Московская миллионщица. Хозяйка своей судьбы

Вера слушала, а внутри все сжималось. Она слышала эту историю сотни раз. Но раньше отец рассказывал ее с усмешкой, с озорством, как забавный эпизод из молодости. Теперь же он говорил нарочито медленно, словно прощаясь, будто ему было важно, чтобы она запомнила каждое слово.

— Я ведь тогда третьей гильдии был, — продолжал он. — А ее родители второй, совершенно мне не ровня. И они отказали, да так обидно, скажу я тебе. Но я не сдался, выкрал лебедушку свою и правильно сделал, потому что счастливее нас с ней никого на свете не было.

Он замолчал и уставился в чашку с чаем. Вера смотрела на его руки — большие, сильные, которые когда-то держали ее, маленькую, теперь слегка подрагивали.

— Папенька, — сказала она тихо. — Вы устали, пойдите отдохните.

— Да, да, — он кивнул, не поднимая глаз. — Пойду. А ты, дочка, не серчай на меня, я все делаю исключительно для тебя.

Он ушел, а Вера осталась сидеть за столом, глядя в чашку с остывшим чаем.

«Он прощается, — думала она. — Он вспоминает жизнь, потому что чувствует, что она подходит к концу, а я ничем не могу помочь».

После этого разговора она приняла решение. Свадьба была неизбежна — Вера это понимала теперь отчетливо. Но пока не наступило первое октября, она не могла оставаться в этом доме, среди приготовлений, среди счастливого отца и его планов.

— Папенька, — сказала она за ужином, — я хочу уехать в Середниково на остаток лета.

Петр Сидорович поднял на нее глаза, в которых мелькнула тень — то ли печали, то ли понимания.

— Зачем, дочка? Скоро свадьба, надо готовиться.

— Именно поэтому, — ответила Вера. — Я хочу побыть одна. Перед… перед всем этим набраться сил.

Отец долго молчал, потом кивнул.

— Хорошо. Поезжай, только возьми с собой Дуняшу и пиши мне почаще.

— Буду, папенька.

Через два дня она уже сидела на террасе середниковского дома и смотрела на закат. Солнце медленно опускалось за лес, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Где-то внизу, у пруда, играли крестьянские дети, и их смех доносился до террасы, смешиваясь с запахом скошенной травы и жасмина.

Вера сидела в кресле, укутавшись в шаль, и пила чай. Она делала это каждый вечер — приходила на террасу, садилась в кресло и наблюдала за жизнью, которая текла мимо. Люди работали, дети играли, птицы пели. Мир жил своей обычной жизнью, а она словно застыла во времени.

Она никого не приглашала в гости и сама не навещала соседей. Ей не хотелось никого видеть. Ни знакомых, ни друзей, ни даже Николая Юнкера, который прислал ей письмо с вопросом, не нужна ли помощь. Она ответила коротко: «Спасибо, ничего не нужно».

Дни шли однообразно. Утром она вставала, пила кофе, потом отправлялась на конную прогулку. Султан, ее орловский рысак, казалось, понимал настроение хозяйки и не требовал резвых аллюров. Они ехали шагом по лесным тропам, мимо полей и деревень, и Вера смотрела по сторонам, но не видела ничего.

А потом она возвращалась в дом, обедала, отдыхала, может быть, писала папеньке, а вечером снова садилась на террасу и смотрела на закат.

«Я как будто умерла, — думала она. — Только тело продолжает ходить и дышать. А внутри — пустота».

Пару раз приезжал Владимир Всеволодович. Он держался так же ровно и спокойно, как и прежде. Ни на что не жаловался, ничего не требовал. Вместе они гуляли по парку, говорили о пустяках — о погоде, книгах, лошадях. И Вера ловила себя на странном чувстве: ей было не тяжело в его обществе, но и не легко, просто никак.

— Вера Петровна, — сказал он как-то, когда они сидели на скамье у пруда, — я знаю, что вам тяжело. И я не хочу быть еще одной тяжестью в вашей жизни. Если вы хотите, чтобы я уехал и не возвращался до самой свадьбы, скажите, я пойму.

Вера посмотрела на него. В его глазах было то же самое выражение, что и в день помолвки — спокойная, чуть усталая решимость.

— Нет, — сказала она. — Оставайтесь, я не гоню вас. Просто… мне нужно время.

— Я понимаю, — он кивнул. — Я никуда не спешу.

Он уехал на следующий день, а Вера осталась.

В начале сентября она вернулась в Москву. Дом встретил ее запахом воска, розовой воды, хлопот и суетой слуг. Петр Сидорович был радостен и полон энергии.

— Верочка! — воскликнул он, обнимая дочь. — Наконец-то! Я уж думал, ты там задержишься до самого октября!

— Я вернулась, папенька, — ответила Вера, высвобождаясь из объятий. — Как обещала.

— И славно! Славно! — Он потирал руки. — У нас столько дел! Платье прибыло, туфли тоже. Фата — кружево из Брюсселя, представляешь? Перчатки — из Парижа, все самое лучшее!

