Птицы летят на восток

На губах Маттиаса появилась счастливая ухмылка. Пахло воспоминаниями — машинным маслом, бензином, едой из приграничных забегаловок, служебными собаками и сигаретами.

Ханна же напряженно сжала ладонями ткань темной юбки и теснее прижалась к Маттиасу, ища поддержки. Заметив, что ехавшая впереди машина, двинулась с места, очевидно, будучи допущенной к переезду через границу, Маттиас тихо прошептал:

— Поцелуй меня.

Ханна обернулась, издавая едва слышный вздох удивления, но Маттиас не дал опомниться и притянул к себе, жадно впиваясь в губы и закрывая ладонью половину её лица.

— Герр Хартманн, доброй ночи, — сбоку раздался голос пограничника.

— Доброй ночи, герр лейтенант, — отозвался дипломат через приспущенное окно автомобиля, а затем счастливо улыбнулся и махнул рукой в сторону заднего сидения. — Мой брат. Едва поженился. Едем домой на отдых.

Пограничник устало, безразлично улыбнулся и пропустил автомобиль дальше.

Маттиас победно рассмеялся в губы Ханны и отстранился.

— В каком звании ты вернулся домой? — тихо уточнила она и попыталась отвлечься от волнения, наблюдая за тем, как половина пограничного пункта остается позади. Осталось проехать мимо восточногерманских пограничников.

Но Маттиас лишь качнул головой, красноречиво улыбаясь. Не потому, что его забавляла Ханна. Радовало возвращение домой. «Бастиан Штайнманн» остался в ФРГ лишь в воспоминаниях коллег и клиентов. Он никогда не вернется. Никогда не умрет.

И никогда не рождался.

— Не доверяешь? — печально улыбнулась Ханна.

— Не доверяю, — строго отозвался он, замечая впереди группу пограничников, среди которых были знакомые лица.

— Почему?

— На это есть много причин, — Маттиас, изменившись в лице и больше, кажется, не намереваясь играть с Ханной, посмотрел ей в глаза. И в ту же минуту она поняла, что дороги назад в ФРГ может уже не быть.

— О чём т-ты?..

Дверь с её стороны открылась снаружи. Ханна повернула голову. Рядом стояли люди в форме.

— Ханна Гейнсвальде, вы обвиняетесь в государственной измене, — объявил один из них.

В руках другого блеснули наручники.

— О чём я? — напомнил Маттиас, выходя из машины, когда Ханну вытащили оттуда насильно. — О том, что о твоей сестре придется остаться в ГДР. И о том, что убийца моего отца уже мёртв, — произнес он, подойдя к Ханне вплотную, пока коллеги застегивали на её тонких запястьях наручники. — И я к этому причастен.

— Убедившись, что это — он, — Штофф нахмурился, понимая, что возможность напрямую поговорить с генералом теперь, после отъезда в Баварию, случится нескоро, — я могу… Отомстить?

— Желательно посоветоваться.

Маттиас задумчиво кивнул, несколько секунд вслушиваясь в шум дождя, что не собирался стихать и безжалостно стучал по карнизу.

— Если не будет времени?

— Действуй, как посчитаешь нужным. Но в случае провала — тебе придется брать ответственность на себя лично, а мы будем вынуждены выдать случившееся за провокацию… Но всё же надеюсь, что у тебя хватит сил, чтобы не пустить ему пулю в лоб при первой же встрече, а действовать более… Тонко.

Проводив машину, что увезла Ханну, и попрощавшись с дипломатом и его водителем, Маттиас обхватил ручку чемодана и направился к окну, где виднелся полусонный пограничник.

— Ключи от туалета, — в приказном тоне попросил он, вернувшись в свои реалии, в свою «личину» и понимая, что пограничник, с которым он начал разговор — ниже по званию.

Молодой обер-лейтенант сонно проморгался и нахмурился, смерив Маттиаса непонимающим взглядом.

— Он только для служебного пользования. Гражданский — на заправке или в кафе на обочине.

— Генерала Фольксмеера вы не пустили бы тоже? — с ухмылкой уточнил он, замечая, как при упоминании руководителя «Штази» пограничник занервничал.

— М… Майор Штофф? — прищурившись, предположил он.

— Да. И мне очень нужно снять эти чёртовы линзы. А перед этим — тщательно вымыть руки.

