Чужак. Книга 3

— Возьми.

Харн взял.

— Вернёшь, — сказал Эр.

— Верну.

— Если пальцы останутся.

Харн посмотрел на него.

Эр отвёл глаза.

Это не было дружбой.

Но уже не было тем, с чем они вышли утром.

У стоянки нас встретили не крики, а взгляды.

Люди всегда знают по походке, принёс ли ты победу. Мы не принесли победу. Мы принесли кости, мокрую руку Харна и ответ, который могли не принять.

Тарг стоял у общего огня.

Он сразу увидел руку Харна.

Не кости. Не меня. Не Эра. Руку.

Харн подошёл и остановился перед ним.

Нор хотел говорить, но Тарг поднял ладонь.

Он сам взял запястье Харна.

Не мягко. Но осторожно.

Развернул руку, посмотрел на пальцы. Те были красные, отёкшие, белые у ногтей. Хорошо, что красные. Белые до конца были бы хуже.

— В воде? — спросил Тарг.

— Да.

— Зачем?

Харн открыл ладонь.

На ней лежала кость.

Тарг посмотрел на знак. Потом на Харна.

— Видел?

— Видел.

Тарг держал его запястье ещё мгновение.

Потом отпустил.

— Значит, скажешь молодым.

Харн не сразу понял.

— Что?

— Как снег лежит. Как лёд режут. Как кость бросают, чтобы ты сунул руку туда, куда они хотят. Всё скажешь. Без красивого.

Харн кивнул.

— Скажу.

Тарг отвернулся к молодым.

— Слушать будете его.

У нескольких лица изменились.

Не сильно. Но изменились.

Харн стоял с мокрой рукой, болью в пальцах и задачей, которая была больше прощения.

Я видел, как он это понял.

И как испугался.

Кости разложили у общего огня.

Сая пришла из полуземлянки Хада. На лице у неё было то же спокойствие, но под глазами легла серая тень. Ночь без сна не проходит даже мимо тех, кто умеет держаться.

Мать ребёнка не вышла.

Хад вышел.

Арк сел на старый камень. Старуха устроилась рядом с костями, не касаясь их. Варг стоял за кругом. Нор присел на корточки. Тарг остался на ногах. Эр встал возле Хада, будто теперь имел право там стоять не только по роду, но и по дороге.

Я раскладывал кости одну за другой.

— Детский вход, — сказала Сая.

Никто не спорил.

— Мой знак.

Она взяла кость со своим знаком, подержала, положила обратно.

— Знак Хада, — сказал Арк.

Хад молча сжал зубы.

— Молодые, — сказал Тарг, когда я положил кость с тремя короткими насечками.

Его голос не дрогнул.

Но молодые за его спиной стали тише.

— Волчий след, — сказал Варг.

Он не наклонился. Только посмотрел. Для него этого было достаточно.

Я положил кость с кругами.

Сая взглянула на меня.

— Твой.

— Теперь, видимо, мой.

— Они смотрели, как ты рисуешь, — сказал Нор.

— Да.

Это было неприятнее, чем если бы они просто следили за мной в лесу.

Когда враг видит твой след — это охота.

Когда враг видит, как ты думаешь, — это уже другое.

Я положил последнюю кость.

Пустую.

Старуха втянула воздух сквозь зубы.

— Плохая.

— Почему? — спросил Эр.

— Потому что ждёт.

Хад устало посмотрел на неё.

— Всё у тебя ждёт.

Старуха не обиделась.

— Не всё. Мёртвое не ждёт. Это ждёт.

Сая сидела очень прямо.

— Это может быть мать, — сказала она.

Хад резко повернулся к ней.

— Что?

— Не говорю, что будет. Говорю, что может. Кто тайно возьмёт следующую соль. Кто понесёт ответ. Кто первым скажет, что круг медленный. Кто устанет ждать. Пустое место удобно. В него можно положить любого.

Тарг смотрел на кость так, будто хотел раздавить её каблуком.

— Положим туда их бегунка, когда поймаем.

— Тогда это всё равно будет их место, — сказал я.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Значит, что?

Я не ответил сразу.

Потому что хорошего ответа не было.

Северный счёт только рождался. Южный уже ходил, бросал кости, ставил петли, считал входы, людей, руки, голод, имя, страх, гордость. Мы учили язык под ударом тех, кто на нём уже торговал.

Сая взяла нашу ответную кость, которую мы сделали утром, и положила рядом с пустой южной.

