Московская миллионщица. Хозяйка своей судьбы

Все верно, у банкиров действительно существовал порядок продвижения по службе, даже для членов семьи. Очень вовремя при этом отец упомянул действительного владельца Коммерческого банка, и, набрав в грудь побольше воздуха, Вера решилась:

— Иван Васильевич за столом твердо заявил, что банк никому не уступил, что его это банк. Как это, папенька? — невинно похлопав ресницами, Вера прижалась к груди отца.

— Игру он ведет, дочь, равно как в карты. Не открывает всех козырей, скрытничает. Его понять можно. Разумный купец не станет на всех углах трепать языком о состоянии дел. А большие деньги, я тебе скажу, любят тишину. Сделки хранят в тайне, а сейчас и вовсе в моду входит не разглашать имена владельцев, если есть такая возможность.

Как ни задай вопрос, на все у папеньки имелся вполне разумный ответ. Как такое возможно, что Вера никак не может доказать отцу очевидные вещи?

Она билась еще час, настроение отца оставалось приподнято-благодушным, и разговор получился добрым, семейным и теплым. Родитель с охотой делился с дочерью сведениями, на какие приемы идут купцы ради получения прибыли. Хвалился собственными примерами. Хороший диалог получился, только вот он ни на шаг не приблизил Веру к желанной цели.

Когда аргументы закончились, Вера ушла в свои покои собираться к отъезду. Переезд на лето в усадьбу подразумевал большие хлопоты. В Середниково свозили половину городского дома, начиная с тончайшего постельного белья и пуховых подушек и заканчивая фарфоровыми сервизами. А осенью добро вместе с хозяевами возвращалось в Москву. Такой порядок существовал не только в семье Арсеньевых. Все, кто имел загородные имения, следовали единому правилу.

Сейчас они с отцом ехали просто проветриться, испытать новых рысаков, поэтому сборы вышли короткими. Всего несколько чемоданов платьев, шляпок, туфель и еще мелочь, типа пары сервизов на сто персон. Неловко гостя, хоть он и не принадлежит их кругу, потчевать из простой посуды. Что он о них подумает?

До середины дня пятницы Вера как раз управилась, приказала расположить добро чинно, чтобы не повредить на ухабах, да и отправила его в Середниково. Сами-то они быстро домчатся, а вот с ценным имуществом телеги медленнее поедут.

После обеда отец распорядился готовить карету, затем они с Верой погрузились, раздав указание прислуге, оставшейся в доме, и направились к Коммерческому банку.

Папенька и здесь выразил особое отношение к Владимиру Всеволодовичу. Едва карета остановилась, он выпрыгнул из нее и помчался самолично встречать дорогого гостя. В очередной раз показывая свою заинтересованность в нем.

Вернулись спустя короткое время. Вера при виде Синицина отчаянно захотела попроситься управлять лошадьми, но папеньку не следовало оставлять наедине с гостем. Одно дело, когда они в банке обсуждают деловые вопросы, и совсем другое — личные разговоры. Как бы чего не вышло, учитывая состояние батюшки.

— Мое почтение, Вера Петровна! — приложился к ручке Владимир Всеволодович.

И путешествие началось. ПетрСидорович всю дорогу в буквальном смысле развлекал молодых сплетнями из мира денег и историями, приключившимися с его знакомыми. Поведал, без подробностей, историю становления своего капитала, как сватался к невесте, да получил отказ.

Синицын сидел напротив Веры и со всем вниманием выслушивал ее отца. При этом вел себя не подобострастно, не заискивал, а держался как с равным по положению.

Вовремя вставлял уместные высказывания, открыто потешался над историями. Без всякого зажима. У Веры на такое глаз наметан. И к концу поездки она уже не знала, что и думать. Папа ее в людях не ошибался. А Юнкера… Может, они действительно затеяли двойную игру, Вера же не имеет опыта ведения дел. Откуда ей знать?

Между тем удалось разглядеть Владимира Всеволодовича в полной красе. Несмотря на, прямо скажем, скромную одежду, не подобающую их кругу, вид он имел весьма недурственный.

Высокий лоб, аккуратная стрижка, густые брови и темные глаза. Чисто выбритое лицо, гладкая кожа без единого изъяна сияла белизной. Приятная, располагающая наружность.

Длинные пальцы заканчивались аккуратными ногтями, совершенно чистыми при этом.

