Чужак. Книга 3

Я не сразу ответил.

Я смотрел на кость, на соль, на вход в полуземлянку, где спал ребёнок Хада. На мать, которую не было видно, но чья ладонь наверняка всё ещё лежала на маленькой груди. На Хада, сидящего в снегу. На Харна, которому дали идти и который вернулся не пустым. На Арка, который держал круг, но не мог отменить дыхание ребёнка. На Саю, через чьи руки Юг положил сюда не вещь, а вопрос.

Потом я понял.

Они записали не то, что мы взяли.

Они записали то, что мы не могли не взять.

Мы ещё не взяли южную соль.

Но Юг уже считал так, будто мы её взяли.

Глава 2 "Обратный долг"

Обратный долг

Ночью ребёнок Хада дышал ровнее.

Не хорошо.

Ровнее.

Этого оказалось достаточно, чтобы вся стоянка перестала спать.

Если бы мальчик умер, люди знали бы, что делать. Плакать, молчать, винить Юг, винить нас, винить Саю, винить мокрый холод, дым, зиму, старые решения, поздние руки. Мёртвого можно положить между словами и больше не ждать от него нового вдоха.

Но он жил.

И каждый его вдох теперь что-то значил.

В полуземлянке Хада было темно. Низкий огонь у входа давал не свет, а красное движение на стенах. Дым поднимался, упирался в потолок, потом стелился вниз, как будто передумал уходить. На мокрой шкуре у дальней стены лежал мальчик. Мать сидела рядом, не меняя позы. Одна ладонь у него на груди. Другая на собственном колене. Пальцы второй руки были сжаты так, что ногти, наверное, врезались в кожу.

Сая сидела у входа.

Не рядом с ребёнком. Не у огня. Между.

Так, чтобы видеть его грудь, мать, Хада, выход наружу и место, куда утром могли снова положить свёрток.

Старуха перебирала травы в маленьком мешочке. Перебирала не потому, что там было из чего выбирать. Просто рукам нужна работа, когда голова уже знает плохую правду. Трав оставалось мало. Хороших — ещё меньше. Несколько сухих корней, горькая трава, чёрные семена, которые надо было беречь для сильной боли, а не для кашля. И мох. Мха было много, но мох не лечит. Он только принимает воду, кровь и то, что люди больше не хотят видеть.

Я стоял у входа, пригнувшись.

Хад сидел снаружи, прямо на снегу. Он мог войти. Никто бы не остановил. Но внутри было тесно, а большой человек рядом с больным ребёнком становится лишним, если не умеет лечить. Он это понимал. Поэтому сидел у входа и слушал.

Каждый раз, когда мальчик задерживал дыхание, Хад поднимал голову.

Каждый раз, когда дыхание возвращалось, он опускал её обратно.

Так человек учится бояться воздуха.

У общего огня лежала тонкая костяная полоска с одной южной зарубкой.

Сая велела не убирать её.

Арк согласился.

Тарг молчал.

Люди шли мимо, будто не смотрели на неё. Но все смотрели. Даже те, кто отворачивался. Особенно те, кто отворачивался.

Остаток соли лежал рядом, на нашей светлой кости. При всех. Как сказала Сая. Не в мешке матери. Не в руке Хада. Не под шкурой у больного. Не у трав Саи.

На кости.

Это должно было сделать соль нашей.

Но соль не стала нашей только оттого, что мы положили её на свою кость.

Она продолжала пахнуть морем, которого большинство здесь никогда не видело, южными руками, чужим счётом и тем коротким улучшением в дыхании мальчика, которое теперь все помнили лучше любых слов Арка.

Тарг подошёл ближе к входу уже за полночь.

Я услышал его шаги по снегу раньше, чем увидел. Тарг всегда ступал тяжело, но не шумно. В этом была разница между большим человеком и неумным. Он остановился рядом со мной, посмотрел внутрь.

