Тепло на ладонях памяти

— Ян, Кристины не будет на твоём дне рождения — она сильно заболела. Но она просила передать, что очень скучает и желает тебе всего самого лучшего.

Я резко погрустнела, вздохнула и тихо сказала: — Ну хорошо…

В груди будто что-то сжалось: день, который мы столько раз обсуждали, теперь будет без неё. Но я не хотела, чтобы родители видели, как мне обидно, поэтому быстро опустила глаза и сделала вид, что поправляю пуговицу на платье.

Мама уже была готова, и мы все вышли из дома. По дороге я старалась не думать о Кристине, а вместо этого ловила взглядом всё подряд: как ветер гонит по тротуару сухие листья, как в витринах загораются тёплые огни, будто город потихоньку тоже наряжался к моему празднику.

Когда мы пришли в ресторан, я просто обомлела от красоты: столько шариков, цветов и ярких огней!

— Ого! — я повернулась к родителям. — Как круто! Спасибо!

И вдруг поняла, что улыбаюсь по-настоящему. Пусть Кристины нет, пусть Вика опаздывает — но этот день всё равно мой, и он уже становится чем-то особенным.

Столы были накрыты, еда уже стояла на местах, играла музыка, и почти все гости уже собрались. Я скользнула взглядом по стульям, и сердце ёкнуло: рядом со мной я оставила место для Вики. Пусть оно пока пустует, но оно есть — и это значит, что подруга всё равно здесь, просто чуть позже.

Папа подошёл ко мне: — Вика приедет позже. Они едут от бабушки — опаздывают.

— Ага, хорошо, — кивнула я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё подпрыгивало от нетерпения.

Все гости расселись за столом: мама с папой — с одной стороны, Люда и бабушка — с другой. Я села на своё место и ещё раз посмотрела на тот самый стул — на всякий случай, будто если смотреть достаточно внимательно, Вика появится быстрее. Всё-таки у нас день рождения. И даже если сегодня не всё идёт по плану, он всё равно будет хорошим. Я в это верила.

Время шло, а Вики всё не было.

Ко мне подошёл Влад: — Эй, у тебя платье грязное. Где ты уже успела?

— Блин… чёрт.

Я резко пошла к раковине, чтобы исправить это. Закрыла дверь, но не до конца — почему-то она не закрывалась, и оставалась щель. Главное, чтобы мама не увидела.

Я услышала шаги и выключила воду. Там была мама, а потом подошёл и папа.

— Лен, Андрей и Вика не приедут, — сказала мама.

— Почему? — спросила мама.

Я повернулась и смотрела в щель. Папа немного прикрыл рот и чуть опустил голову.

— Что случилось? — говорила ему мама.

Я напряглась.

— Лен, они разбились. Их больше нет.

— Что? — мама резко схватилась за рот рукой.

Я оцепенела, не могла пошевелиться. Нет, неправда, всё это неправда, — говорила я сама себе в голове. Папа что-то перешёптывал с мамой.

Ноги… мои ноги — они стали ватные. Я резко схватилась за раковину. Меня начало сильно трясти. Внутри всё замерло. На какое-то время я перестала дышать.

Нет, нет, это не так. Она не могла умереть в наш день рождения.

— Так не говори ничего Яне, завтра скажем, хорошо, Саш? — говорила ему мама. Но папа только кивал — он тоже потерял друга.

Они вышли.

Я посмотрела на себя в зеркало, но едва могла хоть что-то разобрать — слёзы всё замыли. Надо успокоиться. Я не могу сейчас плакать. Там меня ждут гости, мама и папа готовили всё это долго.

Но как мне быть? Тело меня не слушалось, всё тряслось, а я ещё не до конца поняла, что Вики… больше нет.

Я ещё немного постояла, глядя на своё отражение, будто пыталась собрать себя по кусочкам. Слёзы не кончались, но я крепко зажмурилась, потом резко распахнула глаза — как будто этим движением можно было вытолкнуть из груди то, что там застряло.

— Я справлюсь, — прошептала себе, хотя голос дрожал и звучал чуждо. — Просто выйду, скажу «спасибо», посижу, улыбнусь… а потом всё.

Глубоко вдохнула, выдохнула. Пальцы скользнули по ткани платья — по той самой складке, которую так красиво укладывала утром. И вдруг вспомнилось: Вика хотела, чтобы этот день был волшебным. Чтобы мы пили какао из термоса и смеялись над тем, как ветер путает ленты в волосах. Если бы она могла сейчас меня видеть, она бы точно сказала: «Не стой там одна. Они же старались».

