Чужак из ледяных земель. Книга 2

— Никто, — сказал он.

Сая перевела:

— До ответа — ничей.

Старуха посыпала нож золой ещё раз.

Так появилось второе правило.

Южный металл не носит никто, пока не решено всем кругом.

Не идеально.

Но достаточно, чтобы пережить утро.

Орга всё-таки унесли. Не к людям Арка. Не к центру. Люди Хада сами сделали ему снежное ложе у своего огня, но Арк послал двух мужчин помогать таскать камни. Тарг, после долгой паузы, отправил одного из своих молодых тоже.

Тот пошёл неохотно.

Но пошёл.

Маленькая вещь.

В таких местах маленькие вещи держат большие.

Когда тело накрыли, Хад подошёл ко мне. В руке он держал тонкую костяную пластину. Не свою старую, которую мы уже знали. Другую. На ней была свежая царапина — одна линия, направленная наружу.

Он протянул мне её.

Я не понял.

Сая подошла и сказала:

— След.

Потом показала на меня, на Хада, на юг.

Хад давал мне право идти по следу Эйвара от имени его крови.

Не дружбу.

Не подчинение.

Право искать.

Я взял пластину.

Кивнул.

Хад не кивнул в ответ.

Просто ушёл.

Тарг смотрел на это издалека.

Потом подошёл.

Молча.

Протянул мне маленький ремень. На нём висел сломанный каменный наконечник — видимо, знак одного из его молодых. Или обещание. Или предупреждение.

— Рат, — сказал он.

Потом показал на лес. На юг. На себя.

Я понял.

Он тоже идёт.

Не просит.

Ставит факт.

Я мог сказать нет. Мог бы даже доказать, что это разумно: Тарг нужен у огня, чтобы удержать молодых. Но после ночи с петлёй и южным зубом он не позволит мне идти без него. И, честно говоря, возможно, он был прав.

Некоторые следы нельзя читать только глазами.

Иногда нужен человек, который удержит своих от глупости и чужих от желания проверить слабость.

Я взял ремень.

Тарг задержал руку на мгновение.

Не отпуская.

В его взгляде было всё то же: Сая, власть, долг, недоверие, кровь.

Но теперь там было ещё одно.

Общее направление.

Наружу.

Из полуземлянки вышла Сая. Увидела нас. Увидела ремень. Увидела пластину Хада в моей руке. Потом посмотрела на южный нож в снегу.

И сказала тихо:

— Он хотел этого.

Я повернулся к ней.

— Кто?

Она посмотрела за ручей, туда, где снег уже закрыл почти все следы.

— Тот, кто пришёл ночью.

Она была права.

Эйвар хотел, чтобы Хад дал мне право искать. Чтобы Тарг потребовал идти. Чтобы я взял на себя след. Чтобы Арк был вынужден признать старую тень вслух. Чтобы южный металл стал центром второго правила.

Он не просто проверял круг.

Он уже начал вести нас.

В старом мире это называлось перехватом инициативы.

Здесь — следом, по которому тебя ведут, даже когда ты думаешь, что сам выбираешь дорогу.

Я посмотрел на красноватую пластинку в ладони.

Маленький холодный зуб.

На ней была линия и точка.

Дорога и место.

Где-то на юге был человек, который знал моё имя, знал Арка, знал старые северные знаки и умел убивать так, чтобы один мёртвый превращался в спор всех живых.

И теперь он оставил мне приглашение.

Не словами.

Металлом.

К полудню снег окончательно замёл след Эйвара.

Но это уже не имело значения.

След остался внутри круга.

Глава 3 "Первый обмен"

Первый обмен

Утро после смерти Орга было тише, чем должно.

Не спокойнее. Именно тише.

Люди ходили между огнями, но говорили меньше. Снег за ночь почти закрыл следы вокруг тела, замёл тёмные пятна, сгладил отпечатки ног, спрятал мелкие ошибки людей. Но спрятать главное он не мог.

Кровь внутри круга уже пролилась.

И теперь каждый делал вид, что это ничего не изменило.

А изменилось всё.

У огня Хада лежало снежное ложе Орга. Камни по краям, шкура сверху, у головы — короткая кость с его знаком. Я не знал, что этот знак означал. Может быть, род. Может быть, личный оберег. Может быть, просто кусок того малого мира, который человек успел нажить до того, как чужой нож вошёл ему под ребро.

Люди Хада держались ближе друг к другу. Они больше не стояли как пришедшие в общий круг. Они снова стали отдельными. Не врагами, но уже и не частью общей работы. Их женщины почти не подходили к центральному огню. Их мужчины брали воду своим путём. Дети сидели рядом со своими матерями и смотрели на людей Арка так, как дети смотрят не сами — через страх взрослых.

У волчьих почти ничего не изменилось. И это было показательно. Они и раньше не отдавали себя кругу полностью. Их маленький огонь у леса дымил низко и почти незаметно. Звери лежали неподалёку, мордами к ветру. Варг сидел рядом с волчьим старшим и говорил мало. Иногда он смотрел на меня. Иногда на южный нож.

Нож всё ещё торчал у центрального огня.

Лезвием вниз.

Рукоять наружу.

Вокруг — зола, насыпанная старухой с белыми волосами. Рядом лежала маленькая кость Орга. Запретная вещь у мёртвого знака. Так решили ночью, когда кровь едва успела потемнеть на снегу.

Никто не трогал нож.

Но все его видели.

И этого хватало.

Красноватое лезвие почти не блестело в сером свете. Оно не было похоже на оружие моего мира. Не было правильной холодной стали. Не было заводской точности. На кромке виднелись неровности, на теле металла — следы правки, старые царапины, пятна. Южный металл был мягким. Его можно было испортить. Можно было согнуть. Можно было затупить так, что он стал бы хуже хорошего камня.

Но здесь он был чужим обещанием.

И это было страшнее.

Я видел, как молодые Тарга проходят мимо и не смотрят прямо. Только боковым зрением. Видел, как один из людей Хада задержался на полшага, потом заставил себя идти дальше. Видел, как Сая смотрит не на нож, а на тех, кто смотрит на нож. Она понимала: вещь уже работает.

Даже когда лежит в снегу.

Арк сидел у огня, но не ел. Перед ним лежали три небольшие кучки: кости с отметками людей Арка, пластина Хада и волчий клык Варга. Рядом — маленькая красноватая пластинка, которую Эйвар оставил ночью на дереве. Южный зуб.

Я не любил это название.

Слишком точное.

Зуб — это не просто кость. Это часть пасти. То, чем тебя держат.

Нор ушёл ещё до рассвета проверять дальний край. Не за Эйваром — след был уже потерян, снег сделал своё дело. Скорее убедиться, что ночной убийца не оставил вокруг стоянки новых подарков. Тарг хотел идти с ним. Арк не позволил. После смерти Орга Тарг нужен был здесь, у своих молодых. Хад нужен был у своих. Волчий старший — у лесного огня. Сая — у раненых и женщин. А я…

Я пока не понимал, где нужен я.

Слишком много людей теперь смотрело на меня как на человека, который должен знать, что делать дальше.

А я не знал.

Это было честно.

Против прямой угрозы я ещё мог работать. Засада, отход, дозор, ложный след, укрепление периметра, распределение сил, контроль паники. Всё это было понятно. Мир менялся, инструменты менялись, но логика оставалась.

Сейчас враг бил не в периметр.

Он бил в желание людей выжить.

Против этого копьё бесполезно.

К середине утра начали считать еду.

Это была самая неприятная работа после смерти.

Потому что смерть хотя бы честна. Человек лежит — и всё. Еды или хватает, или нет. Но когда считаешь еду, ты каждый раз видишь будущую смерть заранее.

Сая вела счёт вместе со старухой и двумя женщинами — одной из людей Арка, второй из Хада. Это было новым. Ещё вчера люди Хада не подпустили бы свою женщину к общему запасу. Сегодня Хад сам послал её, потому что после Орга уже нельзя было верить словам. Нужно было видеть своими глазами.

На снегу раскладывали мешки и связки.

Сушёное мясо.

Жир.

Корни.

Сухие травы.

Куски коры, которые можно было добавлять в отвар.

Немного костного мозга, спрятанного в длинных костях.

Шкуры, которые можно было обменять или пустить на обувь.

Ремни.

Кремень.

Кость.

Каждая вещь имела вес. Не только физический. Зимний. Если взять лишний кусок мяса сегодня, кто-то не получит его через три дня. Если отдать жир раненому, ребёнок ночью будет дрожать дольше. Если сохранить сухие жилы для ремонта ремней, можно не зашить чью-то одежду сейчас. Если не зашить — человек замёрзнет раньше, чем ремень пригодится.