Мальчик спал.

Сая не обернулась.

— Жив? — спросил Тарг.

— Пока, — сказала она.

Тарг посмотрел на неё.

Я тоже.

Слово упало между нами, как маленький камень в тонкий лёд.

Пока.

В нём было всё, что Юг положил утром вместе с солью.

Пока дышит. Пока не пришла новая соль. Пока мать ещё ждёт Саю, а не свёрток. Пока Хад ещё сидит у нашего входа, а не смотрит вниз по ручью. Пока Тарг ещё может запретить своим молодым взять красное. Пока мы ещё думаем, что сами решаем.

Тарг хмуро посмотрел на остаток соли у общего огня.

— Они дали не соль, — сказал он. — Они положили ремень.

Сая наконец подняла на него глаза.

— Ремень не на ребёнке.

— Пока.

Она кивнула.

— Пока.

Тарг не ожидал, что она согласится. Ему легче было бы спорить с ней, если бы она сказала что-то мягкое. Но Сая редко давала людям лёгкий спор.

Он посмотрел внутрь полуземлянки. На мать. На маленькую грудь под шкурой. На тёплый камень у ребёнка сбоку.

— Если придёт ещё один свёрток, — сказал он, — она возьмёт.

Сая ответила не сразу.

— Да.

Хад поднял голову.

Он услышал.

Его лицо в темноте было почти невидно, но я почувствовал, как он стал другим. Словно слова Саи не ударили по нему, а подтвердили то, за что он уже ненавидел себя.

— Я тоже взял бы, — сказал Хад.

Тарг резко повернулся к нему.

Хад не отвёл взгляда.

— Ты бы сжёг соль, если бы это был не твой ребёнок, — сказал он. — Я бы тоже. У общего огня все сильные.

Тарг сделал шаг.

Я встал между ними раньше, чем понял, что двинулся.

Не поднял руку. Просто оказался там.

Тарг посмотрел на меня сверху вниз. Его дыхание было тяжёлым, но он остановился.

Хад продолжал сидеть. Это было умно. Сидящий человек говорит хуже для драки. На него труднее броситься без стыда.

— У общего огня все сильные, — повторил Хад тише. — А у входа, где ребёнок не дышит, сила другая.

Никто не ответил.

Изнутри донёсся короткий кашель. Все повернулись туда. Даже Тарг.

Мальчик вдохнул, выдохнул, снова затих.

Мать не шевельнулась. Только её ладонь медленно поднялась и снова легла ему на грудь.

Тарг плюнул в снег.

Не от презрения. От бессилия.

— Тогда верните им это, — сказал он. — До того как они придут за вторым.

— Вернём, — сказал я.

Сая посмотрела на меня.

Тарг тоже.

Я не планировал говорить это так быстро. Но иногда решение выходит раньше мысли, потому что мысль уже давно ходила внутри и искала дверь.

— Утром, — сказал я. — При всех.

— Не тайно? — спросила Сая.

— Если тайно, счёт будет их.

— А если при всех?

Я посмотрел на кость с солью.

— Тогда хотя бы спор будет наш.

Сая опустила глаза.

Она не сказала, что этого достаточно.

Потому что этого не было достаточно.

К утру стоянка проснулась раньше света.

На самом деле никто по-настоящему не засыпал. Просто люди меняли позы, выходили к огню, возвращались в полуземлянки, подбрасывали сырые ветки, сушили обмотки, слушали кашель. Ночь прошла не сном, а ожиданием следующего звука.

Снег перестал сыпать, но небо осталось низким. Серый свет пришёл медленно, будто тоже не хотел входить в эту стоянку. Ветер сменился. Дым теперь шёл не в лес, а вдоль земли, к нижнему ручью.

Плохой знак, сказала бы старуха.

Я уже не спрашивал.

У общего огня Арк велел расчистить снег.

