотрел на меня так, будто эта фраза была вызовом, который ты принял ещё до того, как я договорила, и я поняла — не умом, не словами, а чем-то более древним и более верным, чем разум, — что имени моего ты так и не спросишь, ни сейчас, ни после, что для тебя я так и останусь девушкой в красном, и что это молчание, этот отказ назвать меня, будет длиться дольше, чем любая ночь из тех, что нам ещё только предстояли.

* * *

Ты не ответил. Я знаю теперь, что молчание может быть громче любого голоса, и тогда, в тот вечер, я узнала об этом впервые, стоя перед тобой, ожидая слова, которое так и не пришло. Ты смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то, что я не смогла бы описать никакими словами ни тогда, ни сейчас, спустя всё то время, что прошло, спустя все ночи, что я провела, пытаясь забыть форму твоих глаз. Ты не сказал «нет», ты не сказал «может быть», ты просто смотрел, будто мой вопрос об имени растворился в воздухе между нами, будто он вовсе не был задан, и это была уже вторая маленькая смерть за один вечер.

А потом нас позвали к столам.

Голос хозяйки дома, звонкий и слишком радостный для того тяжёлого, что уже успело зародиться в комнате, разрезал воздух, и толпа вокруг нас пришла в движение, как вода, потревоженная камнем, и ты, я помню это отчётливо, чуть качнул головой, будто просыпаясь, будто выходя из какого-то забытья, в которое мы оба на секунду провалились. Ты выпрямился, поправил манжету, и в это движение вложил всю свою обратную дорогу к приличиям, всю ту вежливую броню, которую надевают люди твоего круга, когда понимают, что зашли слишком далеко для первого вечера, для первого разговора, для незнакомки в красном платье.