Я стоял рядом и смотрел, как Сая делит мир на маленькие кучки.

Раньше я думал, что война — это место, где тяжелее всего выбирать.

Нет.

Еда тяжелее.

В бою хотя бы есть движение. В бою решение кричит: сейчас. Здесь. Бей. Отходи. Ложись. Тяни. Оставь.

У еды нет крика.

Только медленный счёт.

Сая взяла маленький комок жира, подержала в ладони, потом переложила из одной кучки в другую. Женщина Хада резко сказала что-то. Сая ответила спокойно. Та повысила голос. Женщина Арка тоже вмешалась. За несколько секунд вокруг обычного куска жира возникло то, что могло стать новым Оргом к ночи.

Я шагнул было вперёд, но остановился.

Не моя сцена.

Если я вмешаюсь, это будет выглядеть так, будто чужак решает, чей ребёнок ест. После этого можно уже не ждать Эйвара. Мы сами сделаем его работу.

Сая не посмотрела на меня.

И хорошо.

Она сама развернула ладонь, показала жир, потом указала на раненых. Потом на детей. Потом на общий котёл. Говорила коротко, жёстко, без попытки понравиться. Женщина Хада скривилась, но замолчала. Женщина Арка отвернулась. Не потому что согласилась полностью. Потому что спорить дальше означало признать, что её собственные дети важнее чужих при всех.

Сая выиграла.

Но победительницей не выглядела.

Когда женщины разошлись, она подняла на меня глаза.

— Мало, — сказала она.

Это слово я знал.

Мало.

Она показала на запасы.

На детей.

На раненых.

На лес.

Потом провела рукой вниз, как солнце уходит за край.

Дни.

Я понял.

Еды мало не “вообще”. Это мы знали и так. Еды мало до конца зимы. Даже если охота будет удачной. Даже если никто больше не умрёт. Даже если люди Хада и волчьи будут добывать вместе. Даже если не будет новых ран, новых детей с кашлем, новых потерь.

Слишком много если.

Я присел рядом с кучками. Взял несколько косточек и начал раскладывать. Люди. Дни. Порции. Раненые. Дети. Охотники. Дозоры. Потери. Добыча.

Сая смотрела, как я считаю.

Старуха тоже.

Цифр у нас не было в привычном виде, но счёт был. Пальцы, камешки, кости, зарубки. Я собрал грубую модель — настолько простую, насколько мог. Даже в ней картина выглядела плохо.

Сая поняла быстрее остальных.

Она не стала говорить.

Просто сжала губы.

Вот почему Юг был опасен.

Не потому, что где-то там был человек с красным ножом.

А потому, что у нас не было ответа на голод.

Первый чужой дым заметили ближе к полудню.

Не Нор. Его ещё не было.

Один из волчьих.

Он поднялся у лесного края, постоял, втягивая воздух, потом коротко свистнул. Варг сразу повернул голову. Волчий старший встал. Один из зверей поднялся вместе с ним и оскалился в сторону северо-востока.

Люди у центрального огня напряглись.

Тарг взял копьё.

Хад поднялся у своего огня.

Арк не двигался несколько секунд. Потом сказал короткое слово, и стоянка стала собираться в оборону без крика. Уже лучше, чем раньше. Мужчины к краям. Женщины к детям. Раненых глубже. Молодых — не впереди, а туда, где им указали. Тарг рявкнул на одного своего, который хотел выбежать к склону. Тот замер и вернулся в линию.

Хорошо.

Мы учились.

Дым был слабый. Один. Не широкий, как от большого отряда. Не быстрый, как от пожара. Скорее маленький костёр, который нарочно дали увидеть.

Не нападение.

Сигнал.

Нор вернулся через несколько минут. С ним был один подросток Арка, запыхавшийся, красный от холода. Нор сразу подошёл к Арку и заговорил. Коротко. Показывая пальцами.

Люди.

Мало.

С детьми.

Не Морха.

Хад услышал и нахмурился. Варг подошёл ближе, прислушиваясь. Тарг не опустил копьё.

— Кто? — спросил Арк.

Нор ответил именем, которое я не знал.

Но Хад знал.

Он резко выдохнул и сказал что-то своим. Те переглянулись.

Сая подошла ко мне и тихо перевела:

— Род с Ломаного ручья. Малый. Они не пришли к Камню Волка.

— Почему? — спросил я.

