Свободная. История взросления на сломе эпох

– А это моя банка, – ответила она гордо. – Я недавно ее купила.

– Это я ее недавно купила, – прошипела моя мать, – и глядите-ка, где она оказалась!

– Уж не хочешь ли ты сказать, что моя банка – краденая? – возмутилась Доника, подступая к матери.

– Я говорю, что твоя банка – это на самом деле моя банка, – твердо ответила мать.

В тот день они с Доникой поругались так, как ни разу не ругались прежде. Они начали перед телевизором, но потом вышли на улицу, выкрикивая оскорбления и размахивая скалками, а все вокруг останавливались и глазели. Доника кричала, что моя мать – всего лишь буржуазка, переодетая в учительницу, а мать кричала в ответ, что Доника – всего лишь крестьянка, которая рядится в почтальоншу. Через некоторое время призвали свидетельницу: соседка, которая работала на сигаретной фабрике неподалеку, подтвердила, что продала пустую жестянку Донике через день после того, как моя мать купила свою.

В этот момент моя мать принесла официальные извинения. Доника и Михал были так оскорблены, что не приняли их. Он развернулись спиной, ушли домой и с тех пор перестали кричать из окна, приглашая моих родителей на утренний кофе. Когда им случалось пересекаться в очереди за продуктами, они игнорировали друг друга, а однажды Доника даже притворилась, что не узнает превосходный здоровенный камень, который моя мать использовала как своего представителя, когда отлучилась из очереди, хоть он и был взят из сада Папасов. Мы так и не выяснили, кто ответствен за кражу нашей жестянки от кока-колы, но пришли к выводу, что покупать другую небезопасно, как бы она ни украсила нашу гостиную. Я воспользовалась возможностью и попросила поставить на телевизор фотографию дядюшки Энвера взамен пропавшей жестянки от кока-колы – просьба, которую мои родители снова проигнорировали.

Тем летом Папасы по-прежнему разрешали мне лазить по деревьям в своем саду, но больше не приглашали меня на ужин. Когда я спросила Михала, можно ли мне поиграть с его медалями и партизанской фуражкой, он сказал, что как-нибудь в другой раз.

– Все дело в достоинстве, они попрали наше достоинство, – сказал он однажды Донике, а я случайно это услышала.

Я начала подозревать, что Папасы на самом деле злились не на обвинения моих родителей в краже жестянки от кока-колы, а расстроились из-за чего-то другого, чего-то более важного, такого, что мои родители никогда не смогли бы ни возместить, ни загладить. Сердце мое было разбито. Мне было нестерпимо видеть, как Доника молча проходит мимо моей матери в очереди за сыром, и я скучала по ее пронзительному тонкому голосу, которым она окликала мою мать из окна, когда варила кофе: Далааа, Далааа, кафааа, кафааа. Мои родители тоже были безутешны, вот только они не знали, что им еще сказать, чтобы извиниться.

Так прошла пара недель, и я подумала, что пора брать дело в свои руки. Я решила спрятаться в саду Папасов, сделав вид, что потерялась, чтобы родители пошли меня искать. Я рассудила так: если Папасы увидят, как вся округа собирается на поиски и как переживают мои родители из-за того, что потеряли своего драгоценного первого ребенка, то наверняка присоединятся к поискам – и, возможно, наши семьи снова сблизятся, как тогда, когда они вместе мели улицу или сидели за одним столом на свадьбах.

Эта стратегия сработала. После нескольких часов поисков во всех возможных местах – за исключением кроны большого фигового дерева, на которое, как они полагали, я бы никогда не полезла, – бабушка впала в отчаяние. Отец бродил по улице, дрожащий, с ингалятором от астмы в руке, и даже мать – которая никогда не плакала – была на грани слез. Увидев ее, Папасы напрочь позабыли о жестянках от кока-колы. Доника обняла мою мать, которая в жизни не терпела ничьих объятий, и сказала ей, что все будет хорошо и скоро они меня найдут. Именно в этот момент, наблюдая все происходящее с верхушки дерева, я решила, что наши две семьи уже примирились. Слезала я осторожно, но все равно ободрала коленки, и когда явилась перед ними с окровавленными ногами, вся в слезах, чтобы раскрыть подробности своего плана, все безмерно растрогались. Я объяснила, что нарочно забралась на фиговое дерево и потерялась. Я больше не могла видеть, как моя семья и Папасы игнорировали друг друга в очередях. Я сказала, что хочу снова сидеть рядом с ними на свадьбах, и играть с фуражкой Михала, и прыгать с их стола на диван. Тогда Папасы объявили: «Не важно, все прощено и забыто», – и даже моя бабушка, которая всегда разрешала споры французской поговоркой pardonner oui, oublier jamais, согласно кивнула: прощать прощай, да не забывай.