***

— Scheiße! — тихо шипел Маттиас, сидя в салоне черной «Волги» на пассажирском сидении. Выкинув в помойное ведро туалета ненавистный парик и закинув туда же линзы, он рассчитывал ехать по улицам ночной родины в приподнятом настроении, но зуд сводил с ума, проникая, казалось, прямо в мозг и рождая желание почесать ещё и там.

— Майор Штофф? — тревожно позвал лейтенант, присланный, чтобы доставить Маттиаса в Восточный Берлин, и на мгновение отвлекся от дороги. — Всё в порядке?

— Мне нужно в госпиталь. Сейчас.

Лицо лейтенанта вытянулось от недоумения. Он сбавил скорость.

— Но генерал велел доставить вас к нему…

— Генерал подождет. Моё зрение — в его же интересах.

Глава 3

Маттиас шел по военному госпиталю в Восточном Берлине, сжимая в руке книгу. Освещение в длинном коридоре было тусклым. Казалось, что от жизни в этом здании остались жалкие крупицы. Но Маттиас знал, что на верхних этажах находились палаты с проходящими лечение военнослужащими, где он и сам однажды провел две недели, а внизу — кабинеты врачей и небольшой «приемный покой», который большую часть времени был действительно спокойным, в отличие от аналогичных в гражданских больницах. Но в кабинетах некоторых врачей горел свет и сейчас. А дверь офтальмолога и вовсе была открыта.

Маттиас прижался плечом к косяку двери, рассматривая профиль Эммы Шнайдер. Высокая, неизменно серьезная, с собранными в низкий хвост темными волосами, она что-то читала, склонившись над столом. Будучи одной из самых молодых сотрудниц госпиталя, на неё, сразу же после трудоустройства, тут же началась «охота». И любой мужчина, попадавший в кабинет доктора Шнайдер — по вопросам лечения или на профосмотр — тут же пытался произвести на неё впечатление. Но Эмма достаточно быстро остановилась на подполковнике армии ГДР. И неудобный интерес прекратился тут же. По ночам в госпитале она оставалась лишь когда муж уезжал в командировки. В остальное время — работала исключительно по графику.

Маттиас негромко постучал по косяку костяшкой пальца. И улыбнулся, когда Эмма не обратила на это внимание. Она сидела боком к входной двери. Маттиас помнил, что красавица-офтальмолог была с рождения глуха на одно ухо, из-за чего даже шутила, что сможет ездить с мужем на учения с применением крупной военной техники, если будет стоять нужным боком к происходящему, но не помнил — на какое именно.

Сейчас убедился — на левое.

Сделав пару шагов к ней, Маттиас положил на край стола книгу. Эмма едва вздрогнула, не рассчитывая на гостей в третьем часу ночи, а затем обернулась.

— Майор Штофф! — с облегчением воскликнула она, тут же понимая — опасности нет, и переключила внимание уже на книгу. — «Гибридизация фрагментов ДНК. Джордж Тэнт, Генри Филлипс»…

Маттиас, замечая восторг Эммы, что с трепетом провела пальцами по матовой обложке, едва заметно улыбнулся. Два года назад доктор Шнайдер выдала ему первый комплект линз, а затем, сильно смущаясь и опасаясь быть кем-то услышанной и не так понятой, тихо попросила привезти книгу авторства американских биологов, что недавно была издана на Западе. Маттиас напомнил, что если это исследование — критически важное для развития мировой биологии и медицины, то книгу можно будет найти и в Восточной Германии. Но Эмма была нетерпелива. И очаровательна. То ли вопреки, то ли благодаря браку с подполковником.

— Надеюсь, у нас её всё ещё нет? — усмехнулся он. — Даже на Западе найти оказалось не так уж легко.

— Теперь — есть, — счастливо улыбнулась Эмма и вновь посмотрела на Маттиаса — на этот раз уже внимательнее, а затем нахмурилась, отложив книгу в сторону. — Кошмар! — возмущенным шёпотом воскликнула она, поднимаясь из-за стола. — Чем вы там занимались? Кокаин, насколько мне известно, вдыхают через нос, а не засыпают в глаза…

— Весси извратили всё — вплоть до способа принятия кокаина… — с напускным страданием вздохнул он, а затем стал серьезнее. — Это — обратимо? Если не смогу стрелять как прежде — пущу пулю себе в висок. Там и целиться не нужно.