— Нельзя просто отказать чужому счёту, — сказала она. — Надо держать свой.

— Держи, — сказал Хад.

Это прозвучало резко.

Сая посмотрела на него.

— Я держу.

— Тогда почему они знают моего ребёнка лучше, чем мы знали их соль?

Воздух вокруг огня стал острым.

Хад сам понял, что сказал. Но не забрал.

Сая не побледнела. Не отвернулась. Не сделала вид, что это только боль отца.

— Потому что они смотрели раньше, — сказала она. — А мы поверили, что после ножа они будут снова идти с ножом.

Арк медленно кивнул.

Вот что было худшим.

Не ошибка Саи. Не слабость Хада. Не злость Тарга. Не моя поздняя схема.

Мы все ждали привычной угрозы.

Юг пришёл через помощь.

Из полуземлянки донёсся кашель.

Один раз.

Потом второй.

Потом длинный, тяжёлый, с хрипом, от которого мать ребёнка вскрикнула уже не находкой, как вчера Луг, а чистым страхом.

Сая вскочила.

Хад был у входа раньше неё.

Я пошёл следом, но снова остановился снаружи. Внутри стало тесно. Старуха протиснулась внутрь, держа мешочек с травами. Мать ребёнка говорила что-то быстро, сбивчиво, почти без слов. Мальчик кашлял, захлёбываясь воздухом.

Тарг подошёл к входу, но не стал мешать.

Эр стоял рядом со мной. Его лицо стало пустым.

— Он же лучше был, — сказал он.

Никто не ответил.

Внутри Сая говорила коротко:

— Камень. — Не так близко. — Воду. — Подними его. — Нет, не держи грудь. — Дай мне.

Кашель не сразу утих.

Когда он наконец стал тише, это не принесло облегчения. После сильного кашля тишина всегда сначала похожа на смерть.

Хад вышел наружу, чтобы не раздавить кого-нибудь внутри. Он упёрся руками в колени, низко опустил голову и дышал так, будто сам только что кашлял.

Потом изнутри вышла мать.

Она не должна была выходить. Это было видно. Её место было там, рядом с ребёнком. Но она вышла, как человек, которого вытолкнула одна мысль.

Она посмотрела не на Хада.

Не на Арка.

Не на меня.

На Саю.

Сая стояла у входа, с мокрым мхом в руке.

Мать сказала тихо:

— Там была ещё соль.

Все услышали.

Даже те, кто стоял далеко.

Тарг закрыл глаза.

Хад медленно выпрямился.

Я почувствовал, как что-то внутри общего круга дало трещину. Не громко. Не так, чтобы все бросились друг на друга. Хуже. Тихо. Как лёд у берега, который ещё держит снег, но уже не держит человека.

Мать не сказала: “Возьмите у них”. Не сказала: “Юг прав”. Не сказала: “Ваш счёт ничего не стоит”. Не сказала: “Мне плевать на круг”.

Она сказала только то, что знала телом.

Там была ещё соль.

И никто не мог назвать её предателем.

Сая смотрела на неё долго.

Потом сказала:

— Я знаю.

От этого стало ещё хуже.

Мать кивнула, будто получила не ответ, а подтверждение, что мир действительно устроен жестоко.

Она вернулась внутрь.

Хад хотел пойти за ней, но остановился. Потом ударил кулаком по притолоке полуземлянки. Не сильно. Так, чтобы не сломать. Так, чтобы боль осталась в руке.

Тарг повернулся и ушёл к своим молодым.

Не сказал ни слова.

Арк сидел у огня и смотрел на пустую кость.

Сая вошла обратно к ребёнку.

Я остался снаружи.

На снегу лежали южные кости, наши знаки, остаток соли, мех, мясной запах, дым и всё, что мы ещё не умели удержать.

К вечеру мальчик снова дышал ровнее.

Опять не хорошо.

Опять ровнее.

Сая не взяла остаток соли. Она использовала жир, горячую воду, тёплый камень, траву, которой было почти не осталось. Может быть, это помогло. Может быть, кашель сам отступил на время. Может быть, ребёнок просто устал бороться и теперь тело делало вид, что отдыхает.

Никто не знал.

И именно поэтому все думали о соли.

Харну растирали руку у малого огня.

Старуха велела держать пальцы не слишком близко к жару. Он терпел. Молодые Тарга сидели вокруг и слушали, как он рассказывал про лёд. Плохо рассказывал. Сбивался. Показывал здоровой рукой, где снег был слишком ровный, как петля лежала под коркой, как бегунок бросил кости.