Тем вечером мои родители снова пригласили Папасов на мезе. Они пили раки и благодушно смеялись над тем, какой глупостью было каким-то жестянкам от кока-колы позволить встать между ними. Михал лизнул купюру в сто леков и прилепил мне на лоб. Я поступила очень умно и отважно, сказал он, когда полезла на дерево. Еще он заметил, что банки с кока-колой производятся в империалистических странах и, возможно, попали в Албанию как подрывные элементы, коварно внедряемые в быт нашими врагами, чтобы разрушать узы доверия и солидарности. Когда он об этом упомянул, застолье добралось до той точки, где было уже непонятно, серьезно ли он говорит, но я помню, как все рассмеялись, выпили еще раки, провозгласили тост за кончину империализма и снова рассмеялись.

Однако Доника была крайне серьезна, когда предложила моей матери пользоваться ее собственной жестянкой от кока-колы. Она сказала, что они могут выставлять ее у себя по очереди: две недели на телевизоре в одном доме, две недели в другом. Моя мать отказалась, утверждая, что мы совершенно не заслуживаем такой доброты. Напротив, сказала она, если бы наша жестянка от кока-колы до сих пор была на месте, то она сама предложила бы ее Донике, чтобы Доника могла использовать свою для соли, а мамину для перца, как те наборы для специй, которые иногда показывали в «Династии». Доника на это ответила, что нет, не нужно ничего такого, что жестянки от кока-колы на самом-то деле стали уже банальностью; теперь все охотятся за бело-оранжевыми банками, вот только она не припомнит, как они называются – то ли «фантазия», то ли «фантастика». Потом она принялась расхваливать салфетку, на которой прежде стояла наша банка, говоря, что она гораздо лучше смотрится без всего, что моя мать так красиво вышила тюльпан, что было бы жаль его прятать.

– Мы собирались поставить на нее фотографию дядюшки Энвера, – радостно перебила я взрослых, вклинившись в общий гомон. – Но они не хотят иметь ничего общего с дядюшкой Энвером – вечно обещают поставить его фотографию, но никогда не ставят. Кажется, они не любят дядюшку Энвера, – сказала я, играя с банкнотой в сто леков, подаренной мне дядей Михалом, гордая его замечанием о том, какая я умница.

Настроение в нашей гостиной мгновенно изменилось. Все замерли. Моя мать, которая только что смеялась вместе с Доникой и говорила приятные слова о том, как она соскучилась по фирменной баклаве соседки, осеклась и пристально всмотрелась в ее лицо, словно пытаясь прочесть мысли. Нини, которая была в маленькой кухонной пристройке и готовила еду, вышла оттуда с миской мытых огурцов. Руки у нее дрожали. Мой отец, который потянулся за добавкой оливок и сыра из общего блюда, уронил вилку. Несколько мгновений слышно было только жужжание комаров, плясавших вокруг лампы в гостиной.

Михал нахмурился. Потом повернулся ко мне с крайне серьезным, даже строгим лицом.

– Иди-ка сюда, – велел он, нарушив молчание, и поманил меня к себе на колени. – Я думал, что ты умная девочка. Я только что похвалил тебя за то, как умно ты себя сегодня повела. То, что ты сейчас сказала, умные девочки не говорят. Это была большая глупость, самая большая глупость, какую я от тебя слышал.

Я вспыхнула и почувствовала, как от жара горят щеки.