Я открыла дверь. Щель, которая ещё минуту назад казалась предательской, теперь просто скрипнула, будто подбадривая. В коридоре пахло ванилью и чем-то праздничным — и этот запах вдруг ударил по сердцу сильнее любых слов.

В зале было шумно и ярко. Шарики покачивались от сквозняка, на столах сверкали тарелки, кто-то смеялся, и музыка играла чуть громче, чем нужно — будто все вокруг старались сделать этот день самым лучшим, не зная, что он уже треснул по швам.

Мама первой заметила меня. Её лицо на секунду стало таким напряжённым, будто она готовилась ловить меня, если я вдруг пошатнусь. Но я заставила себя улыбнуться — не широкой, настоящей улыбкой, а маленькой, почти незаметной.

— Всё хорошо, — сказала я, хотя никто не спрашивал. Просто чтобы первым произнести это вслух.

Папа подошёл, положил ладонь мне на плечо — лёгко, осторожно, как будто я была из стекла.

— Ты как? — тихо спросил он.

— Нормально, — ответила я. И сама удивилась, что почти не солгала. Потому что «нормально» сейчас означало просто «я стою и не падаю».

Люда вскочила, схватила меня за руки: — Яна, ну наконец-то! Мы уже думали, ты там зеркало разглядываешь и не хочешь к нам.Люда вынесла торт. На нём горели свечки, и он был красивый — настоящий, праздничный, с белыми кремовыми розочками по краям. Все захлопали, запели «С днём рождения», и кто-то крикнул: «Загадывай желание!»

Но боль была настолько сильной, что я хотела выбежать, выбросить этот торт, смахнуть всё со стола — шарики, цветы, тарелки — чтобы осталось только тишина. Чтобы никто не пел, никто не улыбался, потому что рядом со мной стоял пустой стул, и единственный человек, ради которого этот день должен был стать особенным, больше никогда не сядет на него.

Но я не побежала. Я стояла и смотрела на огоньки свечей, и они дрожали — то ли от сквозняка, то ли потому что я сама дрожала.

— Ну что, загадывай желание! — Люда поднесла торт ближе, улыбаясь так, будто не замечала, что я едва стою на ногах.

Я закрыла глаза. И вместо весёлого, лёгкого желания, которое загадывают в двенадцать лет, внутри поднялось совсем другое — тяжёлое, отчаянное, из последних сил.

Я ненавижу этот день. Я больше никогда не буду его отмечать. И если желания сбываются, то пожалуйста… прошу, пускай она будет жива. Пускай это всё ошибка. Пускай кто-то позвонит и скажет, что они перепутали. Пускай она просто опаздывает — как всегда, как обещала.

Или я просто не смогу без тебя, Ви.

Я задула свечи. Все захлопали, зашутили, Люда обняла меня, но я не услышала ни слова. Только треск огоньков, которые погасли, и тишину, которая осталась после — пустую, холодную, как будто вместе с дымом от свечей улетело всё, что ещё держало меня на ногах.

Я села на своё место, рядом с пустым стулом Вики. На секунду пальцы сами потянулись к спинке, будто хотели её поправить, разгладить невидимую складку. Но я опустила руки и крепко сжала их под столом, чтобы никто не видел, как они дрожат.

Бабушка поставила передо мной стакан с соком, наклонилась и тихо, одними губами, сказала: — Если станет тяжело — просто скажи, что хочешь домой. Никто не обидится.

Я кивнула. И поняла, что это самое важное: мне не нужно держать всё в себе до конца вечера. У меня есть право устать.

Кто-то поднял тост. Слова плыли мимо ушей, смешивались с музыкой и звоном бокалов. Я кивала, улыбалась, когда все смотрели на меня, и старалась не смотреть на пустой стул. Вместо этого я смотрела на мамины руки, на папину чашку, на шарик, который покачивался прямо над моей тарелкой. На что угодно, что не было пустотой.

А потом я сделала то, что Вика наверняка бы одобрила: взяла кусочек торта, отломила крошечный кусочек и положила на тарелку рядом с её стулом. Совсем чуть-чуть — как будто она просто вышла на минуту и сейчас вернётся.

Вечер подошёл к концу. Родители, наверное, уже поняли, что я знаю, — по мне всё было видно. Но никто из них не сказал ни слова. Да и они бы мне не помогли.