Не много. Круг размером с растянутую шкуру. Земля под снегом была промёрзшая, тёмная, с вдавленными углями и мелкими костями. Сая принесла остаток соли на нашей светлой кости. Я принёс южную полоску с зарубкой. Нор положил рядом петлю, найденную вчера у воды. Варг бросил пучок горькой травы. Хад вынес маленький знак своего рода — кусок рога с вырезанной ломаной линией.

Он сделал это неохотно.

Я видел, как он держит рог. Слишком крепко.

Для него это был не предмет. Это была попытка общего круга взять его личную боль и положить её на землю, где все могут смотреть.

— Не хочу, чтобы мой сын лежал у вас на кости, — сказал он.

Арк посмотрел на него спокойно.

— Он не лежит.

— Его дыхание уже здесь.

Никто не сказал, что это неправда.

Сая опустилась на корточки и положила рядом свой знак: маленькую кость с тремя грубыми линиями — травы, котёл, рука. Я впервые увидел, что её пальцы задержались на ней. Не из-за страха. Из-за отвращения к тому, что её работа теперь тоже стала вещью, которую нужно класть и показывать.

Потом Арк положил свой знак.

Тяжёлый, старый, потемневший от жира и дыма.

Молодые Тарга стояли чуть дальше. Харн среди них не стоял. Он был сбоку, ближе к Нору. Не по праву. По вчерашней задаче. Это ещё никто не обсуждал, но люди уже видели.

Тарг стоял у своего края круга, скрестив руки на груди.

— Говори, — сказал Арк мне.

Я не любил эти моменты.

В прошлой жизни люди думали, что слова решают, потому что за словами стояли бумаги, печати, приказ, связь, оружие, государство, законы, камеры, суды, чужие руки. Здесь за словами стояли только те, кто согласится потом мерзнуть, драться и делить мясо так, как ты сказал. Слово здесь было легче и тяжелее одновременно.

Я взял южную полоску с одной зарубкой и положил рядом с остатком соли.

— Юг дал соль, — сказал я. — Мы это видели.

Люди молчали.

— Сая взяла не тайно. При всех. Для ребёнка Хада. Круг это видел.

Мать ребёнка стояла у входа в полуземлянку. Она не подходила. Одной рукой держалась за край шкуры, другой прижимала к груди маленькую тряпку. Наверное, ту, которой ночью вытирала сыну рот.

— Если это оставить так, — продолжил я, — Юг скажет: мать взяла. Или Хад взял. Или Сая взяла. Или Арк позволил. Или Тарг не удержал. Они выберут тот счёт, который им нужен.

Тарг чуть поднял подбородок.

Ему не нравилось, что его имя попало в этот ряд. Но он понимал.

Сая положила перед собой маленький кусок сушёного мяса из общего запаса. Потом костяную иглу. Хорошую. Не новую, но ровную, прочную, с чистым отверстием. Затем небольшой кусок меха, мягкий, годный для детской обуви или перевязки.

Хад смотрел на эти вещи всё мрачнее.

— Это не благодарность, — сказала Сая.

Её голос был ровным. Люди сразу стали слушать внимательнее. У Саи был особый дар: когда она говорила тихо, становилось слышно не меньше, а больше.

— Не дар. Не просьба. Не личное слово матери. Не долг ребёнка. Это ответ круга на вещь, которую круг видел.

Старуха кивнула.

Не потому что полностью согласилась. Потому что формула была правильной.

Тарг сказал:

— Ответ — это уже путь к ним.

— Молчание тоже путь, — сказала Сая. — Только они будут вести.

Хад поднял свой знак.

— Почему здесь мой рог?

— Потому что соль лежала у твоего входа, — сказал я.

— Значит, они уже взяли мой вход.

— Они попытались.

— Ты говоришь мягко.

— Да.

Хад медленно положил рог обратно.

— Не говори мягко.

Я посмотрел на него.