– Твои родители любят дядюшку Энвера. Они любят Партию. Ты не должна больше никогда и никому говорить такие глупости. В противном случае ты не заслуживаешь того, чтобы играть с моими медалями.

Я кивнула. Меня начала бить дрожь, и я была готова удариться в слезы. Михал, должно быть, почувствовал это и пожалел о своем резком тоне. Его голос смягчился.

– Ну-ну, только не плачь, – сказал он. – Ты же не младенец. Ты храбрая девочка. Ты будешь бороться за свою страну и за Партию, когда вырастешь. Твои родители иногда допускают ошибки, как с банкой от кока-колы, но они хорошие, трудолюбивые люди, и они хорошо тебя воспитывают. Они выросли при социализме, и они любят и Партию, и дядюшку Энвера. Понимаешь? Ты никогда не должна повторять то, что сейчас сказала.

Я снова кивнула. Остальные по-прежнему молчали.

– Давайте, – сказал Михал, – поднимем еще один тост. За ваше будущее без раздоров из-за кока-колы.

Он поднял свою стопку, но, прежде чем выпить, перебил сам себя, словно ему пришло что-то в голову, что-то очень важное.

– Ты должна пообещать мне, что, если у тебя снова возникнут подобные глупые мысли о твоей семье, ты придешь и расскажешь мне. Только мне – никому другому, даже тетушке Донике. Поняла?

6. Товарищ Мамуазель

– Товарищ Мамуазель, стой, ты арестована!

Фламур воздвигся передо мной, широко расставив руки и ноги, держа в левой руке бамбуковую палку втрое выше его самого, а в правой – что-то маленькое, что я никак не могла разглядеть.

– Гони сюда свою «джуси фрут», – приказал он.

– Подожди, я сейчас посмотрю, – отозвалась я, сдергивая шелковую красную ленту с волос, потом суя руку в ранец. – Я посмотрю. Но, мне кажется, «джуси фрут» у меня нет. Может быть, есть «ригли спирминт» или «хубба-бубба».

– Есть, – настаивал он. – Я видел, тебе Марсида ее вчера дала.

– Нет у меня «джуси фрут», – возразила я. – Могу дать тебе «хубба-буббу». Они похоже выглядят.

Я вытащила из кармана платья очередную сплюснутую разноцветную обертку и на пару секунд поднесла к носу, демонстрируя, какая она свеженькая. Эта бумажка пахла не обычной смесью резины и пота – гораздо лучше, почти так же, как настоящая жвачка. Фламур выпустил из руки палку и разжал правый кулак, демонстрируя собственную коллекцию оберток и проверяя, что в ней есть.

– Совсем свежая, – заверила я. Он выхватил у меня обертку и понюхал ее.

– Хорошоооо, – протянул Фламур. – Как думаешь, сколько ей?

– Точно не знаю, – ответила я. – Но не больше трех месяцев. Ну, может, четырех. В зависимости от того, у скольких ребят она успела перебывать, и к тому же…

– Ну да, ясное дело! – агрессивно перебил он меня. – Уж не думаешь ли ты, что единственная в этом разбираешься, потому что умеешь говорить по-французски?

Я уже научилась не поддаваться на такие провокации. Только продолжала умоляюще смотреть на него. Подкатывали слезы, но если и был на свете кто-то, кого Фламур ненавидел сильнее, чем девчонок с лентами в волосах, то это были «плаксы». Я знала, что стоит мне заплакать, и я лишусь всей своей коллекции оберток.

– Будешь освобождена из-под ареста, когда скажешь мне пароль, – заявил Фламур, забирая «хубба-буббу». – Не думай, Мамуазель, что я не видел, как ты сняла эту ленту.

– Пароль, – прошептала я. – Пароль – «смерть фашизму, свобода народу».

Это одно из моих первых воспоминаний. Наверное, я помню эту сцену с такой точностью потому, что она повторялась примерно в одной и той же форме почти каждый день. Фламур был вторым из самых опасных сорвиголов в нашем районе. Самый опасный, Ариан, который был на пару лет старше нас, редко появлялся на улице, когда мы играли. И появлялся только для того, чтобы конфисковать чью-нибудь скакалку или прервать игру в классики, велев детям разбегаться по домам, потому что становится темно, или чтобы приказать нам перестать играть в вышибалы и начать в «фашистов и партизан». После того как все повиновались, он уходил домой. Мы же продолжали делать то, что нам было сказано. Никто не мог предсказать, что случится, если мы не станем повиноваться его приказам. Никто никогда не пытался это узнать.