В комнату я зашла как в тумане, занесла подарки, которые уже ненавидела, — хотя пару часов назад я любила этот день больше всего на свете.

Мой взгляд упал на блокнот — тот самый, где мы с Викой считали дни. Я открыла его, и мне стало так жутко больно в груди, что нечем стало дышать. Руки — они опять трясутся. Слёзы идут сами, без разрешения, будто тело уже решило всё за меня.

Я смотрела на зачёркнутые цифры, и осознание пришло не сразу, а накатило, как волна: я считала дни до своего дня рождения. А Вика — до дня своей смерти.

Я хотела выкинуть этот блокнот, швырнуть его об стену, разорвать, чтобы больше не видеть этих чёрточек, каждую из которых она провела своими руками. Но не смогла. Это единственное, что от неё осталось.

Я положила блокнот на край стола, и он соскользнул, упал на пол. Наклонившись, чтобы поднять, я увидела, что на последней странице что-то написано — мелким, аккуратным почерком, который я узнала бы из тысячи.

«Ян, с днём рождения нас! Я знаю, ты прочтёшь это, когда захочешь его выкинуть. Надеюсь, ты увидишь этот текст. Ты моя самая близкая подруга, ты даже не представляешь, как я рада, что ты есть в моей жизни. Ты добрая, прямолинейная, твоя смелость мне нравится больше всего, потому что мне её никогда не хватало. Нам двенадцать будет, и я надеюсь, мы будем друг у друга ещё много лет. Спасибо тебе за всё, и самое главное — за дружбу. С любовью, твоя Ви».

Я села на пол и закрыла рот рукой, потому что крик, который рвался наружу, был бы слишком громким. Его услышали бы все. А я не хотела, чтобы кто-то приходил и пытался утешить, потому что ничто не помогло бы.

— Почему так больно? — шептала я, задыхаясь. — Я не справлюсь с этим. Я не могу без тебя. Зачем ты так со мной? Как мне без тебя жить?..

Я даже не помню, как уснула — прямо на полу, обнимая блокнот, с мокрыми щеками и пустой грудью, в которой не осталось ничего, кроме тишины.

Проснулась я от голоса бабушки:

— Ян, вставай, ты чего на полу спишь? Так всю ночь и проспала…

Я не знала, что сказать. «Я не могла лечь на кровать, потому что там слишком тихо», «Я боялась, что если закрою глаза, то забуду её голос», «Мне казалось, что, пока я держу этот блокнот, она ещё немножко со мной». Ни одно из этих объяснений не подходило для кухни, где пахло молоком и корицей, где всё было как всегда.

Поэтому я просто кивнула и тихо сказала: — Прости. Не заметила, как уснула.

Бабушка подошла, присела рядом на корточки — так, как она делала, когда я была совсем маленькой и разбивала коленки. Она не стала тянуть меня за руку, не стала говорить «вставай, хватит сидеть», а просто положила ладонь мне на плечо. И это прикосновение было таким спокойным, таким будничным, что слёзы снова подступили, но уже не горячие и злые, а тихие, будто из меня вытекала вся ночная тяжесть.

— Ты знаешь, — сказала бабушка, глядя не на меня, а куда-то в сторону, будто подбирая слова, чтобы они не ударили, — иногда горе приходит так неожиданно, что мы просто не успеваем найти для него место, нам нужно его пережить.

Я сжала пальцы на обложке блокнота, но не так отчаянно, как ночью. Уже не как будто он — единственная опора, а как будто он теперь — просто память.

— Я знаю, что ты знаешь, — тихо добавила бабушка. — Родители не хотели тебе говорить при гостях. Надеялись, что ты хоть этот вечер проживёшь как именинница. Но горе не ждёт удобного момента.

И тут я вдруг поняла: они не молчали, потому что им было всё равно. Они молчали, потому что не знали, как подойти к этой боли, как не сделать ещё больнее.

— Она оставила мне записку, — прошептала я, сама не понимая, зачем говорю это сейчас. — В блокноте. Там написано… будто она знала, что я захочу его выкинуть.

Бабушка кивнула, будто это было самое понятное объяснение на свете.

— Значит, она хотела, чтобы ты не выкидывала. Хотела, чтобы ты её услышала. Даже когда станет совсем тяжело.

Она помогла мне подняться и повела на кухню. Там уже сидели родители, Люда, Влад. Кати не было. Все молчали, и только Люда подвинулась, чтобы я села рядом с ней. Я села, и почувствовала её тепло — мне стало чуть легче, будто кто-то наконец снял часть тяжести с плеч.