Ему нужна была не правда. Правда уже стояла перед ним на снегу. Ему нужно было, чтобы кто-то не прятал её за умными словами.

— Они ударили в твой вход, — сказал я. — В твоего ребёнка. В Саю. В общий огонь. И если мы сейчас ответим плохо, они получат не соль назад. Они получат тебя отдельно от нас.

Хад молчал.

Потом посмотрел на мать ребёнка.

Она не смотрела на него. Она смотрела на остаток соли.

Это было хуже любого ответа.

— Тогда делайте, — сказал Хад.

Не согласие.

Разрешение, которое болело.

Мы собрали ответный свёрток при всех.

Мясо. Мех. Игла. Наша кость. Знаки: Арк, Хад, Сая, общий огонь. Без знака матери. Сая настояла. Мать не должна была стать тем, кто отвечает Югу. Она уже и так была местом, куда Юг положил руку.

Когда свёрток завязали, Тарг шагнул вперёд.

— Я иду.

Арк ответил сразу:

— Нет.

В этот раз Тарг не повернулся медленно. Он будто ждал этого.

— Это моя дорога тоже.

— Да, — сказал Арк. — Поэтому ты остаёшься у огня.

Молодые Тарга зашевелились.

Арк даже не посмотрел на них. Старик умел не кормить чужой шум взглядом.

— Вчера ты хотел бежать к ручью, — сказал он. — Сегодня Юг хочет, чтобы ты снова бежал. Если ты уйдёшь, твои будут смотреть в лес. Если останешься, они будут смотреть на тебя.

Тарг сжал кулаки.

— Я не старая стойка для мяса.

— Нет, — сказал Арк. — Стойка ломается молча.

Несколько молодых опустили глаза.

Тарг услышал не оскорбление. Приказ.

И то, что приказ был прав.

Он посмотрел на меня. Потом на Нора, Варга, Харна. На Эра — молодого мужчину из людей Хада, который вышел сам и встал рядом со свёртком. Эр был братом матери ребёнка или близким ей человеком; я не был уверен, но видел, как он всю ночь носил воду к их входу. Этого было достаточно.

— Он пойдёт? — спросил Тарг, кивнув на Харна.

— Пойдёт, — сказал я.

Харн не поднял головы.

Тарг подошёл к нему.

Между ними было меньше вытянутой руки, но эта рука ещё могла быть ударом.

— Ты хотел тайный металл, — сказал Тарг. — Теперь понесёшь открытый ответ.

Харн кивнул.

— Да.

— Не “да”. Смотри. Всё время смотри. Если увидишь знак — говори. Если увидишь красное — не тянись. Если испугаешься — тоже говори. Лучше страх у своего огня, чем смелость в южной петле.

Харн поднял глаза.

В них не было благодарности.

Была боль от того, что ему дали дело, но не вернули место.

Иногда это почти одно и то же. Иногда нет.

Мы вышли к нижнему ручью, когда свет стал жёстче.

Не ярче. Именно жёстче.

Снег перестал быть серым и сделался плоским. На нём стало видно каждую неровность, но не всегда понятно, что она значит. Под верхним мягким слоем держалась ледяная корка. Где корка была целой — шаг звучал глухо. Где под ней стояла вода — снег проседал без звука. Это было хуже. Звук предупреждает. Тишина берёт ногу сразу.

Нор шёл первым, но не прямо по вчерашнему следу. Он петлял. Иногда возвращался на три шага. Иногда уходил в сторону и смотрел не под ноги, а на ветки.

Варг держался ниже, ближе к ручью. Его зверь шёл за ним без рыка, с опущенной головой. Не нюхал снег постоянно, а будто спрашивал воздух короткими вдохами.

Эр шёл рядом с Харном.

Не близко.

Между ними оставалось место для недоверия.

Эр был старше Харна на несколько зим, шире в плечах, спокойнее в движениях. У него была та сдержанная злость людей Хада, которые ещё вчера не знали, станут ли они частью нашего круга, а сегодня уже вынуждены были отдавать своего человека на нашу дорогу.