Фламур был сорвиголовой другого сорта. Он вечно торчал на улице, патрулируя ее с окончания школьных уроков и до позднего вечера. Он был младшим из пятерых детей в семье и единственным сыном. Три его старшие сестры жили дома и работали на местной сигаретной фабрике. У них были разные фамилии, но все начинались с буквы «Б»: Бариу, Билбили, Балли. Фламур был единственным, чья фамилия не начиналась с «Б» и была такой же, как у его матери: Меку. Фламур утверждал, что его отец в отъезде, сражается с римлянами и турками-оттоманами. Когда Марсида однажды имела неосторожность заикнуться о том, что мы перестали воевать с этими империями давным-давно, он отхватил ей хвостик ножницами.

Когда Фламур был один, он сидел на крылечке чьего-нибудь дома, колотя по кастрюлям и громко распевая меланхоличные цыганские любовные песни, пока остальные дети не выходили из домов, собираясь на общей игровой площадке. Он решал, с каких игр нам следует начинать, кто будет водить, кому придется пропустить круг, потому что его поймали на жульничестве, и какие исключения следует сделать под меньших братьев и сестер – которых он тоже терроризировал, натягивая на голову старый бурый мешок с дырками, притворяясь привидением и неожиданно их хватая. Как правило, он носил мешковатую желто-зеленую куртку с бразильским флагом, которая была ему велика, и бродил по улицам в сопровождении своры бродячих собак, которым давал клички в честь знаменитых игроков бразильской национальной сборной по футболу: Сократеса, Зику, Ривеллину. Его любимцем был Пеле, полуслепой и страдавший от какой-то кожной болячки. Фламур ненавидел кошек и, если ему попадался бродячий котенок, чаще всего он бросал несчастного в кучу мусора в конце улицы и поджигал ее. Еще он ненавидел девочек с лентами в волосах. Это он подучил всех называть меня Товарищ Мамуазель и требовать пароль.

Одну из старших сестер Фламура Партия однажды вызвала на разбирательство в местный совет, потому что она так сильно ударила брата по спине стулом, что стул сломался. Когда об этом узнала моя бабушка, она завопила, вне себя от гнева, что насилие против детей ничем не отличается от насилия против государства.

В детстве я догадывалась, что чем-то отличаюсь от других, но не могла понять, чем именно. Мои родители, в отличие от родственников Фламура, никогда меня не били. Мать обычно не ввязывалась в скандалы: она дисциплинировала незримым авторитетом. Для моего отца дисциплинировать меня значило отослать на пару часов «подумать» в родительскую спальню – или, как я называла это, по-детски преувеличивая, в «тюрьму», потому что там не было игрушек. Иногда мне позволяли взять с собой книгу, и в эти моменты обиды и гнева я выбирала какой-нибудь роман про сирот, типа «Отверженных», «Без семьи» или «Дэвида Копперфилда». Но я никогда не позволяла страданиям главных героев отвлечь меня от моих собственных мучений или свести на нет несправедливость действий, жертвой которых я себя воображала. Эти истории подогревали дикие фантазии о моей семье, и через пару часов погружения в жизнь других детей у меня возникало еще больше вопросов о том, кто я на самом деле такая. Как и персонажи, о которых говорили книги, я мечтала о переменах в судьбе, о неожиданном вмешательстве доброжелательного незнакомца или об обретении утешения в лице внезапно нашедшегося дальнего родственника.

Из родительской спальни я писала длинные письма Кокотт, одной из двоюродных сестер бабушки, которая жила в одиночестве в Тиране и часто приезжала к нам на зиму. Я называла их «тюремными», нумеровала и часто делила содержание по темам. В своих письмах я жаловалась на суровость родителей, на их манеру разговаривать со мной на улице по-французски, не заботясь о том, что это могут услышать мои друзья, и что они всегда требуют, чтобы я успевала лучше всех в школе, в том числе и по физкультуре, к которой у меня не было вообще никаких способностей.

Официальное имя Кокотт было Шюкюри, но ей оно не нравилось. Она говорила, что оно звучит слишком обыденно. У каждого в бабушкиной семье было и настоящее имя, и французское прозвище. Кокотт и бабушка вместе росли в Салониках. Он были из арнаутов – так турки-оттоманы называли албанские меньшинства в империи, – но друг с другом разговаривали по-французски, как Нини со мной. Приезжая погостить, Кокотт жила с нами в одной комнате. Они с бабушкой вели долгие разговоры, засиживаясь далеко за полночь, вспоминая дальние края и незнакомых людей: пашу из Стамбула, эмигрантов из Санкт-Петербурга, паспорта в Загребе, продуктовые рынки в Скопье, бойцов в Мадриде, корабли в Триесте, банковские счета в Афинах, лыжные курорты в Альпах, собак в Белграде, выборы в Париже и оперные ложи в Милане.

В эти морозные зимние вечера наша крохотная спаленка превращалась в целый континент – континент с изменчивыми границами, забытыми героями уже не существующих армий, смертоносных пожаров, пышных балов, имущественных распрей, свадеб, смертей и новых рождений. Я ощущала потребность понять, связать свое детство с детством Нини и Кокотт, представить себе их мир, переставить годы, которые, казалось, существовали вне времени, вспомнить людей, которых я никогда не знала, или приписать смысл событиям, которым я никогда не была свидетельницей. Я терялась, а порой и пугалась совершеннейшего хаоса того, что слышала: взрослых, потерявших друг друга из виду, кораблей, так и не вышедших в море, детей, которые так и не родились. Но как раз когда мне казалось, что мои усилия что-то понять вот-вот принесут результаты, Нини и Кокотт внезапно переставали говорить по-французски и переключались на греческий.

Они безмерно любили друг друга, но более разных людей надо было еще поискать. Они впервые приехали в Албанию уже взрослыми, Нини – чтобы работать на правительство, а Кокотт – чтобы искать мужа. Кокотт не нравились ни греки, ни турки, и евреи ее тоже не устраивали – хотя она неохотно признавала, что они были «последними интеллигентными людьми, оставшимися в Салониках». Оказалось, что и албанцы ей тоже не по нраву, или, по крайней мере, ее родители продолжали возражать, говоря, что такой-то и такой-то некультурен, или недостаточно богат, или политически ненадежен, и в результате она так и не вышла замуж. У нее был воображаемый муж, которого она называла Реджепом, или по-французски Реми. «В отличие от твоего деда, – говорила она мне в присутствии бабушки, – Реми никогда не доставлял мне никаких проблем».

Те недели, когда у нас жила Кокотт, были единственными, когда я без сопротивления говорила на французском. А так-то я его терпеть не могла. Это был не мой язык. Моя бабушка не была француженкой. Я не понимала, зачем мне его навязывают, почему меня учили говорить сперва по-французски, а потом уж по-албански. Я терпеть не могла, когда Фламур подбивал детей на улице насмехаться над моим корявым албанским – как тогда, когда я назвала ломтики яблок, которые мы ели, des morceaux de pommes. Их родители обычно были снисходительнее, но даже у них были озадаченные лица, когда бабушка под конец дня звала меня домой, и они слышали, как я отчитываюсь о том, чем мы занимались, на языке, которого они не понимали. «Почему именно по-французски? – услышала я однажды вопрос, который задала бабушке одна из соседок. – Почему не по-русски, не по-английски, не по-гречески? Ведь столько возможностей». «Греки мне не нравятся, – отвечала моя бабушка. – А по-русски или по-английски я не говорю», – добавила она, наверное, чтобы обозначить свое враждебное отношение к империализму.