Папа заговорил первым:

— Я не знаю, что сказать, дочь. Я понимаю, что ты потеряла. И я тоже потерял друга. Похороны будут сегодня.

— Как — сегодня? — мама повернулась к нему. — Нужно же всё подготовить. Так быстро…

— А попрощаться? — и тут она резко посмотрела на меня.

Я просто молчала. Всё было в тумане. Иногда их разговоры уходили куда-то в даль, как будто я стояла за стеклом и видела всё приглушённо, без звука. Голова не думала ни о чём — просто существовала, как пустая комната, в которую никто не вошёл.

Люда сжала мою руку:

— Эй, боль пройдёт. Дай время. Не пытайся быть сильной — плачь, это поможет.

— Я не хочу плакать, — резко ответила я. — Я хочу, чтобы всё это было сном.

— Когда мы едем? — спросила я папу.

— Когда ты будешь готова.

Я встала из-за стола и пошла в комнату. Надела джинсы и майку — первое, что попалось под руку. Краем глаза заметила, что в одном из подарочных пакетов выглядывает книга — «Гарри Поттер и Кубок огня».

И воспоминание ударило, как дверью:

Мы с Викой сидели на скамейке в парке. Солнце падало сквозь листья, рисуя на асфальте светлые пятна.

— Хочу «Кубок огня», — сказала я, болтая ногами. — Наверное, родители подарят мне его.

— Да, прикольно, — ответила Ви. — Как прочитаешь — и мне потом дашь, я тоже хочу почитать.

— Конечно дам. А хочешь, ты первая прочитаёшь, а потом уже я?

— Нет, не надо, — покачала головой Вика. — Это же будет твой подарок.

Она засмеялась, и этот смех был таким лёгким, будто в мире вообще не существовало ничего страшного.

— Ян!

Резкий голос мамы привёл меня в чувство.

— Да, — не поворачиваясь, ответила я.

— Ты готова? — спросила мама.

— Да, — ответила я.

Машина ехала тихо, без радио. Мама сидела впереди, рядом с папой, и иногда оборачивалась, будто проверяла, на месте ли я. Люда сидела слева, бабушка — справа, и обе молчали. Влад поехал, сам на велосипеде , так места не хватило в машине.

За окном проносились дома, деревья, вывески магазинов — всё обычное, живое, продолжающееся. И это было самое жестокое: мир не остановился. Он даже не замедлился.

Я прижала блокнот к коленям. Не открывала, просто держала — как якорь.

Первой, кого я увидела ясно, была мама Вики — Лена. Она стояла у входа, держась за чью-то руку, и её лицо было таким… пустым. Не заплаканным, не разрушенным — пустым, будто изнутри вынули всё, что делало её живой. Когда она увидела нас, она кивнула — медленно, с усилием, как будто даже это движение стоило ей последних сил.

Мама подошла к ней, обняла. Они стояли так долго, и я слышала, как мама шепчет что-то, но слов не разбирала.

А потом нас повели внутрь.

Я не буду описывать это подробно. Я не могу. Я помню запах — тяжёлый, сладковатый, от которого хотелось дышать ртом.

Помню цветы — много, слишком много, белые и красные, и их запах смешивался с тем, другим, и от этого комок в горле становился ещё твёрже.

И я помню гроб.

Он был маленький.Я смотрела на него и не могла соединить в голове: внутри — Вика, моя Вика, которая три недели назад брала маркер и зачёркивала день в блокноте, а теперь лежит в деревянной коробке, и я больше никогда не услышу её голос.

Ноги стали ватными. Я схватилась за мамино плечо, но не упала — просто стояла, вцепившись в её куртку, и смотрела.

— Ты не обязана подходить, — шепнула мама. — Если не хочешь — не подходи.

Но я хотела. Не потому что могла, а потому что если я не подойду сейчас, то никогда не прощу себе этого.

Я подошла. Шаг, ещё один. Пол под ногами казался мягким, ненастоящим.

Вика лежала с закрытыми глазами, и на лице у неё было выражение, которого я никогда не видела у неё при жизни: полное, абсолютное спокойствие. Будто она просто спит и видит сон, в котором нет ни машин, ни дорог, ни страха. Она была в своём любимом платье — том самом, голубом, с белым воротничком, которое мы вместе выбирали в магазине прошлым летом. «Это платье на удачу», — сказала она тогда. «На удачу и на счастье». Я не помню, было ли в нём счастье, но удачи оно точно не принесло.