Он смотрел на Харна так, будто видел не молодого, а красный наконечник у общего огня.

Харн это чувствовал.

Ничего не говорил.

Ответный свёрток нес я.

Не потому что был сильнее. Потому что хотел чувствовать его вес.

Он был лёгкий.

Слишком лёгкий для того, что должен был закрыть.

Мы шли не отдавать благодарность. Мы шли помешать благодарности вырасти зубами.

У ручья ветер стал холоднее. Вода в середине шла открытая, чёрная, тихая. Там, где она касалась льда у берега, слышался тонкий скрежет. Будто кто-то под водой точил камень.

Нор присел у первого корня.

— Вчерашнее место не тронуто, — сказал он.

— Это плохо? — спросил Эр.

— Всё плохо, пока не знаешь, почему.

Он пошёл дальше.

На снегу у камня лежала новая метка.

Маленькая кость. Её почти засыпало. Если бы Нор не остановился, мы бы прошли мимо.

Я поднял руку.

Все замерли.

На кости была одна зарубка. Рядом короткая линия, похожая на вход. Не дом. Не пещера. Именно вход. Низкий. Детский. Тот, куда взрослому надо пригибаться.

Эр выдохнул сквозь зубы.

— Они опять про него.

Он сделал шаг к кости.

— Стой, — сказал Харн.

Голос у него сорвался, но слово вышло вовремя.

Эр застыл.

Харн смотрел не на кость. На снег перед ней.

— Он ровный, — сказал он.

Эр зло повернул голову.

— Снег и должен быть ровным.

— Не здесь.

Нор медленно опустился на одно колено.

Посмотрел.

Потом взял длинную палку и коснулся белого места перед камнем.

Сначала ничего не произошло.

Эр уже хотел что-то сказать.

Тогда Харн протянул руку и чуть сдвинул палку в сторону.

Снег провалился одним куском.

Под ним была вода.

Не глубокая яма. Хуже. Подрезанный край льда, прикрытый снегом и тонкими ветками. Рядом — кожаная петля, вмороженная в корку. Если бы Эр наступил туда, нога ушла бы в воду, петля схватила бы голень, а второй шаг добил бы край.

Эр медленно отступил.

Не поблагодарил.

Но отступил туда, куда показал Харн.

Нор посмотрел на Харна.

— Видел хорошо.

У Харна дрогнула скула.

Больше ему пока было не нужно.

В этот момент из леса ударил камень.

Я услышал не свист, а звук, с которым кора взорвалась у моего лица. Мелкие щепки ударили в щёку, одна попала под глаз. Я упал вниз не думая. Правильно не думать, когда тело уже знает, что сверху нельзя оставаться.

— Ниже! — крикнул я.

Нор скатился за камень. Варг ушёл боком, как будто его просто сдуло ветром. Эр схватился за копьё и рванулся к лесу.

Харн ударил его древком в грудь.

Не сильно. Достаточно.

— Ложись!

Эр хотел ударить в ответ. Потом второй камень ударил по льду рядом с ним, и он лёг сам.

Из леса никто не вышел.

Только ветка качнулась между елями.

Потом ещё одна.

Малая фигура мелькнула и исчезла.

Харн поднялся на одно колено.

— Я могу—

— Нет, — сказал я.

— Он уйдёт.

— Он и должен уйти.

Харн не понял. Эр тоже.

Но Нор понял. И Варг.

Варг низко сказал:

— Бегунок.

Да.

Не воин. Не посол. Не тот, кто решает. Тот, кто несёт знак, бросает кость, смотрит, как люди движутся, и убегает так, чтобы за ним захотели идти.

Я видел таких людей в другой жизни. У них были другие слова, другая одежда, другие средства связи. Но функция та же. Приманка с ногами.