Вера кивала, но не слышала его слов. Она смотрела на отца и видела то, чего не замечала раньше: седину на висках, морщины вокруг глаз, легкую сутулость плеч. Он молниеносно постарел. Или это болезнь делала его таким?

— Папенька, — сказала она, — я хочу посмотреть платье.

— Конечно, конечно!

Платье висело в ее комнате, в специальном шкафу. Вера без трепета, почти равнодушно открыла дверцы и замерла.

Платье было прекрасно. Белоснежный атлас, кружева, серебряная вышивка, длинный шлейф. Платье, которое могло бы стать мечтой любой девушки и которое она должна была надеть через несколько недель.

Вера провела рукой по ткани. Атлас был холодным и гладким, как лед и ее сердце.

— Оно красивое, — сказала Дуняша за ее спиной. — Барышня, вы будете в нем как королева.

— Да, — повторила за служанкой Вера, — как королева.

Она закрыла дверцы шкафа и отошла.

Шли дни. Вера занималась приготовлениями, но делала это механически, словно во сне. Она согласовывала меню, проверяла списки гостей, утверждала цветочные композиции. Все это было важно, нужно, необходимо. Но ее сердце было глухо к этим заботам.

В один из дней пришел Владимир Всеволодович. С ним вместе явился и Петр Сидорович, упоенный счастьем.

— Верочка! — воскликнул отец. — Поехали! Покажу вам ваш дом!

Вера нахмурилась.

— Какой дом, папенька?

— Тот, который я тебе отписал! — Петр Сидорович расплылся в довольной улыбке. — Особняк на Пречистенке! Хороший, добротный дом, я его давно определил под вас.

Вера перевела взгляд на Синицына. Тот стоял с непроницаемым лицом и молчал.

— Папенька, — начала Вера. — Я не…

— Поехали, поехали! — Отец не слушал. — Сами все увидите. Дом загляденье, три этажа, сад, конюшня. Все, как полагается у людей.

Он почти силой вывел их из дома и усадил в карету.

Дом на Пречистенке действительно был хорош. Трехэтажный особняк в стиле классицизма, с колоннами, лепниной и небольшим садом. Внутри просторные залы, высокие потолки, мраморные лестницы. Все было отделано со вкусом, хотя и без излишней роскоши.

Петр Сидорович водил их по комнатам, рассказывал, что где будет стоять, какую мебель он заказал, какие шторы повесит. Вера слушала и молчала. Она смотрела на эти стены и думала: «Здесь я буду жить, без отца».

Эта мысль была настолько дикой, что она не могла ее принять, словно речь шла о чужой жизни.

— Вера, ты что молчишь? — Петр Сидорович обернулся к дочери. — Нравится?

— Да, папенька, — ответила она тихо. — Очень.

— Вот и славно! — он просиял. — А теперь поедем домой. Надо еще обсудить, что ты возьмешь из родительского дома: мебель, посуду, рояль — все, что захочешь, я ничего не пожалею для тебя.

Вера кивнула.

Дома она поднялась в свою комнату и села у окна. Дуняша ждала указаний — что упаковывать, что оставить, но Вера молчала.

Она не могла начать собирать вещи, потому что сборы означали бы ее окончательное смирение, а она не смирилась.

Она продолжала хвататься за надежду, но не знала, за какую, но продолжала ее искать.

Она думала о Плевако и Юнкерах.

«Должен быть выход, — размышляла она. — Я просто его не вижу, но он непременно есть».

Она смотрела в окно, на улицу, где текли обычные московские будни. Люди шли по делам, экипажи катились по мостовой, где-то лаяла собака. Жизнь продолжалась.

И Вера ждала чего-то, что могло бы изменить ее судьбу. Но ничего не происходило.

Глава 14

Выбрав день, Вера поехала к Федору Никифоровичу Плевако. В этот раз ждать не пришлось, несмотря на многочисленную очередь. Едва кабинет успешного адвоката покинул очередной проситель о помощи, пригласили Веру.

После короткого приветствия, помня о том, что этот человек одинаково щедро уделяет свое время богатым и тем, кто не может оплатить его услуги, Вера перешла к сути визита.

— Федор Никифорович, как попечитель дел отца, поведайте, не происходит ли что-то такого, о чем мне следует знать?

Напрямую спрашивать о состоянии сделок, расчетов, капитала Вера не имела права.

— Вера Петровна, порадовать вас нечем. Ваш отец словно приостановил свою деятельность. Сами посудите, ни одного нового дома за лето не прикупил, доходы с его ювелирного магазина неуклонно снижаются. Я пробовал с ним обсудить некоторые вопросы, но он и слушать ничего не хочет. Отвечает, что все знает и все контролирует. Только вот сдается мне, что это далеко не так, — поделился неутешительными новостями адвокат.

— А как же строительство дома для обездоленных? Отец так живо взялся за эту идею, и времени минуло уже месяца два, — вспомнила гениальную задумку отца Вера.

— Взяться-то взялся, даже особняк выкупил под благое начинание, да на этом все и остановилось, — развел руками Плевако.

— А что помощники его? Не тянутся к деньгам?

— Скоро и тянуться станет некому. Увольняются они из-за отсутствия работы и, соответственно, жалования. Вот так-то.

Наряду с тем, что видела своими глазами дочь, новости были безотрадными.

— Благодарю вас за службу, Федор Никифорович, — присела в книксене Вера перед уходом. — И приходите ко мне на свадьбу первого октября.

— Непременно буду, я строго прослежу за всем, как назначенный вашим батюшкой попечитель, — поклонился в ответ Плевако.

А дома Веру ждал новый удар.

— Дочка! Вернулась? С мамой немного ты разминулась, она к портнихе отправилась. Ну ничего, дождем ее и обедать станем.

Разубеждать отца Вера была не в силах, а спустя два часа, как спустилась на обед, он и позабыл о своих словах.

Накануне свадьбы Вера купила в аптеке забористого успокоительного и утром приняла его две дозы. А еще приказала подать ей его на свадьбе, для поддержания отрешенности в этот знаменательный день.

Как результат, свадьбу она практически проспала с открытыми глазами. Память сохранила светящееся от счастья лицо отца и пятна лиц гостей. Ей что-то говорили, она, по всей видимости, в тон отвечала либо просто улыбалась, и этого было достаточно.

Ближе к вечеру отправилась в свой новый дом, где Дуняша помогла ей раздеться, и Вера повалилась на кровать без сил. Успокоительное продолжило свое действие, и она заснула сном младенца. Ни единая мысль ее не тревожила.

Проснулась от шума, кто-то осторожно стучал в дверь. Это было странным, потому что Дуняше разрешалось заходить и выходить без стука.

— Кто стучит? — требовательно спросила Вера и села на кровати, закутываясь в домашний стеганый халат.

— Вера Петровна, муж ваш стучит.

В ее спальню с подобострастной улыбкой зашел Владимир Всеволодович.

— Что вам надобно в такой час в моей спальне? — нахмурилась Вера.

— Ну как же, Вера Петровна, мы сейчас пред Богом и людьми муж и жена.

Он поставил свечу на стол он и приблизился к Вере, протягивая руки, чтобы… обнять?

— Да вы с ума сошли, сударь! — не прикрикнула — нет! — скорее приказала Вера. Как она умела это делать со слугами, недаром домом управлялась с двенадцати лет.

Внутри разом поднялась волна гнева, которую Вера и выплеснула на мужа.

— Достаточно того, что люди считают меня вашей женой. Ни о каком истинном супружестве между нами не может быть и речи. Вы мне не ровня и никогда ею не станете, не тешьте себя. Это благодаря мне вы живете в моем роскошном доме. Ко мне, а не к вам на свадьбу прибыл весь свет Москвы. Это меня, а не вас император Александр Второй поздравил, прислав письмо. И вам не место в моей спальне, подите прочь.

Разом открылось перед Верой коварство Владимира Всеволодовича. Прикинулся безропотным ягненком, а посмотрите на него, пришел требовать свой супружеский долг! Наглец! Да не на ту нарвался.

Если отцу Вера могла простить все, то этому чужому человеку, да еще наглому притворщику, она и волоса своего не уступит. Она — Арсеньева, а Арсеньевы на коленях не стоят.

— И пусть не ровня, но сейчас я ваш законный муж, и вы обязаны мне повиноваться! — враз переменил тон на ультимативный муж.

— Домостроя начитались? — съязвила Вера. — Я завтра пошлю записочку к Юнкерам, — сделала она крошечный шаг в его сторону. — Вас выгонят из банка с такой характеристикой, что даже в чистильщики обуви не примут.

Вера сделала еще один наступательный шаг к нему.

Владимир Всеволодович попятился.

— Вы начнете шляться по кабакам, пропивая остатки своих денег, моих вы никогда не получите. И будете убиты в очередной пьяной драке, а я останусь вдовой. Никто и не заметит вашей бесславной кончины.

Она видела в сумраке спальни испуг на его лице, и сжатые до того кулаки расслабились, и пальцы в панике стали поправлять одежду, а потом и вовсе опустились вдоль тела.

— Вон отсюда, — еле слышно произнесла Вера, и Владимир Всеволодович покинул ее спальню.

— Барышня? — просунула голову в двери Дуняша после позорного бегства Владимира Всеволодовича. — К вам муж заходил? Хотел чего?

— Свечу принес, чтобы я не споткнулась в ночи, — отмахнулась Вера.

Не со служанкой же обсуждать свою личную войну? В ее начале сомнений у Веры не осталось. Вот кто ответит ей за все сполна. Ведь неизвестно, как повернулась бы ее жизнь, не окажи Владимир Всеволодович «услугу» папеньке.

Кровь Арсеньевых ударила в голову и расставила наконец все по своим местам.

Г