Я стояла и смотрела на неё, и внутри поднималось что-то огромное, горячее, что не было ни слезами, ни криком — это было что-то другое, чему нет названия. Будто вся моя жизнь до этого момента была одной комнатой, а сейчас стену снесло, и за ней — пустота, бесконечная и холодная.

— Ты обещала, — прошептала я, и сама не поняла, кому. — Ты обещала, что мы будем друг у друга ещё много лет.

Но Вика молчала. Она впервые меня не услышала.

Кто-то подошёл сзади, осторожно тронул за локоть. Люда. Она не говорила ничего — просто стояла рядом, и в этом было больше, чем в любых словах. Потом подошёл Влад. Он встал чуть позади, скрестив руки на груди, и я видела, что у него покраснели глаза, хотя он и прятал лицо.

— Ян, — тихо сказала она. — Я не буду говорить, что всё будет хорошо. Потому что это ложь. Но я буду рядом. Просто рядом. Без слов, если не хочешь.

Я кивнула, не открывая глаз. И впервые за весь день мне не нужно было ничего решать — плакать или нет, держаться или нет, быть сильной или слабой. Можно было просто стоять у дерева, слушать ветер, чувствовать руку Люды на плече и знать, что мир, какой бы жестокий он ни был, всё-таки даёт тебе людей, которые остаются.

Я открыла глаза и посмотрела на небо. Оно было серым, низким, тяжёлым — как будто тоже не знало, что с этим делать. И в этом сером небе, в его неопределённости, было что-то знакомое: оно не притворялось, не пыталось быть красивым или утешающим. Оно было просто собой — серым, молчаливым и честным.

Как я в тот момент.

Постояв еще не много , Я подошла к маме Вики.

— Можно я книгу рядом с ней положу? Она так хотела её прочесть…

Она посмотрела на меня — посмотрела так, будто видела и не видела одновременно, — и кивнула. Без слов. Просто кивок.

Я подошла к гробу и положила книгу — «Гарри Поттер и Кубок огня», тот самый, что выглядывал из подарочного пакета утром. Положила аккуратно, как кладут вещь, которая ещё может пригодиться.

— Я не прочту её больше никогда. Как и ты.

И отошла.

Через время все сказали ехать на кладбище. И мы поехали.

Выйдя из машины, я осмотрелась: ряды могил, деревья, ограды — всё серое, тихое, привычное для этого места и невозможное для Вики, которая не должна была здесь оказаться. Мы пошли к её месту. Гроб уже стоял, его опустили в землю. Нужно было кинуть горсть земли — последнее прощание с ней.

Я была в первых рядах.

Когда кидала — ничего не сказала. Да и зачем. Слова здесь были лишними, маленькими, неподходящими. Горсть земли ударила по крышке гроба глухо, коротко — и этот звук был самым страшным, что я слышала в жизни. Глухой, окончательный, как точка в конце книги, которую не успели дочитать.

Потом я смотрела, как гроб закидывают землёй. Резкий крик мамы Вики привёл меня в чувство. Моя мама держала её, а папа пытался успокоить — но как это сделать? У неё больше нет дочери и мужа. Она похоронила двоих за один день. Она осталась одна в той тьме, где нет ни дверей, ни окон, ни света.

Все начали расходиться. Кроме меня, мамы Вики и моих родителей, не осталось никого. Люда, бабушка и Влад пошли к машине.

Я подошла ближе к могиле и села рядом.

— Знаешь, мне всё ещё есть что тебе рассказать. Мелочи о том, что случилось. Шутка, которая бы тебе понравилась…

Потом я понимаю: конец, который никто не мог предугадать. Лишь время, что движется вперёд, унесло тебя с собой. И всё же мир продолжает существовать, как ему и положено.

— Ты прости меня, ладно? Ты навсегда останешься моей подругой. Я буду помнить тебя и через двадцать лет. Но я больше не приду к тебе на могилу, я больше никогда не буду праздновать, день рождения , я никогда не прочту эту книгу . Я просто не смогу. Пережить эту утрату… Я не смогу её пережить никогда.

Я встала и ушла. Всё тело трясло, но я шла и понимала: это конец. Я никогда больше не увижу и не услышу тебя.

Дорога домой прошла в тишине. Бабушка сидела рядом со мной и держала мою руку — не сжимала, просто держала, как держат что-то хрупкое, что может треснуть от лишнего прикосновения. Люда смотрела в окно. Влад , уехал раньше , чем вышла из кладбища. Мама и папа впереди молчали, и это молчание было тяжёлым, полным, как мешок, который несут вдвоём и не могут поставить.