Тарг сидел чуть дальше, не вмешивался.

Когда один из молодых спросил, почему Харн полез рукой в воду, Харн ответил:

— Потому что я уже один раз взял красное, не спросив. Теперь хотел взять кость раньше воды.

Молодые замолчали.

Тарг поднял глаза.

Ничего не сказал.

Но остался.

Поздно ночью Нор разбудил меня без слова.

Просто коснулся плеча.

Я открыл глаза сразу. В этом мире люди быстро учатся просыпаться не от шума, а от того, как к тебе прикасаются.

— Ручей, — сказал он.

Я встал.

Сая сидела у входа в полуземлянку Хада. Она не спала. Посмотрела на нас, но не спросила. Я жестом показал: тихо. Она кивнула.

Тарга мы не будили.

Не потому что не доверяли. Потому что если он встанет, поднимутся его молодые. Если поднимутся молодые, Юг получит то, чего хотел: каждый знак станет толпой.

Нор и я пошли вдвоём. Варг догнал нас у края стоянки, будто уже ждал в темноте.

— Я слышал, как ты встал, — сказал он.

Я не стал спрашивать, как.

Ночь была мокрая. Снег не падал, но воздух был полон воды. Лес стоял близко, чёрный, с редкими серыми просветами между стволами. Под ногами снег уже не хрустел. Он проминался и шептал.

У ручья было темнее.

Вода подо льдом звучала громче, чем днём.

Мы подошли к открытому камню, где оставили ответный свёрток.

Сначала я решил, что он на месте.

Потом понял: нет.

Меха не было. Мяса не было.

Костяная игла лежала отдельно, воткнутая в снег остриём вниз.

Нашу ответную кость не забрали. Её повернули обратной стороной.

Рядом лежала новая южная полоска.

На ней были две зарубки.

Не одна.

Две.

Нор присел, но не коснулся.

— Свежая.

Варг понюхал воздух.

— Были двое. Один малый. Один старший.

— Давно?

— После темноты. Не сейчас.

Я смотрел на две зарубки.

Первая могла быть солью.

Вторая — нашим ответом.

Или временем, которое мы ждали.

Или рукой Харна в воде.

Или словами матери.

Или тем, что мы пришли ночью смотреть, взяли они наш ответ или нет.

Юг не объяснял счёт.

Юг просто добавлял зарубку.

Я поднял нашу кость.

На обратной стороне, той, которую они повернули вверх, была тонкая новая царапина. Не полноценный знак. Не линия долга. Скорее насмешка. Или поправка. Или чужой палец, проведённый по нашему слову.

Мы хотели сказать: долг закрыт нашим кругом.

Они ответили: вы начали платить.

Нор тихо сказал:

— Иглу не взяли.

Да.

Мясо взяли. Мех взяли. Иглу оставили.

Я понял не сразу.

Потом стало холоднее.

Игла — работа рук. Сая положила её как знак труда, ухода, шитья, лечения, жизни после спасения.

Юг взял то, что кормит и греет.

Оставил то, что говорит: ваши руки нам пока не нужны.

Или наоборот.

Оставил иглу как будущую просьбу.

Слишком много значений.

В этом и была сила.

— Уходим, — сказал я.

— Заберём? — спросил Нор.

Он имел в виду южную полоску.

Я хотел сказать да. Потом остановился.

Если заберём тайно — принесём их счёт к нашему огню. Если оставим — позволим ему лежать здесь и ждать следующего взгляда. Оба решения были плохими.

Я наклонился и взял полоску.

Плохое решение, которое понимаешь, иногда лучше плохого, которое делаешь вслепую.

На обратном пути ручей звучал за спиной так, будто кто-то считал камни под водой.

Когда мы вернулись, Сая всё ещё сидела у входа.

Она посмотрела на мою руку.

Увидела полоску.

Не спросила, сколько зарубок.

Я показал.

Две.

Она закрыла глаза.

Только на мгновение.

Из полуземлянки донёсся вдох ребёнка. Хриплый, живой, недостаточный.

У общего огня Арк спал сидя. Или делал вид. Тарг лежал рядом со своими молодыми, но его рука была на копье. Хад сидел у входа в свою полуземлянку, спиной к нам. Он не обернулся.

Я положил южную полоску рядом с первой.

Одна зарубка.

Две.

Сая тихо сказала:

— Они взяли?

— Мясо и мех.

— Иглу?

— Оставили.

Она посмотрела на свои руки.

Долго.

Потом спрятала их под шкуру, будто им стало холодно.

Я сел рядом с костью.

Теперь у нас было две южные полоски, пустая кость, наш непризнанный ответ, больной ребёнок, мать, которая помнила соль, Харн с обожжёнными холодом пальцами, Тарг, который учился не бежать, Хад, который уже знал, что общий круг может быть слишком медленным, и Сая, через чьи руки Юг продолжал входить к нашему огню.

Мы пытались вернуть долг.

А Юг уже записал, что мы начали платить.

Глава 3 "Мясо до темноты"

Мясо до темноты

К утру стоянка пахла не дымом.

Не мокрыми шкурами. Не старым жиром. Не человеческим дыханием, которое за ночь оседает на стенах полуземлянок и к рассвету становится почти вещью.

Она пахла чужой солью.

Соли было мало. Щепоть, почти ничего. Она лежала у общего огня на нашей светлой кости, как и велела Сая, и никто не мог сказать, что она спрятана. Все видели её. Все знали, сколько осталось. Все знали, что часть уже ушла в отвар ребёнку Хада. Все знали, что после этого мальчик стал дышать ровнее.

И от этого соли стало больше.

Она лежала не только на кости.

Она лежала в глазах матери ребёнка, когда та откидывала шкуру у входа и смотрела наружу. Не на лес. Не на людей. На то место, где был первый свёрток.

Она лежала в молчании Хада, который с рассвета точил каменный нож о плоский серый камень и уже давно не точил, а просто скрёб, скрёб, скрёб, будто хотел стереть звук из собственной головы.

Она лежала у молодых Тарга. Они смотрели не на красный наконечник, не на кости счёта, не на Харна с распухшими после ледяной воды пальцами. Они смотрели туда же, куда мать.

К детскому входу.

Сая вышла из полуземлянки Хада, когда дым ещё шёл вдоль земли.

Лицо у неё было серое, как утренний снег у огня. Не от страха. От ночи без сна. От дыхания ребёнка, которое всю ночь то отпускало, то снова цеплялось за горло. От того, что у неё оставалось всё меньше трав, а люди всё больше смотрели на её руки так, будто руки могли заменить мясо, тепло и время.

Она остановилась у общего огня и посмотрела на соль.

Потом на меня.

— Он жив, — сказала она.

Этого оказалось достаточно, чтобы несколько человек выдохнули.

Но Сая не закончила.

— Пока.

Слово стало уже знаком. Мы слышали его ночью. Слышали у входа. Слышали в споре с Таргом. Теперь оно стояло между нами и днём.

Пока жив. Пока соль не закончилась. Пока мать ещё не просит вслух. Пока Юг не положил второй свёрток. Пока мы ещё можем сделать что-то раньше него.

У мясных досок женщины работали молча.

Мяса почти не было.

Старые полосы, потемневшие от дыма и холода, резали тонко, длинно, почти прозрачно. Ножи скребли по дереву. Кости, из которых уже выбили мозг, всё равно раскалывали снова, будто внутри мог остаться ещё один белый комок, спрятавшийся от голода. В котле у огня кипела вода с жирными кругами на поверхности. Жирных кругов было мало. Воды много.

Дети стояли рядом слишком тихо.

Ребёнок, который голоден по-настоящему, сначала просит. Потом злится. Потом перестаёт мешать взрослым и смотрит.

Я не любил, когда дети смотрят так.

Тарг подошёл к мясной доске, взял одну полоску, посмотрел на свет и бросил обратно.

— Это не еда.

Женщина, резавшая мясо, не подняла глаз.

— Тогда принеси еду.

Он хотел ответить. Уже набрал воздух.

Потом сжал челюсть и промолчал.

Это тоже было новым.

Раньше Тарг отвечал быстрее, чем думал. Иногда правильно. Часто — громко. Теперь он начал задерживать слово в себе. От этого ему было хуже, чем тем, кто слышал бы его крик.

Арк собрал малый круг у общего огня.

Не весь народ. Только тех, кто должен был видеть запас и не врать себе.

Сая принесла мешочек с травами и высыпала содержимое на кусок шкуры.

Плохой жест.

Когда лекарь показывает всё, что у него осталось, значит, он уже говорит не о лечении, а о времени.

На шкуре лежали сухие корешки, горькая трава, немного чёрных семян, несколько стеблей, которые старуха вчера ещё назвала бы пригодными, а сегодня только покрутила между пальцами и бросила обратно. Рядом Сая положила кусок старого жира размером с большой палец, две полосы сушёного мяса, маленькую косточку с остатком мозга и плоский камень, на котором лежала соль.

Хад смотрел на всё это, будто ему показывали его сына, только разложенного на части.

— Ему нужен жир, — сказала Сая. — Горячий бульон. Мясо. Тепло. Травой я могу держать его грудь. Не кормить её.

— Есть остаток соли, — сказал один из людей Хада.

Он сказал это тихо.

Но все услышали.

Тарг повернулся к нему.

— Соль не мясо.

Человек Хада не опустил глаз.

— Но после неё он дышал.

Тарг шагнул было к нему, но Хад поднял руку.

— Он сказал то, что все думают, — сказал Хад. — Только раньше других.

Арк сидел неподвижно.

Ветер нёс дым ему в лицо, но он не щурился. Старый человек, который долго держал власть, умеет не показывать, когда глаза ест дым. Люди путают это с силой. Иногда это просто привычка терпеть при свидетелях.

— Что нужно? — спросил Арк.

Сая посмотрела на лес.

— Мясо до темноты.

Тарг сразу сказал:

— Будет.

Хад усмехнулся.

Не зло. Хуже. Устало.

— Обещание не варят в котле.

У Тарга дёрнулся угол рта.

Молодые за его спиной замерли. Для них это была почти пощёчина. Не по лицу Тарга — по их огню.

Тарг медленно повернулся к Хаду.

— Тогда принесу то, что варят.

— Принеси, — сказал Хад.

Два больших человека смотрели друг на друга через шкуру с жалкими остатками еды. Между ними лежал не спор. Между ними лежал ребёнок, который дышал в полуземлянке, мать, которая смотрела на вход, и чужой Юг, который уже показал: он умеет приходить туда, где у Севера пусто.

— Не все, — сказал я.

Тарг перевёл взгляд на меня.

— Что?

— Не все. Не толпой. Не по прямой тропе. Если Юг ждёт, он ждёт движения. Большого, злого, глупого.

— Я не глупый.

— Сегодня это надо доказать не ударом.

Он долго молчал.

Потом кивнул.

Не мне. Скорее себе.

— Кто идёт?

Я назвал:

— Я. Ты. Нор. Варг. Харн. Эр. Два малых с волокушей. Один от Арка, один от Хада.

Хад сразу сказал:

— Эр идёт.

Эр стоял у края круга. После вчерашней дороги к ручью он держался иначе. Не мягче. Не ближе. Просто уже не так далеко от Харна. На лице у него было упрямое спокойствие человека, которому неприятно, что его жизнь вчера держал тот, кого он не уважал.

— Пойду, — сказал Эр.

Харн стоял рядом с Нором.

Правая рука у него была перевязана сухим мехом. Пальцы распухли, кожа у ногтей потемнела, но он старался держать руку так, будто ничего особенного не случилось. Получалось плохо. Тело всегда выдаёт молодого раньше, чем лицо.

Тарг посмотрел на него.

— Сможешь?

Харн кивнул.

— Скажи ртом.

— Смогу.

— Не за мясом пойдёшь, — сказал Тарг. — За снегом. Смотри под ноги. Не ищи имя. Ищи снег.

Харн хотел ответить что-то короткое, правильное.

Не нашёл.

И хорошо. Иногда молчание честнее.

Сая поднялась.

Она дала мне маленький мешочек с горькой травой.

— Если будет южный дым.

Я взял.

Потом она подошла к Харну и сунула ему сухую повязку, завёрнутую в кусок старой мягкой кожи.

Он посмотрел на неё удивлённо.

— Рука уже есть, — сказала Сая. — Вторую не оставляй в воде, если можно.

Харн опустил глаза.

Это было не прощение. Но это было внимание. А после пустого места в южном счёте внимание своих стоило дороже красного металла.

Таргу она дала длинный сыромятный ремень.

Он взял его двумя пальцами, будто ремень мог укусить.

— Для чего?

— Для волокуши. Для человека. Для зверя. По дороге поймёшь.

— Думаешь, я не знаю, что делать с ремнём?

— Думаю, ты иногда слишком быстро знаешь, что делать с копьём.

Молодые Тарга притихли.

Тарг посмотрел на Саю долго. Потом перекинул ремень через плечо.

— Мясо будет.

Сая ответила:

— Мясо, которое принесут мёртвые, долго не кормит.

Он отвернулся первым.

Но ремень не бросил.

Мы вышли, когда серый свет стал плотнее.

Не ярче. День просто перестал быть ночью.

Лес принял нас мокрым холодом.

Снег сверху был мягкий, а под ним держалась ледяная корка. Нога сначала тонула, потом упиралась, потом корка ломалась с тихим сухим звуком. Под мхом местами стояла чёрная вода. Её не было видно, пока не становилось поздно. Карликовые берёзы цепляли мех и ремни. Ели висели низко, тяжёлые от снега. Иногда ветка отпускала свой груз прямо за шиворот, и холодная мокрая тяжесть стекала вдоль спины.

Волокушу тянули Луг и Кел.

Луг был из наших, тот самый подросток, который первым заметил свёрток у детского входа. С тех пор он ходил тише обычного. Будто боялся снова увидеть первым то, что изменит стоянку.

Кел был от людей Хада. Узкий, быстрый, злой глазами. Он всё время смотрел на Луга так, будто тот лично принёс соль к их входу. Луг делал вид, что не замечает.

Варг шёл не по следу, а рядом со следом.

Его зверь остался у стоянки. Он сам сказал: мясо зовёт зверя, но зверь рядом с мясом зовёт ещё больше. Я не понял полностью, но спорить не стал. Варг редко объяснял то, что для него было очевидным.

Нор вёл нас к старому звериному проходу.

— Давно не ходили? — спросил я.

— Мы — нет, — сказал он.

— А зверь?

Он присел у старой копытной ямы, почти сглаженной снегом.

— Зверь помнит дольше нас.

Тарг шёл чуть впереди меня.

Копьё держал низко. Не для боя. Для дороги. Эр шёл с другой стороны, осторожно ставя ноги. После вчерашней ловушки у ручья он стал смотреть под снег почти так же внимательно, как Харн. Но всё равно гордость заставляла его делать вид, что он не учится у тех, кому не доверяет.

Харн шёл молча.

Один раз он остановился у ветки.

Нор прошёл ещё два шага, потом повернул голову.

— Что?

Харн показал здоровой рукой.

— Сломана не снегом.

Нор вернулся.

Ветка молодой берёзы была согнута вниз и отпущена. Не сломана полностью, только надорвана изнутри. На коре — тёмное пятно.

Нор понюхал. Передал Варгу.

Варг наклонился, втянул воздух.

— Лось. Кровь старая. И трава.

— Южная? — спросил я.

— Горькая.

Тарг плюнул в снег.

— Они и зверю теперь слово дают?

— Зверю нет, — сказал Нор. — Дороге.

Мы пошли медленнее.

Скоро след стал яснее.

Крупный лось. Тяжёлый. Свежий. Копыто уходило глубоко, но неровно. Зверь хромал или его гнали так, что он сбился с обычной силы. На одном месте снег был сорван почти до земли. Там лось резко повернул, ударил ногой, сломал куст. На коре остался клочок шерсти.

Тарг потрогал шерсть.

— Большой.

В его голосе впервые за утро прозвучало что-то живое.

Не радость. Охотничья правда. Большой зверь — это риск. Но большой зверь — это мясо. Бульон. Жир. Кости. Мозг. Сухожилия. Шкура. Время. Один крупный лось мог стать тем, что удержит людей от взгляда на детский вход ещё хотя бы на несколько дней.

Юг дал щепоть.

Мы шли за тушей.

Это было правильно.

И именно поэтому опасно.

Снежное болото началось без границы.

Просто в какой-то момент лес стал ниже, мох под снегом мягче, а шаги глуше. Нор поднял руку.

— Шире. Не один за другим.

Мы разошлись.

Я видел, как Луг и Кел с волокушей пытаются делать то же самое и всё равно тянут её слишком прямо. Им хотелось побыстрее пройти плохое место. Это обычная ошибка. Плохое место не любит, когда через него идут быстро.

Эр сделал шаг в сторону, чтобы обойти куст.

Снег под ним не треснул.

Он просто исчез.

Эр ушёл вниз почти до бедра. Резко, без предупреждения. Одной рукой он вцепился в куст, второй ударил по снегу, но под снегом была вода. Чёрная, болотная, ледяная. Она сразу залила обмотку на ноге.

— Не дёргайся! — крикнул Нор.

Эр, конечно, дёрнулся.

Корка вокруг него пошла трещинами.

Кел бросил волокушу и рванулся к нему.

— Лежать! — заорал я.

Поздно.

Кел уже сделал два шага. Третий должен был отправить его рядом с Эром.

Харн упал на живот и ударил древком копья поперёк пути Кела.