— Я же предупреждала не использовать линзы слишком долго… — ворчала Эмма, усадив майора на кресло, и отвернулась к рабочему столу.

Маттиас ухмыльнулся — не все медицинские рекомендации применимы в жизни. Особенно — в жизни разведчика.

— Здравствуйте, меня зовут Ульбрихт, — шутливо начал он, не раскрывая имени своего прошлого прикрытия, — с утра у меня — синие глаза, а к вечеру — карие. Я — мутант, созданный в кровавых подвалах ГДР и посланный на ваши земли с возмездием.

Плечи Эммы дрогнули, и она рассмеялась, возвращаясь к Маттиасу уже с офтальмоскопом в руках. Через пару весьма неприятных минут, когда и без того воспаленные глаза майора испытали на себе и концентрированный свет фонарика, и капли для расширения зрачков, доктор Шнайдер задумчиво хмыкнула, отметив легкое слезотечение, светобоязнь, уменьшение прозрачности и блеска роговицы, а после озвучила вердикт:

— Аллергический кератоконъюнктивит.

Маттиас кратко кивнул. «Медицинский» в число языков, которыми он владел, не входил. И отчетливо было понятно только первое слово.

— Стрелять буду?

— И глазами в том числе, — усмехнулась Эмма, опускаясь за рабочий стол. — Я выпишу лекарства. При соблюдении всех рекомендаций — кератит успешно лечится без снижения зрения…

***

Ночь Маттиаса, в которую он вернулся домой, тянулась бесконечно. До первых лучей рассвета — около двадцати минут. До встречи с генералом — чуть меньше. А пока — неторопливая беседа с лейтенантом, что был за рулем и пересказывал майору новости последних лет. За основными, конечно, он следил посредством мировых новостей. Но ГДР попадала туда редко и, как правило, в связке либо с «империей зла», либо с какими-то очередными ужасающими нелепицами про Антифашистский оборонительный вал. Быть в курсе событий было критически важным — двадцатый век, со стремительно развивающимися технологиями, добавил спецагентам новое поле битвы — информационное.

— «Роботрон» снизил цену на свой очередной компьютер. И теперь их стряпают как «Грилльеты»…

— Спрос высок? — уточнял Маттиас, не открывая глаз. Хотелось смотреть на улицы Восточного Берлина, но капли доктора Шнайдер, что были нужны для качественного обследования глазного дна, имели неприятный эффект размытого зрения и легкого покалывания. Но, по словам Эммы, пройти должно было уже скоро.

— Да. Есть и поставки за рубеж.

Маттиас улыбнулся уголками губ. Восток Германии после окончания Второй мировой находился в упадке и утопал в разрушениях. До начала войны здесь разрабатывались первые программируемые компьютеры и первый язык программирования — Планкалкюль. Но и эти, и другие исследования в области электронной промышленности, были либо забыты на время боевых действий, либо усовершенствованы как раз для применения на фронте.

— Сейчас цена в районе девятнадцати тысяч марок…

Маттиас приоткрыл один глаз, понимая, что благо всё же было не очень доступным. Но возможным для достижения при большом желании.

И хотя изначально кибернетика — как в ГДР, так и в СССР — была из области лженауки и «идеологического оружия империализма», позднее её развитию начало уделяться должное внимание и финансирование. Во многом из-за необходимости и в этом поле противостоять американской компании IBM, что успешно и вольно захватывала рынок.

— Вас подождать, майор Штофф? — уточнил лейтенант, остановившись у здания Министерства государственной безопасности.

— Нет. Приступайте к дальнейшим указаниям.

Буквально пара шагов по асфальту, тяжелая входная дверь, ещё одна — полегче, а после — просторный холл штаб-квартиры МГБ. Внутри за два года ничего не поменялось. И складывалось ложное ощущение, будто жизнь здесь, как внутри здания, так и за его пределами, словно поставили на «стоп» в отсутствие Маттиаса. Но так казалось лишь на первый взгляд. Стоило присмотреться чуть лучше — и вот уже у молодого секретаря — Линды Готтберг — прибавилось морщин и улыбка стала вымученно-усталой. А лампа на её столе явно стала более тусклой и требовала то ли новой лампочки, то ли встречи с мусорным ведром.

— Майор Штофф! — подорвалась с места Линда.

— Доброе… Утро, — улыбнулся он. — Генерал у себя?