За окном мелькали фонари, дома, остановки — обычный вечер, и от этой обычности тошнило. Вон парк в котором мы встречались с Ви, после школы , и на каникулах .

Вон то дерево, на коре которого она вырезала наши имена — «В. + Я.», маленькие буквы, неровные, потому что ножик был тупой, а мы обе боялись порезаться.

Дома все вели себя со мной так, будто я сделана из мокрого картона. Мама спросила, хочу ли я есть. Не ответила. Папа предложил включить мне мультики — и осёкся на полуслове, потому что это было так нелепо, что даже он это понял. Бабушка поставила возле моей двери стакан с водой и не стала заходить.

Люда подошла последней.

— Ян, я… — она помолчала, подбирая слова. — Если захочешь поговорить — я рядом. Если не захочешь — тоже рядом. Просто… знай.

И ушла. Я слышала, как она прошептала что-то маме на кухне, мама тихо ответила, потом скрипнула дверь, хлопнула входная — Люда ушла. Потом засобирался Влад, и его шаги стихли в коридоре. Бабушка ушла в комнату, Влада прикрыла дверь — не до конца, оставила щель, и я подумала: вот так же, как та дверь в ресторане, через которую я услышала то, чего не должна была слышать.

А потом родители тоже ушли — на кухню, тихо закрыли дверь, и оттуда донесся глухой, приглушённый разговор. Наверное, обсуждали, что делать дальше. Как мне помочь. Как пережить ближайшие дни. Как устроить жизнь так, чтобы она снова стала жизнью.

И я осталась одна.

Тишина была оглушительной.

Сначала я просто стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Потом села на кровать. Потом легла. Потом села снова. Тело не могло найти место — как будто сама комната стала чужой, слишком большой, слишком пустой, слишком тихой для одного человека.

Везде были следы Вики.

На подоконнике — лента, которую мы выбирали вместе для украшений, голубая, с серебристыми блёстками. «Мы будем самыми красивыми на нашем дне рождения», — сказала она. На тумбочке — фотографии в рамке, мы обе, на школьном дворе, щуримся от солнца, у Вики смешно разлетелся ветер по волосам, и она смеётся, и я смеюсь, и нет ещё ни блокнота, ни календаря, ни зачёркнутых дней. На столе — та самая ручка, которой она зачёркивала числа. Фиолетовая. Вика любила фиолетовый.

Взяла ручку. Повертела в пальцах. Фиолетовая, лёгкая, тёплая от солнца, которое падало на стол весь день.

И тогда я сделала то, чего не делала весь день — не плакала, не кричала, не сжимала зубы, а просто… разрешила себе.

Слёзы шли сами. Не рыдания, не всхлипы — тихие, медленные, как дождь, который начинается незаметно и потом не кончается. Я легла на бок, подтянула колени к груди, обняла подушку и плакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали, и подушка становилась мокрой, и я переворачивала её, и снова плакала, и снова переворачивала.

Не знаю, сколько прошло времени — может, час, может, два. Когда слёзы кончились, не стало легче. Просто — кончились. Как вода в кране, который забыли закрыть: течёт, течёт, а потом последняя капля, и пустота.

Я лежала и смотрела в потолок. Там была трещина — маленькая, в углу, похожая на молнию. Я никогда её не замечала. А сейчас смотрела и думала: трещина была всегда. Просто я не смотрела.

Рядом, на тумбочке, лежал блокнот. Я протянула руку, взяла его, открыла на последней странице — на записке Вики. Перечитала. Ещё раз. И ещё.

«Ты добрая, прямолинейная, твоя смелость мне нравится больше всего, потому что мне её никогда не хватало.»

Я провела пальцем по строчкам. Буквы были неровные, мелкие, с наклоном вправо — Вика всегда так писала, торопилась, будто боялась, что мысль убежит. «Нам двенадцать будет, и я надеюсь, мы будем друг у друга ещё много лет».

Двенадцать. Нам должно было исполниться двенадцать. Вике — уже никогда.

Я закрыла блокнот. Прижала к груди. Легла на бок, свернувшись, как маленькая, и закрыла глаза.

Я не помню, когда уснула. Наверное, усталость победила — тело сдалось раньше, чем разум. Но помню последнее, что промелькнуло перед сном: Викин голос, тихий, почти шёпот, как будто она сидела рядом и говорила мне на ухо: