Чужак. Книга 3

Но я уже не мог чувствовать его только так.

После южной соли всякая помощь стала вопросом.

После южного счёта всякая вещь стала возможной записью.

После спрятанного знака на коле лосиной петли даже мясо перестало быть просто мясом.

Юг уже знал, где оно ходит.

Я стоял у мясных жердей и смотрел, как Сая режет печень для ребёнка Хада. Она работала тонким каменным лезвием. Красный нож, который мы оставили у южной петли, резал бы быстрее. Все это понимали. Никто не говорил.

Печень была ещё тёплой. Сая разрезала её на маленькие тёмные куски, часть растёрла с жиром, часть бросила в горячую воду. Старуха стояла рядом и держала мешочек с травами так, будто в нём было не несколько сухих корешков, а последний голос, который ещё можно добавить к мясу.

Мать ребёнка не смотрела на детский вход.

Впервые за два дня.

Она смотрела на котёл.

Это должно было радовать.

Но я видел, как Хад смотрит на неё. Он тоже заметил. И в его лице было не облегчение, а страх человека, который понял: теперь каждый котёл должен быть полным. Один раз Север ответил мясом. Значит, завтра с него тоже спросят мясо.

Сая подошла ко мне уже позже, когда первый отвар унесли внутрь, а у мясных стоек поставили молодых дозорных.

— Он глотал, — сказала она.

— Это хорошо.

Она посмотрела на меня так, что я сразу пожалел о слове.

— Это лучше, чем не глотал.

У Саи были точные слова. Она редко позволяла им быть мягче правды.

Мы молча смотрели на жерди.

Полосы мяса свисали неровно. Дым должен был сушить их, но дерево было сырым, дым шёл тяжёлый, жирный, ел глаза. Ремни для подвеса были старые. После мокрого холода они дубели, а у огня быстро размягчались. Нормальных стоек не хватало. Часть мяса пришлось подвесить ниже, чем нужно.

Слишком низко.

Для зверя.

Для человека.

Для руки, которая умеет прийти ночью.

— Теперь они будут ждать мяса так же, как вчера ждали соль, — сказала Сая.

Я хотел возразить.

Сказать, что мясо наше. Что это другая история. Что люди видели Тарга, Харна, Эра, Нора, Варга. Видели кровь на ремнях. Видели лося. Видели, что мы заплатили телом, а не взяли чужую щепоть.

Не сказал.

У одного из котлов больной ребёнок Хада слабым движением облизывал жир с губ.

Очень маленькое движение.

Очень большое обязательство.

Сая проследила за моим взглядом.

— Ты тоже это видишь, — сказала она.

— Да.

— Тогда не говори им, что всё хорошо.

— Не скажу.

— И себе не говори.

Она ушла обратно к ребёнку.

А я остался у мяса и понял, что мы принесли не только еду.

Мы принесли ожидание.

Ночью мясо тронули.

Не украли.

Именно тронули.

Это было хуже.

Если бы унесли большой кусок, всё стало бы проще. Вор. Погоня. След. Злость. Кровь, если догнали. Новый спор у огня, но понятный. Люди умеют ненавидеть вора. Вора можно назвать, даже если не поймал.

Здесь никто не хотел быть названным.

Кел, молодой из людей Хада, стоял на дозоре у нижних мясных стоек. Он сам попросился. Хад не запрещал. После того как Кел вчера чуть не сорвался в болото за Эром, ему нужно было доказать, что он не только чужой мальчишка у общего мяса. Молодые часто думают, что один правильный ночной дозор может заменить долгий путь к доверию.

Кел не успел крикнуть.

Камень ударил его сбоку по голове или по плечу — он сам потом не мог сказать. Его нашли на снегу, живого, злого, с кровью у виска. Он пытался встать и всё повторял:

— Я не спал. Я не спал. Я не спал.

Никто не сказал, что спал.

Но он всё равно повторял.

Один ремень был перерезан.

Три полосы мяса лежали в снегу, испачканные золой. Ещё две исчезли. Не больше. Не столько, чтобы накормить людей. Столько, чтобы доказать: можно.

У стойки лежал пучок горькой южной травы.

Под жердью — красная стружка.

На снегу — след мягкой обмотки, но слишком короткий. Тот, кто пришёл, не уходил прямо. Или его след потом сбили.

Волчьи звери не подняли тревогу.

Это тревожило Варга сильнее самого пореза.

Он стоял у стоек, наклонив голову, и смотрел не на мясо, а на снег вокруг.

— Их отвели, — сказал он.

— Чем?

— Не мясом.

— Запахом?

Он провёл пальцами по коре стойки, потом понюхал.

— Старая хищная шкура. Горькая трава. Дым, который не идёт вверх.

— Собаки?

— Или люди, которые учились у собак.

Тарг пришёл с копьём.

Не бежал.

Но вокруг него сразу стало теснее. Его молодые подтянулись следом. Харн стоял среди них, но чуть сзади. Правая рука у него ещё плохо сгибалась после ледяной воды, плечо болело после вчерашней лосиной дороги, но он всё равно вышел. Если молодой человек однажды получил пустое место в чужом счёте, он потом выходит даже тогда, когда тело просит остаться у огня.

Тарг присел у перерезанного ремня.

Провёл пальцем по срезу.

— Острым.

Нор кивнул.

— Красным, скорее всего.

Харн не поднял глаз, но все всё равно посмотрели на него.

Тарг заметил это.

И сказал, не поворачиваясь:

— Смотреть на ремень.

Молодые опустили глаза к ремню.

Харн тоже.

Это было сделано грубо. Но правильно.

Сая вышла из полуземлянки Хада, запахнув шкуру. Лицо у неё было усталым и злым.

— Ребёнок? — спросил Хад, который шёл за ней.

— Спит.

— Хорошо?

— Спит, — повторила она.

В этот раз Хад понял.

Арк подошёл последним.

Старый, тяжёлый, с копьём в руке. Не потому что собирался биться, а потому что вождь, который приходит ночью к порезанному мясу без копья, выглядит не старым, а пустым.

Он посмотрел на перерезанный ремень.

На Кела.

На мясо в снегу.

— Много взяли?

— Мало, — сказал Нор.

Арк поднял глаза.

— Значит, не мясо брали.

Сая сказала:

— Они показали, что могут тронуть то, чем мы ответили соли.

Тарг резко выпрямился.

— Идём сейчас.

Хад сразу ответил:

— Сейчас ты уведёшь людей от мяса. Они этого и хотят.

— Они ударили по мясу.

— Значит, мясо надо держать.

— Если не найти руку, она вернётся.

— Если все уйдут за рукой, другая возьмёт остальное.

Они стояли друг против друга у жердей, и между ними висели полосы мяса. Тёмные, дымные, тяжёлые. Ещё вчера мясо должно было соединять. Теперь оно уже делило.

Варчание поднялось среди молодых.

Волчьи звери у лесного края тоже подняли головы, но не зарычали. Слушали людей.

Сая сказала:

— Если люди увидят, что наше мясо можно резать ночью, они снова начнут думать о соли.

Тарг повернулся к ней.

— Тогда надо поймать того, кто резал.

— Нет, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

Я сам не сразу понял, что уже решил.

В прошлой жизни это называлось бы не ловлей исполнителя, а ударом по каналу. Здесь таких слов ещё не было. И хорошо. Иногда новые слова только закрывают старую простую правду.

— Не за тем, кто резал, — сказал я. — За тем, где режут дорогу.

Тарг нахмурился.

— Дорогу?

Я поднял с земли красную стружку.

— Вчера мы нашли знак звериного прохода под корой южного кола. Сегодня они тронули мясо и оставили ту же траву. Они не просто пришли к стойке. Они показывают: мясо проходит через их дорогу. Если будем ловить каждого бегунка, будем всё время опаздывать.

Хад сказал:

— А если пока ты ищешь дорогу, они снова придут к мясу?

— Тогда ты будешь здесь, — сказал я.

Он не сразу ответил.

— Я?

— Ты и Арк. Сая держит ребёнка и счёт. Тарг идёт со мной. Его молодые остаются под его словом, но не все под его ногой.

Тарг посмотрел sharply.

— Мои молодые без меня?

— Твои молодые должны уметь стоять у огня, пока ты возвращаешь дорогу. Иначе они только хвост за твоим копьём.

Это было рискованно.

Слишком рискованно.

Несколько молодых подняли головы. Харн тоже. Тарг медленно повернулся ко мне.

В его лице не было согласия.

Но он думал.

Раньше это уже было победой.

Арк сказал:

— Пойдёте на сером свете. Не ночью. Ночь уже сделала своё.

Тарг хотел спорить.

Не стал.

Кел, сидевший на снегу с кровью у виска, тихо сказал:

— Я не спал.

Хад присел рядом с ним.

— Знаю.

Кел посмотрел на него, будто только это и держало его от слёз.

Сая подошла к Харну, хотя ранен был Кел.

Она протянула ему сухие обмотки.

Харн не взял сразу.

— У меня есть.

— Эти суше.

Он всё ещё смотрел на неё.

Сая сказала:

— Ты увидел лёд. Теперь смотри за руками.

Харн понял не полностью.

Но взял.

Тарг это видел.

Ничего не сказал.

До серого света никто толком не спал.

У мясных стоек поставили два круга дозора. Не плотную толпу, которая только мешает друг другу, а смены: люди Хада ближе к нижнему входу, люди Арка к общему огню, молодые Тарга между мясом и лесом. Волчьи не стояли у стоек. Они лежали у края, там, где запахи входят в стоянку раньше ног.

Варящееся мясо дало людям немного тепла.

Но не покоя.

Я сидел у общего огня и смотрел на предметы, которые уже стали нашим новым языком.

Кость с южной солью.

Две южные полоски с зарубками.

Пустая кость.

Кусок петли.

Спрятанный знак звериной дороги.

Красные вещи.

Теперь к ним добавился перерезанный ремень мясной связки.

Старуха сидела напротив, подбрасывала в огонь тонкие сухие прутья и не смотрела на меня. От стариков здесь часто исходило раздражение. Не личное. Просто они уже слишком много раз видели, как молодые люди думают, будто придумали новый способ не умирать.

— Дорога старая, — сказала она.

— Звериная?

— До зверя.

Я посмотрел на неё.

— Что значит “до зверя”?

Она шевельнула плечом.

— Люди ходили. Зверь ходил. Потом опять люди. Дорога любит ноги. Ей всё равно, чьи.

— Кто её держал раньше?

Старуха посмотрела в огонь.

— Те, кто умер. Или те, кто ушёл и стал югом. Или те, кто стал лесом. Ты хочешь имя. У старого снега имён нет.

Это не помогало.

Но тревожило.

Когда свет стал серым, мы вышли.

Я.

Тарг.

Нор.

Варг.

Харн.

Эр.

Эр хромал.

Он сказал, что нога уже лучше. Старуха сказала, что он врёт плохо. Хад хотел оставить его у стоянки, но Эр ответил:

— Моя нога вчера видела воду. Сегодня пусть видит дорогу.

Хад хотел ударить его за глупость или обнять за упрямство. Не сделал ни того, ни другого.

— Вернёшься с ногой, — сказал он.

— С какой получится, — сказал Эр.

Хад посмотрел на него так, что Эр сразу пожалел о своей смелости.

Сая дала мне мешочек с горькой травой. Тот самый, который дала перед охотой, когда сказала “если будет южный дым”. Вчера я не использовал его. Сегодня она сама положила его мне в ладонь и закрыла мои пальцы сверху.

— Не нюхай дым как мужчина, который хочет доказать, что ему не больно, — сказала она.

— Буду нюхать как мужчина, который хочет видеть.

— Лучше.

Она убрала руку.

На миг между нами осталось то, что не стало словом.

Потом Сая повернулась к Таргу.

— Не тащи назад всех, кого можно убить на месте.

Он усмехнулся без веселья.

— Это просьба?

— Это экономия сил.

— Так и скажи.

— Я сказала.

Тарг кивнул.

Не согласился.

Но услышал.

Мы пошли по следу от мясных стоек не прямо, а боком.

Нор вёл нас через низкий лес, где снег лежал волнами. Ветер за ночь подсыпал свежую крупу, и старые следы стали мягче, почти спокойнее. Это всегда обман. След, прикрытый новым снегом, не исчезает. Он просто перестаёт разговаривать громко.

Нор приседал часто.

Иногда касался снега двумя пальцами. Иногда не касался вообще. По ветке, по наклону травы, по мелкой трещине на ледяной корке он видел больше, чем я по очевидному отпечатку ноги.

Варг шёл чуть ниже.

Он не был похож на следопыта. Следопыт смотрит. Варг слушал. Запах, снег, ветер, низкое движение зверя, остаток ночного дыма — всё это для него было как разговор, где каждое слово сказано не полностью.

Харн шёл рядом с Нором.

Не слишком близко.

Но уже не сзади.

Правая рука у него была перемотана сухими обмотками Саи. Он часто сжимал и разжимал пальцы. Не от боли — проверял, слушаются ли. После ледяной воды человек начинает не доверять собственной руке.

Эр шёл с другой стороны. Хромал. Старался не показывать. Показывал ещё сильнее.

Через какое-то время Нор остановился у старого ствола.

На коре были широкие потёртости.

— Рога, — сказал он.

Тарг провёл ладонью по коре.

— Лось.

— Много лет, — сказал Нор. — Не один зверь.

Ниже, под снегом, виднелись старые копытные ямы. Они уже затянулись льдом, но ритм дороги оставался. Зверь ходил здесь не раз и не два. Поколениями. Это была не тропа. Это была память в земле.

И теперь в этой памяти стояли чужие руки.

Мы нашли первый пучок горькой травы через сорок шагов.

Он висел низко, на молодой ели, не там, где человек заметит сразу, а там, где зверь втянет запах мордой, проходя между стволами. Рядом кора была обожжена. Не сильно. Только полоса дыма на уровне звериного носа.

Дальше — старая шкура, натёртая чем-то резким, спрятанная под снегом у камня.

Варг присел рядом, понюхал и сразу отвернулся.

— Хищник.

— Волк?

— Старый. Смешанный. Не один зверь. Сделано руками.

Ещё дальше — тонкие костяные подвески. Они висели между кустами так, что человек мог пройти под ними, если пригнётся. Зверь крупнее задел бы. Маленький звук, едва слышный, но достаточный, чтобы лось повернул в сторону. Не испугался бы. Просто выбрал бы другой просвет.

Тарг смотрел на всё это всё мрачнее.

— Мелкая работа.

— Не мелкая, — сказал Нор.

Он показал вниз.

Там между камнями открывался проход. Удобный. Почти прямой. Если зверя слегка оттолкнуть запахом здесь, звуком там, хищной шкурой ниже, он сам выйдет к нужному месту. К петле. К засаде. К людям, которые потом скажут: зверь в нашей дороге.

— Это воронка, — сказал я.

Тарг нахмурился.

— Что?

Я взял ветку и начертил на снегу две линии, расходящиеся широко и сходящиеся ниже.

— Они не гонят зверя копьями. Они меняют выбор. Здесь запах. Здесь звук. Там страх. Зверь думает, что идёт сам. Но его уже ведут.

Эр плюнул.

— Как людей.

Никто не ответил.

Потому что он сказал правду.

Мы пошли дальше.

Теперь каждый пучок травы, каждая подвеска, каждый обожжённый след на коре становились не находкой, а частью чужого решения. Раньше лес казался хаосом: снег, ветви, звери, вода, камни. Теперь я видел схему. И от этого лес не стал понятнее. Он стал опаснее.

Харн остановился первым.

Не Нор.

Не Варг.

Харн.

Он поднял руку.

Тарг сразу посмотрел на него. Не раздражённо. Внимательно.

— Там, — сказал Харн.

Он показал на низкую ветку.

На первый взгляд — обычная ветка, согнутая снегом. Но снег лежал на ней неправильно: не сверху, а сбоку, будто её недавно поднимали и опускали. Под веткой была тонкая жила, почти невидимая на фоне коры.

Нор подошёл, посмотрел и тихо сказал:

— Хорошо.

Харн не улыбнулся.

Только выдохнул.

Тарг сказал:

— Смотри дальше.

Это было больше, чем “хорошо”.

Мы обошли жилу.

За ней начинался участок, где снег был слишком чистым. Слишком ровным. Слишком приглашал идти быстро.

— Петли? — спросил Эр.

Нор кивнул.

— Или нет. Поэтому хуже.

Варг вдруг поднял голову.

— Люди.

Мы замерли.

Сначала я ничего не услышал.

Потом — тихий хруст. Не шаг по снегу. Кость. Кто-то ломал тонкие кости, чтобы сделать подвески.

Ниже, в ельнике.

Мы легли в снег и поползли к краю каменного выступа.

Там были пятеро.

Не южане.

Это стало ясно сразу.

Ширина плеч. Манера двигаться. Как держат копьё. Как поправляют мех на груди. Как один из них, наклоняясь, сплюнул в снег слева от себя — северный жест против плохого следа. Южане делали иначе.

Но ремни у них были слишком хорошими.

Мягкие, ровные, с мелкими костяными креплениями. У старшего на груди висела маленькая красная пластина. Не большая. Не украшение. Знак допуска. У второго за поясом был красный нож — короткий, рабочий, без лишней красоты. Такие вещи опаснее подарочных. Подарочную можно назвать соблазном. Рабочая вещь просто делает работу лучше.

Двое ставили новые петли.

Один натирал ветки жиром и горькой травой.

Один держал на ремнях двух собак или полуволков. Не волчьих Варга. Эти были уже другими: худые, низкие, с жёсткой шерстью, приученные смотреть на руку человека раньше, чем на лес.

Старший стоял у камня и смотрел на звериную дорогу так, как смотрит человек, который считает не деревья, а будущие туши.

Тарг сжал копьё.

Я положил руку ему на предплечье.

Он даже не посмотрел на меня.

— Сначала смотреть, — сказал я почти беззвучно.

— Уже посмотрел.

— Нет.

Он медленно вдохнул.

Остался.

Это стоило ему усилия. Настоящего, физического. Удержать тело иногда труднее, чем бросить его вперёд.

Один из клиентов поднял связку костяных подвесок и проверил звук. Лёгкий, сухой, почти птичий. Потом сдвинул подвеску на пол-ладони левее.

Старший сказал:

— Ниже.

Тот сдвинул.

— Ещё.

Сдвинул.

— Теперь зверь уйдёт к воде, — сказал старший.

Не громко. Мы услышали только потому, что ветер был на нас.

Эр рядом со мной напрягся.

Его лицо изменилось. Он тоже понял: если зверь уходит к воде, он уходит туда, где вчера южная петля держала лося.

К будущему мясу.

К будущему голоду.

К будущему долгу.

В этот момент одна из собак повернула голову.

Не залаяла.

Просто застыла.

Потом низко зарычала.

Варг почти не шевельнулся, но я почувствовал, как всё его тело стало другим.

Собака тянула ремень в нашу сторону.

Человек, державший её, не стал кричать. Дёрнул ремень один раз. Потом сделал знак старшему.

Старший повернулся медленно.

Он не видел нас.

Но уже знал, что здесь есть кто-то, кого надо считать.

Двое клиентов разошлись в стороны. Один снял пращу. Второй потянулся к пучку сухой травы у пояса.

Ждать дальше было нельзя.

Я показал Нору подвески.

Показал Таргу старшего.

Показал Варгу собак.

Показал Харну проход справа.

Харн кивнул.

Не уверенно.

Но сразу.

Нор двинулся первым.

Он скользнул вниз почти без звука и одним движением срезал ближайшую костяную подвеску. Та упала ему в ладонь, не звякнув. Хороший следопыт иногда выигрывает бой до того, как начался шум.

Потом Тарг встал.

И лес уже не мог делать вид, что нас нет.

Он пошёл вниз тяжело и быстро, не с криком, не с рыком. Просто большим телом, которое решило стать событием. Старший успел поднять копьё, но Тарг ударил его плечом раньше, чем копьё стало угрозой. Они оба ушли в снег. Красная пластина на груди старшего ударилась о камень и звякнула тонко, почти смешно.

Смешного не было.

Пращник метнул камень.

Он летел в меня или в Нора, но Харн оказался на линии и получил удар в плечо. Его развернуло, он упал на одно колено, но копьё не выпустил. Вчерашний Харн, может быть, схватился бы за место удара. Сегодня он поднял голову и посмотрел, откуда пришёл камень.

Эр бросился на человека с собакой.

Плохо.

С больной ногой он не мог быстро уйти в сторону, а собака была быстрее человека. Она рванулась, зубы щёлкнули у самого бедра Эра. Варг оказался между ними не ударом, а запахом: сорвал с себя старую кожаную полоску, провёл ею по снегу, бросил влево и сам ушёл вправо.

Собака на миг поверила коже.

Этого хватило.

Эр ударил древком по ремню, не по зверю. Ремень вырвался из руки человека, собака рванулась за кожей и запуталась в петле, которую её хозяин сам поставил для лося.

Вторая собака завыла.

Не от боли.

От злости, что лес вдруг перестал быть понятным.

Я бежал к тому, кто тянулся к сухой траве.

Не успел.

Он ударил камнем по труту, подул, потом бросил искру в связку. Трава вспыхнула не огнём, а дымом. Густым, жёлто-серым, с красноватой пылью, которая сразу легла низко, к земле.

Глаза резануло так, будто под веки насыпали песок.

Варг выругался.

Нор закашлялся.

Эр выругался ещё хуже.

Тарг, поднявший старшего за мех, вдруг отпустил его и ударил кулаком по снегу, пытаясь удержать равновесие. Дым забирал не только зрение. Он забирал направление. В лесу, где всё решает шаг, это было почти оружие сильнее ножа.

Я вспомнил мешочек Саи.

Сжал его, поднёс к носу. Горькая трава ударила запахом в голову. Не приятно. Но поверх южного дыма появилась другая горечь, резкая, чистая, позволяющая хотя бы не потерять себя полностью.

Я бросил мешочек Харну.

— Нос!

Он поймал левой рукой, прижал к лицу, потом передал Эру.

Эр сначала хотел отмахнуться.

Харн почти силой сунул мешочек ему под нос.

— Дыши, глупый.

Эр ударил бы его за “глупый”, если бы не задыхался.

Тарг стоял в дыму, кашляя и щурясь. Ему тоже нужен был мешочек. Он видел это. Я видел, что он видел. Но не брал, пока Харн сам не бросил ему.

Тарг поймал.

Прижал к лицу.

Одно мгновение он выглядел не вождём молодых, не первым копьём, а просто человеком, которому больно дышать.

Потом снова стал собой.

Кто-то побежал справа.

Я не видел. Слышал только, как задели костяную подвеску, которую Нор не успел снять.

Харн услышал тоже.

Он бросил копьё не в звук.

В проход перед звуком.

Копьё ударило в землю с сухим треском. Бегущий споткнулся об древко, вылетел из дыма и упал лицом в снег. Не убитый. Злой. Испуганный.

Нор уже был на нём.

Прижал коленом к спине, вывернул руку. Красный нож выпал из пояса и лёг на снег между ними.

Харн увидел нож.

Все бы увидели.

Но он первым отвёл взгляд.

Не красиво. Не победно.

С трудом.

Именно поэтому это имело цену.

В дыму снова зазвенели подвески. Один из клиентов ушёл. Второй, кажется, тоже. Старший с красной пластиной лежал под Таргом, пытаясь вдохнуть. Человек с собаками катался по снегу, держась за руку: одна собака всё-таки достала зубами своего хозяина, когда рвалась из петли. Тот, кто поджёг траву, исчез в дыму.

Мы не победили.

Мы просто не дали им уйти целиком.

Когда дым начал редеть, лес выглядел чужим.

Снег был истоптан, подвески оборваны, одна собака скулила в петле, другая исчезла, таща за собой обрывок ремня. Горькая трава дымилась на земле. У Тарга на скуле была кровь. У Харна плечо быстро наливалось тёмным пятном. Эр сидел на снегу, кашлял и держался за больную ногу. Нор связывал пленного его же ремнём.

Варг подошёл к собаке в петле.

Все напряглись.

Он не убил её.

Присел рядом, что-то тихо сказал — не словом, скорее низким звуком. Собака перестала рваться. Варг ослабил петлю, но не полностью отпустил. Потом снял с её шеи маленький костяной знак и бросил мне.

На знаке была южная линия дороги.

Не человек.

Даже собаку они включили в счёт.

Пленного посадили у камня.

Он был не старый, но уже не молодой. Лицо узкое, нос сломан давно, на подбородке старая белая полоса шрама. Северянин. Без сомнения. У него были руки человека, который много работал с ремнями, петлями и мокрой кожей. Ногти чёрные от жира и золы. На шее след от старого ошейника или тугого ремня — заживший, но видимый.

Тарг сорвал с его груди красную пластину.

Пленный дёрнулся сильнее, чем когда его связывали.

Вот значит, где было больно.

Не в руке.

Не в спине.

В знаке.

— Чей? — спросил Тарг.

Пленный молчал.

Тарг поднял пластину.

— Чей?

Пленный смотрел на красную вещь, как голодный смотрит на мясо, которое ему уже не дадут.

Я присел перед ним.

Положил на снег по одному предмету.

Красную стружку.

Пучок горькой травы.

Собачий знак.

Костяную подвеску.

Перерезанный кусок мясного ремня.

Красную пластину.

— Чей? — спросил я.

Он перевёл взгляд на меня.

— Ты тот, кто рисует круги.

Нор коротко посмотрел на меня.

Я не ответил.

Пленный улыбнулся сухими потрескавшимися губами.

— Тебя тоже уже режут на кости.

Тарг шагнул вперёд.

Я поднял руку, не глядя.

— Чей? — повторил я.

Пленный посмотрел на предметы.

— Дороги нет “чьей”.

— Тогда зачем красная пластина?

— Чтобы глупые спрашивали, кому дорога принадлежит.