— Ожидает. Проводить?

— Нет. Отдыхай.

Выдохнув с толикой облегчения, Линда улыбнулась искреннее.

Поднимаясь наверх по лестнице, чтобы смахнуть налет усталости после поездки на машине и взбодриться, где-то «под коркой» майора разведки всплывали привычные напоминания о форме, о неподобающем виде — куртка поверх футболки и джинсы. И с каждой пройденной ступенью он возвращался не к генералу, не к ГДР, а к себе прежнему. Первый лестничный пролет — торопливый отъезд в ФРГ, первое пересечение границы, которую он ранее старательно охранял. Второй — перестрелка в Мариенборне и ранение в левый бок. Ещё один — первое назначение на пограничную службу и личное оружие. Официальное удостоверение сотрудника Министерства государственной безопасности и твёрдое решение взять себе тот же позывной, что носил отец. Убийство отца. Выпуск из Академии с отличием. Безукоризненная стрельба. Строевая подготовка. Окончание школы. Первое знакомство с пограничным пунктом в Берлине и крупной овчаркой Шнуки, что не оценила излишних приставаний восьмилетнего Маттиаса и укусила, оставив заметный до сих пор шрам на носу, который старательно приходилось замазывать во время жизни в Баварии.

Последний пролет…

В коридоре небольшой квартиры послышались шаги. Отец вернулся с дежурства. Маттиас всегда ложился спать ровно в девять — за этим следила пожилая соседка, а затем отправлялась в свою квартиру. Помня ужасы военных лет и с облегчением встретив советских солдат в Берлине, фрау Шмидт с огромным уважением относилась к офицеру пограничной службы, что охранял Восточную Германию от фашизма, неискоренённого в Западной, и потерял жену (по легенде — после продолжительной болезни). Присматривать за Маттиасом было не сложно — мальчишка хоть и был нелюдим и замкнут, но был крайне самостоятелен и понятлив. А его увлечения — книги на немецком, русском, английском, плавание пару раз в неделю и занятия легкой атлетикой — находили отклик даже у пожилой фрау Шмидт. Ведь ни она, ни сам Маттиас не догадывались — всё это было предложено Вольфгангом сыну не просто так, а с вполне конкретными целями.

— А сегодня?.. — Маттиас выбежал в коридор в пижаме. На часах — за полночь. Но на лице мальчишки ни следа сна. Маттиас ложился в девять. Но никогда в девять не засыпал, ожидая прихода отца. Потому что мысль о том, что пропасть может ещё и он — крутилась в голове без остановки, лишая возможности сомкнуть глаза.

Вольфганг снял фуражку, медленно и аккуратно-бережно уложил на комод в прихожей, затем принялся расстегивать массивные пуговицы форменного пальто.

— А сегодня?.. — распахнув большие, ещё наивные глаза, продолжал Маттиас, следуя за утомленным службой отцом в ванную.

Но Вольфганг молчал, больше не в силах ни слышать эти вопросы, ни отвечать. Маттиас был уже не малышом, а школьником. Он вытягивался и креп на глазах. Но всё не мог смириться. И не только тонул в этой боли сам, но и затягивал туда взрослого мужчину — офицера и главу их неполноценной, искалеченной, но всё же семьи.

— А сегодня?.. — уже тише, но всё ещё настойчиво продолжал Маттиас, теперь топая босыми ногами на кухню, где выжидающе наблюдал, как отец осушает стакан воды. Опустив его на стол, Вольфганг нахмурился, будто спрашивал о чем-то сам себя, и пристальнее посмотрел на сына, больше не желая в нём видеть ребенка.

— Никогда, Маттиас. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. Твоя мать убита агентами ЦРУ за отказ от сотрудничества.

Вольфганг говорил тихо, но надрывно. И не понимал, что больнее — озвучивать правду или видеть, как она меняет лицо Маттиаса. Как пара предложений резко добавили ему несколько лет жизни. Как большие карие глаза с длинными ресницами заполняются слезами и блестят… Как ладони рефлекторно сжимаются в кулаки, будто желая защитить того, кого уже не вернуть.

Но больнее оказалось слышать топот его ног, в надежде убежать, а затем — скрип кровати, под которую он забился.

Но так или иначе — Маттиас заговорил. И следующим его вопросом было не проклятое «а сегодня?», а уже новое, более осмысленное и гневное — «что такое ЦРУ?»…

— Товарищ генерал, — привычно начал Маттиас, но был, как и почти всегда, им же перебит.

— Входи, — сухие, старческие губы растянулись в улыбке.

Опустившись за стол, Маттиас и сам не смог сдержать улыбку, ощущая на себе внимательный, но радостный взгляд. И только статус и обстоятельства мешали более явным проявлениям радости от встречи. Но генерал, в отличие от майора, уже знал, что встреча эта будет очень короткой, вынужденной и деловой. И нет времени даже обсудить опыт двухлетнего проживания в ФРГ. Нет времени похвалить полезного агента, что смог не только отомстить за гибель одного из них, но и передать много важной информации, собранной из уст западных чиновников и их приближенных. Впрочем, прыжок через несколько «ступеней» в виде званий, включивший в себя переход от лейтенанта, обер-лейтенанта и капитана до майора, был красноречивее любой похвалы.

— Ты едешь в Потсдам.

Маттиас моргнул и нахмурился. Скорее даже из-за рези в глазах, чем из-за внезапного приказа начальства.

Генерал прищурился и взял со стола очки, что лежали поверх документов.

— Что с твоими глазами?

— Очень не хочется ехать в Потсдам.

Но генерал шутки не оценил. Пришлось пояснить:

— Влияние цветных линз. Задержался, так как пришлось заехать в госпиталь. Потребуется время на восстановление, но доктор Шнайдер уверена, что на остроте зрения не скажется.

— Есть лечение?

— Да.

— Оформи всё необходимое за счёт министерства через фрау Нойманн.

— Я рассчитывал на службу в Берлине, — неопределенно пожал плечами Маттиас, не сдержавшись и всё ещё надеясь, что перспектива отправиться в Потсдам — хоть тот и находился на расстоянии около тридцати километров от Берлина и входил в состав ГДР — пролетит мимо как шальная пуля и не заденет даже по касательной.

— Ты не сможешь вернуться к службе на германо-германской границе.

Маттиас моргнул. Почти попеременно из-за слипающихся по причине сонливости и недомогания ресниц.

— Пункт в Берлине — «центральные» ворота в ГДР. Через них приезжают многие высокопоставленные жители Запада, которые могли отдыхать в Альпах. Мариенборн — крупнейший пропускной пункт, с колоссальной нагрузкой по числу машин, грузов и людей. Знаю, ты незначительно изменял внешность, но рисковать тобой я не намерен. Уверен, ты всё понимаешь.

Несколько минут Маттиас молчал. За окном, из-под приподнятых до середины желтых жалюзи, виднелся рассвет. Слова генерала ещё несколько секунд эхом отдавались в голове, с каждым разом усиливая неприятное осознание несбыточности собственных желаний. Но, выбирая между «отомстить за отца» и «пойти по стопам отца», Маттиас вновь выбрал бы первое.

— Что потребуется от меня в Потсдаме? — Маттиас повернул голову в сторону генерала.

— Первый раз подобное случилось, когда ты был ещё маленьким… — издалека начал он, вновь доставая с помощью ключа какие-то документы из небольшого ящика, но не торопясь протянуть их Маттиасу. — В 1969 году в Праге, на Вацлавской площади…

— Студент совершил самосожжение, выражая протест против оккупации Чехословакии войсками стран Варшавского договора, — с красноречивым нетерпением договорил Маттиас, вспоминая, как изучал этот эпизод уже будучи курсантом военной академии.

Власти Чехословакии пытались исказить или скрыть причины самосожжения студента и выдворили многих иностранных журналистов из страны. Позднее коммунистическая партия заявляла, что юноша не собирался заканчивать жизнь самоубийством, а бензин появился в его руках из-за использования молодого человека без его же ведома в целях провокации и ухудшения и без того нестабильной обстановки в стране.

Однако до сих пор — даже имея доступ к секретным документам и спустя семнадцать лет — ясности в случившемся нет.

— Мы выдернули тебя из Баварии потому, что в Потсдаме случилось похожее.

Маттиас развернулся к генералу всем корпусом, навалившись на спинку стула боком.

— Когда? Где именно?

— Ты ничего не слышал?

— Нет, — твёрдо отвечал майор, однако предполагал, что это — его большое упущение.

Но на напряженном, озадаченном лице генерала, испещренным морщинами, вдруг появилась тень успокоения. Будто сомнения, терзавшие его, на мгновение, после одного короткого слова опытного агента, развеялись.

— Отлично.

Маттиас изогнул бровь. Но через секунду осознал — если бы о произошедшем разузнали в разведке ФРГ, весь мир уже клеймил бы страны социалистического лагеря. А если даже в Западной Германии тихо — никто ничего не узнал.

— На прошлой неделе семнадцатилетний воспитанник интерната для детей диссидентов и перебежчиков — Пауль Байер попытался поджечь себя у кабинета директора, — начал генерал, за прошедшие дни потерявший примерно столько же нервных клеток, сколько было утрачено в годы самых ожесточенных противостояний Холодной войны. — С многочисленными ожогами тела и без сознания он доставлен в военный госпиталь — только так мы будем уверены, что никто из наших, проверенных врачей не вынесет эту историю в массы…

— Где он взял бензин?

— Ты задаешь правильные вопросы, — закивал генерал, понимая, что вновь делает лучший, хоть местами и вынужденный, выбор. Маттиас не понимал случившиеся как «трагедию человека» и не испытывал сожаления к ребенку, что, очевидно, был искалечен психически, а теперь ещё и физически. Маттиас понимал это как «поломку в системе», как бомбу, что могла разорваться в информационном пространстве, от которого не скрыться ни за одной стеной — включая Берлинскую.

— В конце августа в интернате намного меньше детей — часть уехала к родственникам, чьи характеристики позволяли доверить им хоть и временное, но воспитание. Из сотрудников — директор, пара воспитателей, медсестра, психолог и учителя, что в каникулы занимаются кружковой деятельностью — рисование, музыка и физическая культура. Это позволило нам быстро среагировать на случившееся, в том числе благодаря бдительности директора — фрау Фишер, и не допустить распространение информации, что погубила бы всю гуманитарную деятельность СЕПГ и подставила бы под удар все страны соцлагеря.

Маттиас слушал, подперев ладонью подбородок и задумчиво едва постукивал пальцем по скуле. Становилось всё интереснее.

— Сотрудников допросили?

— Да. И взяли с них же подписку о неразглашении. В случае утечки информации им будет грозить тюремный срок.

Маттиас кивнул, ещё несколько секунд пытаясь уложить информацию в своей голове, а затем уточнил:

— Допрашивать детей…

— Можно — в присутствии директора или педагога-психолога. Но никто из них не был свидетелем случившегося. Допросили соседей по комнате и двух ребят, что были с ним, со слов воспитателей, дружны. Но не получили ничего внятного.

— Они могли знать о планах Пауля.

— Разумеется, такой вариант штаб не исключает. Следствие продолжается, но нам нужен взгляд изнутри. Нужен ты.

— Прикрытие?

— Учитель русского языка.

Маттиас попытался сдержать саркастичный смешок, но тот застрял в горле коротким кашлем.

— Штаб пытался придумать что-то иное для другого агента, но в интернате ещё с конца прошлого года вакантно место преподавателя русского, а временно «выводить» кого-то из коллектива и присылать вместо него другого человека, в нынешних обстоятельствах, подозрительно.

— Хорошо знать язык — не всегда равно такой же хорошей способности его преподавать. Тем более детям.

— Но для тебя, в отличие от всех остальных агентов, исключая тех, что из группы советских войск в Германии, он почти родной. Ты выкрутишься, я в тебе уверен.

Маттиас криво ухмыльнулся, качнув головой. Слово «выкрутиться» из уст генерала разведки звучало забавно. В отличие от всего остального, что он только что прослушал.

— Постарайся войти в доверие к сотрудникам и к детям. Не исключаю, что на это потребуется много времени, но для полноты следственных мероприятий это необходимо. Психика этих детей чрезвычайно уязвима, на неё легко оказать разрушительное воздействие, Маттиас. И если это продолжится — мы не сможем это скрыть.

— Есть версия, что с детьми «работает» кто-то из персонала?

— Других даже нет. Ребенок из учреждения закрытого типа, не имеющий других родственников, не мог раздобыть горючее и вряд ли мог додуматься до такой показной акции.

— Но сироты зачастую склонны к деструктивному поведению…

— Отлично, ты даже немного знаком с детской психологией, — закивал генерал, не сдерживая улыбку. — Ознакомься.