Сильнее всего я возненавидела французский в тот момент, когда мне нужно было явиться на специальную образовательную комиссию, чтобы доказать, что я готова начать учиться в школе. Обычно для поступления в школу никакой экзамен сдавать было не нужно – образование было обязательным и начиналось в возрасте шести-семи лет. За пару недель до начала учебного года учителя делились на группы по три-четыре человека и обходили город, стучась в каждую дверь, чтобы удостовериться, что все дети записаны в школу. Партия гордилась тем, что избавилась от неграмотности с рекордной скоростью, и по телевизору часто показывали репортажи о том, что старухи из дальних деревень на севере теперь умеют читать и подписывают документы своей фамилией, а не просто крестиком. Перед началом учебного года начинались волнения и суета: радостные дети выстраивались в очередь в магазин для пионеров, а родители сплетничали друг с другом о том, где продаются учебники. В первый день все приходили в сияющей яркой форме, и хвастались новыми прическами, и стайками летали по улицам с букетами цветов. Как говорила наша учительница Нора, «в империалистических странах мы обычно видим такой энтузиазм только в период распродаж». Никто не знал, что такое «распродажа», но спрашивать было как-то глупо.

В конце лета 1985 года мне не терпелось начать ходить в школу. Мать научила меня читать и писать, отчасти чтобы улучшить мой албанский, который по-прежнему был корявым, поскольку со мной все разговаривали по-французски, а отчасти для того, чтобы мне больше не нужна была помощь в чтении старинной книги переводных русских сказок, которую ей подарили когда-то в детстве. Мой шестой день рождения пришелся на первую неделю после официального начала учебного года, и родители купили мне красный кожаный ранец. Поначалу он мне нравился – пока до меня не дошло, что всем остальным детям купили коричневые или черные портфели, которые носили за ручку. Лишь у немногих были ранцы, которые следовало носить на плечах. Коричневые и черные портфели продавались в пионерском магазине незадолго до начала каждого учебного года – вместе с черной школьной формой, красными галстуками и всякими обычными принадлежностями: тетрадями, ручками, карандашами, линейками, компасами, транспортирами, физкультурной формой. Красные ранцы поставлялись в ограниченном количестве. Они появлялись на складах всего на пару дней и, как правило, распродавались, не успев добраться до магазинов. Мой ранец стал очередной вещью, из-за которой мне приходилось объясняться: в числе других таких вещей были вышитые платья с кружевами, которые я надевала на майские праздники или воскресные прогулки; белые кожаные туфельки, вручную стачанные отцом Марсиды, который был сапожником, или связанное вручную пальтишко, фасон для которого был взят с вырванной страницы детского модного журнала, вывезенного контрабандой откуда-то с Запада.

Когда до меня дошло, что красный ранец положит начало новому фронту издевательств, у меня пропало желание ходить в школу. Пару дней удача была на моей стороне. Ни одна школа в городе не была готова нарушить правила, чтобы позволить мне поступить раньше времени. Мои родители настаивали. Они считали, что я готова и что в детском саду мне будет скучно. Им посоветовали получить специальное разрешение от отдела образования Центрального комитета Партии. Однажды вечером в конце августа, после того как были завершены официальные дневные дела комитета, мы предстали перед комиссией партийных чиновников для разбора нашего дела.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ну, наконец-то, вот и ты! Мы тебя ждем уже два часа! Места себе не находим! Твоя мать уже вернулась! Папа пошел в школу искать тебя! Твой брат плачет! (франц.)

2

Solidarność (польск.) – название польского профсоюза, возникшего в результате рабочих забастовок 1980 г. и ставшего массовым антитоталитарным и антикоммунистическим движением.

3

Фамилия Фритьофа Квислинга, норвежского политика, бывшего главой правительства Норвегии в период немецкой оккупации во время Второй мировой войны, стала нарицательной, обозначая коллаборанта и предателя.

4

Боб Дилан – американский автор-исполнитель, художник, писатель и киноактер.

5

Имеется в виду Мохаммед Али.

6

Стихотворение «Лесной царь» И. Гёте.

7

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? Ездок запоздалый, с ним сын молодой (пер. В. Жуковского).

8

Ты дашь мне честное слово (фр.)

9

Крепкий алкогольный напиток.

10

Лек – денежная единица Албании до 1990 г., после чего из-за инфляции была упразднена.