Она поняла вопрос по жесту.

Пожала плечом.

— Боятся. Всегда боятся. Но живут.

В этом мире это была не насмешка.

Скорее характеристика стратегии.

Всегда боятся. Но живут.

Иногда это лучше, чем быть храбрым и лежать в снегу.

Арк долго думал. Потом приказал не выпускать всех навстречу. К стоянке пошли Нор, двое мужчин Арка, один человек Хада и Варг — по настоянию волчьего старшего. Тарг хотел идти, но Арк снова оставил его. Тарг не спорил. Плохо, когда человек перестаёт спорить, но продолжает злиться. Это значит, что он ищет другое место для решения.

Я пошёл тоже.

Не первым. Не как главный. Но Арк посмотрел на меня и коротко кивнул. После ночи с южным зубом он хотел, чтобы я видел всё, что пахнет Югом.

Мы поднялись к верхнему краю низины. Оттуда открывался вид на редкий лес, ручей и тропу, по которой к нам медленно двигались люди.

Их было двенадцать.

Нет, тринадцать.

Сначала я посчитал мужчин с копьями — пятеро. Потом женщин — трое. Двое детей, один подросток с коротким луком, старик, который шёл, опираясь на палку, и ещё один человек на волокуше, прикрытый шкурой. Раненый или больной.

Они не выглядели как отряд.

Они выглядели как вопрос, который слишком долго шёл по снегу.

Одежда у них была хуже, чем у людей Арка. Больше заплат, больше старых шкур, больше верёвок вместо ремней. Один мужчина нёс копьё с треснувшим древком, перевязанным жилами. У женщины на плече висел ребёнок, укутанный так, что видно было только маленькое красное лицо. Ребёнок не плакал. Это было плохо. У маленьких детей тишина часто страшнее крика.

Старик шёл впереди.

Не потому что самый сильный. Потому что его должны были слушать.

Когда они увидели нас, остановились. Мужчины подняли копья, но не направили. Старик поднял пустую ладонь. Потом медленно вынул из-за пазухи маленький мешочек и положил на снег перед собой.

Жест мира?

Или обмена?

Нор посмотрел на Варга. Варг понюхал воздух, затем коротко сказал что-то.

— Не кровь, — перевёл человек Хада, который шёл с нами.

Я это слово уже понял.

Не кровь.

Хорошо.

Мы остановились на расстоянии броска копья. Нор крикнул. Старик ответил. Они обменялись несколькими фразами. Потом Нор повернулся к нам:

— Говорить.

Мы провели их не в центр стоянки, а на край. Правильно. Сразу к огню пускать нельзя. Но держать на холоде слишком долго тоже нельзя: это будет оскорблением, если они пришли с миром, и провокацией, если с ловушкой.

Арк вышел к ним сам.

Хад тоже подошёл — не рядом с Арком, но так, чтобы старик Ломаного ручья видел: здесь теперь не один огонь.

Тарг стоял за спиной Арка с копьём. Не прятался. Показывал силу. Сая вышла после него, с мешком трав на поясе. Старуха с белыми волосами стояла у центрального огня, не приближаясь, но видела всё.

Люди Ломаного ручья смотрели вокруг с напряжением. Они видели Хада. Видели волчьих. Видели людей Арка. Видели южный нож, торчащий в снегу под золой. Видели больше, чем, возможно, хотели.

Старик поклонился не так, как подчинённый. Скорее как человек, который признаёт опасность чужого огня.

Потом поднял мешочек, который положил на снег, и протянул Арку.

Арк не взял.

Посмотрел на Саю.

Сая взяла.

Открыла.

Внутри было белое.

Не снег.

Не кость.

Соль.

Настоящая соль.

Мелкие сероватые кристаллы, слипшиеся от влаги в маленькие комки. Запах почти отсутствовал, но я сразу понял по лицам людей, что это не просто приправа.

Соль в таком мире — не вкус.

Это сохранённое мясо.

Это тело, которому нужно держаться.

Это обмен.

Это власть.

Сая взяла маленькую щепотку, коснулась языком. Потом кивнула Арку.

По стоянке прошёл тихий звук.

Соль увидели все.

И этого хватило, чтобы разговор стал другим.

Старик Ломаного ручья начал говорить. Голос у него был сухой, но не слабый. Я понимал плохо, но Сая, стоявшая чуть сбоку, тихо переводила мне кусками.

Они пришли не просить защиты.

Не совсем.

Они пришли говорить об обмене.

Южные люди — не здесь, дальше, за тремя дневными переходами к низким холмам, где снег лежит меньше и вода не прячется так глубоко. У них есть стоянка. Не такая, как наши. Крепкая. С оградой. С запасами. С сушёной едой. С солью. С красным металлом. Они не всегда берут силой. Они дают.

Это слово старик повторил несколько раз.

Дают.

Дают соль.

Дают красный нож.

Дают крепкие шила, которые не крошатся как кость.

Дают еду, если голод пришёл раньше весны.

Дают защиту тем, кто держит слово.

Тарг фыркнул.

Старик услышал и повернул к нему голову. Не обиделся. Не испугался. Просто посмотрел как на молодого человека, который ещё не считает пустые животы.

Потом продолжил.

Южане берут шкуры, хороший кремень, кость, мех, сведения о тропах, иногда людей в проводники, иногда женщин, умеющих лечить, иногда сильных молодых на работу у их огня. Но главное — они помнят долг. Если род берёт много, он должен дать залог.

Сая перестала переводить на мгновение.

Я посмотрел на неё.

— Что?

Она медленно сказала:

— Залог.

Потом показала: человек уходит. Потом возвращается. Потом еда.

Я понял.

Заложник.

Но слово было не таким.

В старом мире слова тоже много решали. “Заложник” звучит как преступление. “Гарантия” — как договор. “Гость” — как вежливость. Суть иногда одна и та же: человек удерживается у сильной стороны, чтобы слабая выполняла условия.

Юг, похоже, знал это без университетов и контрактов.

Старик Ломаного ручья сказал ещё. Сая переводила, подбирая слова:

— Они не говорят пленник. Говорят… зимний человек. Человек, который сидит у их огня до весны. Если род отдаёт долг — человек возвращается.

Хад резко сказал что-то.

Голос его был плохой.

Старик повернулся к нему и ответил. Не оправдываясь. Скорее устало.

Он показал на женщину с ребёнком. Потом на волокушу с больным. Потом на мешочек соли. Потом на юг.

Смысл был понятен даже без перевода: попробуй накормить их честью.

Тарг шагнул вперёд.

— Своих не дают, — сказал он.

Эту фразу я понял почти полностью.

Своих не дают.

Простая. Сильная. Правильная.

И недостаточная.

Старик Ломаного ручья посмотрел на него долго. Потом сделал жест рукой. Женщина позади него подтолкнула вперёд подростка — того самого, с коротким луком.

Парень был лет четырнадцати или пятнадцати. Худой, с широкими скулами, в меховой одежде, которая сидела на нём лучше, чем на остальных. На ремне у него висела маленькая красноватая пластинка с дыркой, как южный зуб, только без знака дороги. Он держался прямо, но глаза бегали.

Старик положил руку ему на плечо.

Сая тихо сказала:

— Он был там.

Я посмотрел на подростка внимательнее.

У южан.

Зимним человеком.

Залогом.

Парень вернулся живым.

Не просто живым. Одетым лучше. С маленьким южным знаком на ремне. С луком, у которого тетива была сделана аккуратнее, чем у большинства здешних. С ножом? Нет. Ножа не было. Только пластинка. Знак.

Вот так работает система.

Вернуть одного живым — и все остальные сами начнут думать.

Старик говорил дальше. Его род взял соль и сушёную еду прошлой зимой. Отдал мальчика. Весной отдал шкуры и кремень. Мальчик вернулся. Не побитый. Не сломанный. С подарком.

Женщина с ребёнком вдруг сказала что-то сама. Голос у неё был тихий, но все услышали. Она показала на подростка. Потом на ребёнка у себя на плече. Потом на мешок соли. Потом на свои губы.

Сая переводила уже не мне одному. Она говорила громче, чтобы Арк тоже слышал смысл:

— Она говорит… один ушёл. Все ели.

Тишина стала тяжёлой.

Тарг сжал копьё.

Хад смотрел на женщину с ребёнком.

Арк — на старика.

Я — на подростка.

Мальчик, который был залогом, не выглядел счастливым. Это было важно. Он не улыбался, не рассказывал, как хорошо было у южан. Он стоял прямо, потому что на него смотрели. Но пальцы у него дрожали.

Сая заметила.

Она подошла к нему медленно, не как к пленнику и не как к гостю. Показала на его руку. Он не сразу понял. Потом протянул. На запястье под меховой обмоткой были старые следы ремня.

Не глубокие.

Не как у похищенных Морха.

Но были.

Сая посмотрела на старика Ломаного ручья.

Тот не отвёл глаз.

Он не лгал. И не говорил всю правду.

Вот она, сила Юга.

Не белое и не чёрное.

Мальчик вернулся живым.

Мальчик был связан.

Род ел.

Род теперь снова пришёл с солью — и, возможно, с предложением.

Арк наконец заговорил. Он спросил прямо: зачем они пришли к нам?

Старик показал на южный нож у огня. Потом на красную пластинку, которую я принёс ночью. Потом на меня.

На меня.

Разговор стал ещё тише.

Сая перевела не сразу. Её лицо изменилось.

— Они слышали… здесь чужак. Убил Кхар-Мора. Не убил волчьего. Держит красный нож… но не носит.

Я усмехнулся про себя.

Слухи бегают быстрее людей.

И всегда приходят уже с чужими ногами.

Старик продолжал. Южные люди хотят говорить не только с малыми родами. Теперь, после Камня Волка, на севере есть новый круг. Не один род. Несколько. Если новый круг хочет пережить зиму, он может взять обмен. Соль. Еду. Малый металл. Может не идти в южную стоянку как проситель. Может отправить слово.

Цена?

Я уже знал ответ.

Но всё равно ждал.

Старик показал на мешочек соли. Потом на второй маленький свёрток, который достала женщина. Развернули.

Там лежало шило.

Красноватое.

Тонкое.

Кривоватое, но металлическое.

Не оружие. Инструмент. И поэтому, возможно, ещё опаснее.

С таким шилом можно быстрее прокалывать кожу, чинить обувь, шить плотные ремни, работать с сухожилиями. Маленькая вещь. Не военная. Но для зимы — ценнее лишнего ножа.

Сая смотрела на него как человек, который сразу понял цену.

Старуха с белыми волосами подошла ближе.

Она тоже поняла.

Шило лежало на мехе, маленькое, тусклое, красноватое. Вокруг него люди видели не просто металл. Они видели сухие сапоги. Целые ремни. Быстро зашитые шкуры. Меньше замёрзших пальцев. Больше шансов дожить.

Вот так Юг заходил глубже, чем копьё.

Нож соблазняет воина.

Шило соблазняет всех.

— Цена? — спросил Арк.

Старик молчал несколько секунд.

Потом показал на свой род. На соль. На шило. На юг. Потом на нас.

Сая переводила медленно:

— Если новый круг хочет первый обмен… нужен залог. Не много. Один. До весны.

Шум ударил сразу.

Не крик. Хуже. Одновременный выдох десятков людей, которые уже поняли, но ещё не решили, что чувствуют.

Тарг сказал первым:

— Нет.

Коротко.

Так, что даже без перевода ясно.

Нет.

Хад не сказал ничего. И это было опаснее.

Арк тоже молчал.

Сая смотрела на шило. Потом на детей. Потом на раненые повязки, которые сама же вчера перетягивала костяной иглой. Потом на подростка, который вернулся от южан живым и с ремнём на запястье.

Я видел, как работает её мысль.

Она не хотела заложника.

Но она уже видела, сколько людей может спасти одно шило и мешок соли.

Вот что страшно.

Не когда враг предлагает зло.

А когда он предлагает решение, к которому ты сам не дошёл.

Женщина из людей Арка, у которой было двое детей и муж с раной плеча, вдруг сказала тихо:

— Если это спасёт детей…

Она не закончила.

Но и не нужно было.

Все услышали.

Тарг резко повернулся к ней. Она опустила глаза, но не отступила. Не сказала: “я не это имела в виду”. Потому что имела.

Если это спасёт детей, почему нельзя?

Кто ответит?

Тарг со своим “своих не дают”?

Арк со старым кругом?

Хад, который сам вчера требовал защиты для своих?

Я, чужак, который не имел здесь ни сына, ни дочери, чтобы поставить их на весы?

Сая шагнула к женщине. Я думал, она остановит её. Или скажет что-то жёсткое.

Нет.

Она просто спросила:

— Кого?

Женщина подняла голову.

Не поняла.

Сая повторила. Показала на её детей. На одного. На другого. Потом на юг.

Кого?

Вот так.

Не “если это спасёт детей” вообще.

А кого именно ты отдашь?