Фигура снова мелькнула ниже, у ручья.

Подросток.

Четырнадцать, может быть пятнадцать зим. Северное тело. Узкие плечи, быстрые ноги, привычка пригибаться под ветками. Но на поясе у него висел южный зуб — маленькая красная пластина, слишком яркая на сером меху.

Он посмотрел на нас.

Не испуганно.

Ожидающе.

Потом бросил что-то на лёд и побежал вниз по ручью.

Харн сорвался первым.

На этот раз я не остановил его сразу. Нор уже двигался параллельно, не по льду, а по камням. Варг ушёл выше через кусты. Я побежал не за мальчишкой, а туда, куда он должен был свернуть, если не хотел провалиться.

Эр бежал за Харном.

Плохо бежал. Слишком зло.

— Не на лёд! — крикнул Нор.

Бегунок, будто услышав, метнул за спину несколько маленьких костей. Они рассыпались по льду, ударились, заскользили. Одна остановилась у камня. Другая ушла к воде. Третья провалилась в чёрную промоину и исчезла.

Харн остановился так резко, что едва не упал.

Он смотрел на кость у промоины.

На ней был знак. Я не видел какой, но он видел.

Бегунок уже уходил.

Харн бросил взгляд на него. Потом на кость.

И выбрал кость.

Он лёг на лёд животом, распластав руки.

— Харн! — рявкнул Тарг бы, если бы был здесь.

Но Тарга не было.

Я успел схватить Харна за ремень.

Эр, матерясь, схватил меня за плечо. Нор упал рядом и протянул древко поперёк льда. Варг уже был выше, между нами и лесом, на случай второго камня.

Харн вытянул руку к промоине.

Лёд под ним хрустнул.

Он не дёрнулся.

Пальцы ушли в воду.

В такой воде рука сначала горит, потом исчезает. Это происходит быстро. Быстрее, чем человек успевает понять, что он уже платит.

Харн зашипел.

— Брось, — сказал я.

Он не бросил.

Пальцы поймали кость.

Лёд снова хрустнул, на этот раз громче.

Мы рванули его назад втроём.

Харн вылетел на снег, прижимая руку к груди. Кость была у него в кулаке. Кулак он не мог разжать.

Бегунка уже не было.

В лесу коротко звякнула подвеска. Один раз. Потом тишина.

Нор плюнул.

— Ушёл.

Я смотрел на Харна.

Его правая рука была мокрой до запястья. Кожа сразу побелела, потом пошла пятнами. Он пытался разжать пальцы, но они не слушались.

— Снимай, — сказал я.

Он не понял.

— Обмотку с руки. Быстро.

Эр подался вперёд, потом остановился. Между ним и Харном ещё стояла прежняя злость. Она не исчезла только потому, что один спас другого от ловушки.

Потом Эр выругался, сел рядом и начал разматывать мокрый ремешок с запястья Харна.

— Держи, — сказал он грубо.

Харн держал.

Не крикнул, когда Эр растёр ему пальцы снегом.

Не крикнул, когда Нор завернул руку в сухой кусок меха.

Не крикнул, когда боль вернулась.

Это было плохо. Иногда крик лучше. Значит, человек ещё в теле.

— Пальцы чувствуешь? — спросил я.

Харн кивнул.

— Все?

Он помолчал.

— Не знаю.

Эр посмотрел на него иначе.

Совсем немного.

Не как на своего. Не как на прощённого. Просто как на человека, который только что заплатил кожей за знак.

Я разжал его кулак.

Кость была маленькая, плоская, с отверстиями от жилы. На ней — знак детского входа. Знак Саи. И короткая зарубка рядом с пустым местом.

Не одна кость.

Часть связки.

Мы вернулись к месту, где бегунок бросил остальные.

Собирали их долго.

Нор нашёл две под снегом. Варг одну у корня. Эр поднял ту, что застряла у камня. Я достал ещё одну из кустов, где она повисла на сухой траве. Харн пытался помогать одной рукой, но Нор оттолкнул его.

— Смотри глазами, — сказал он. — Рукой уже посмотрел.

Харн сел на корень и смотрел.

Никто не смеялся.

Когда связка легла перед нами на плоском камне, стало понятно: Юг бросил не сообщение. Юг бросил нас самих, разобранных на маленькие части.

Одна кость — детский вход.

Одна — знак Саи.

Одна — знак Хада. Не точный, но достаточно похожий: ломаная линия рода.

Одна — три короткие насечки рядом с длинной: молодые Тарга.

Одна — волчий след.

Одна — круги на земле.

Мой знак.

Я не помнил, чтобы давал кому-то такой знак. Но кто-то видел, как я рисовал на снегу круг, дороги, огни, ловушки. Кто-то смотрел достаточно долго, чтобы понять: я думаю кругами.

Последняя кость была пустой.

Гладкой.

Без имени.

Без рода.

Без входа.

Только место для зарубки.

Эр первым нарушил тишину:

— Для кого?

Никто не ответил.

Варг наклонился и понюхал пустую кость.

— Руки разные, — сказал он.

— Что?

— Не один резал.

Я посмотрел внимательнее.

Он был прав.

Знаки сделаны разной силой. Детский вход — тонкой рукой. Волчий след — грубее. Мой знак — аккуратнее, почти слишком аккуратно. Пустая кость — гладкая, приготовленная заранее.

— Они считают не соль, — сказал я.

Слова вышли сами.

Нор поднял глаза.

— А что?

Я посмотрел на знак Саи, на знак Хада, на молодых Тарга, на волчий след, на свой круг.

— Кто дрогнет первым.

Харн сидел на корне, прижимая руку к груди. Лицо у него было серое.

— А пустая?

Я взял пустую кость двумя пальцами.

Она была легче остальных. Или мне так показалось.

— Для того, кто сам войдёт.

Эр сплюнул.

— Говоришь как старуха.

— Старуха сказала бы хуже.

Нор тихо хмыкнул. Не весело.

Мы не стали идти за бегунком.

Это было самым трудным решением дня.

Иногда не идти за врагом тяжелее, чем идти. Тело хочет движения. Злость хочет следа. Страх хочет догнать того, кто видел тебя слабым. Но Юг оставил бегунка не как человека. Как направление. И если бы мы пошли, мы бы уже отвечали ногами на чужой счёт.

Мы сделали то, зачем пришли.

Но не там, где Юг хотел.

Не у детского знака. Не у петли. Не у промоины, куда Харн сунул руку. Не на старом месте свёртка.

Нор нашёл открытый камень выше ручья. Его было видно с трёх сторон: с берега, с низких елей и с звериного прохода. Подойти к нему тайно было трудно. Уйти от него тайно — тоже.

Мы положили ответный свёрток туда.

Мех.

Иглу.

Мясо.

Нашу кость.

Знаки были видны. Узел завязан просто. Никакой тайны. Никакой просьбы.

Сая сказала бы лучше, если бы была здесь.

Я сказал как умел:

— Видели. Использовали при всех. Отвечаем при всех. Долг закрыт нашим кругом.

Слова ушли в мокрый лес.

Лес ничего не ответил.

Варг постоял, слушая.

— Смотрят, — сказал он.

— Где?

— Не знаю.

Он не любил таких ответов. Поэтому я поверил сильнее.

Мы ушли, не оглядываясь сразу.

Оглянулись позже.

Свёрток всё ещё лежал на камне.

От этого легче не стало.

На обратном пути Харн начал дрожать.

Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. Он пытался скрыть, но тело плохо хранит гордость, когда в него входит ледяная вода. Пальцы правой руки почти не сгибались. Нор заставил его держать руку под мышкой. Эр отдал ему кусок сухого меха, будто бросил.