В плечах Владимир Всеволодович был самую чуточку широковат, при этом тело, насколько могла судить Вера, имел поджарое, без намека на живот. Ботинки, от Веры и этот момент не укрылся, имели безукоризненно чистый вид, словно он на руках до кареты дошел.

А подробности Вера решила уточнить на прогулке. Завтра она прикажет оседлать лошадей и прокатится с Синицыным по знакомым с детства местам. Там и поговорит.

Из всего увиденного Вера сделала вывод, что Синицын щепетильно относится к своей внешности, одежда, хоть и простого качества, но без единого залома или складки, вид имела опрятный. Что много говорило о характере Владимира Всеволодовича.

Глава 10

Утро в Середниково встретило Веру пением птиц, запахом свежей молодой травы и легким чувством тревоги, которое, впрочем, она привыкла прятать за маской светской невозмутимости. После завтрака, прошедшего в обществе отца и Владимира Всеволодовича, Вера объявила, что намерена совершить верховую прогулку вокруг имения и почла бы за честь, если бы жених составил ей компанию. Петр Сидорович, услышав сие, расплылся в улыбке столь широкой, что, казалось, еще немного — и пустится в пляс.

— Вот и славно! — воскликнул он, хлопнув ладонью по столу так, что чашка с кофе подпрыгнула, а лакей, стоявший у буфета, вздрогнул. — Молодежь, свежий воздух, резвые лошади! Вера, покажи Владимиру Всеволодовичу наши замечательные места. Тут, знаете ли, сам Миша Лермонтов гулял! Может, и на вас поэзия снизойдет. Стихи там, романсы… Ну, вы поняли.

Вера мысленно возвела очи горе, но вслух лишь вежливо улыбнулась. Владимир Всеволодович, напротив, выказал живейшую заинтересованность:

— С превеликим удовольствием, Вера Петровна. Признаться, я давно не сидел в седле. Надеюсь, не опозорюсь перед столь опытной наездницей.

— Уверена, вы справитесь, — отозвалась Вера, окинув его оценивающим взглядом.

Через полчаса они уже ехали по широкой аллее, окаймленной вековыми липами. Вера, восседавшая на прекрасном орловском рысаке по кличке Султан, чувствовала себя в своей стихии. Владимир Всеволодович, которому достался вполне приличный вороной мерин по имени Цезарь, держался в седле на удивление уверенно. Вера, искоса наблюдая за ним, отметила про себя, что либо он скромничал, либо обладал природной грацией, которая позволяла ему выглядеть достойно даже в непривычной обстановке. Легкий ветерок трепал его темные волосы, на щеках играл румянец, и он, казалось, искренне наслаждался прогулкой.

— Признаться, Вера Петровна, — начал Владимир Всеволодович, когда они миновали пруд только покрывающийся молодой зеленью и углубились в березовую рощу, — я до сих пор не могу до конца поверить в происходящее. Еще месяц назад я вел размеренную жизнь клерка, а ныне — гощу в имении, одного из самых значимых семейств, и собираюсь жениться на первой красавице Москвы. Судьба, знаете ли, дама с весьма своеобразным чувством юмора.

Вера чуть натянула поводья, и Султан, почувствовав настроение хозяйки, перешел на шаг.

— Вот как? А я, признаться, полагала, что вы инициатор сей… сделки. Батюшка мой человек решительный, но обычно он хотя бы ставит в известность заинтересованные стороны.

Владимир Всеволодович бросил на нее быстрый взгляд. В нем не было ни лукавства, ни притворства — лишь усталая честность человека, которого загнали в угол.

— Вера Петровна, позвольте мне объясниться. — Он выпрямился в седле и посмотрел ей прямо в глаза. — Ваш батюшка, Петр Сидорович, — человек, которого я глубоко уважаю. Он умен, решителен и… — Владимир Всеволодович на мгновение запнулся, подыскивая слово, — …обладает даром убеждения, которому трудно противостоять.

Вера усмехнулась.

— Вы хотите сказать, что он попросту поставил вас в безвыходную ситуацию?

— Не стану отрицать, — с обезоруживающей прямотой ответил Синицын. — Когда Петр Сидорович изволил сообщить мне о своем намерении выдать за меня замуж свою дочь, я, признаться, растерялся. Я пытался возражать — деликатно, разумеется. Упоминал свое скромное положение, отсутствие состояния, несоответствие кругу. Но ваш батюшка… Он выслушал меня с большим вниманием, а затем сказал: «Владимир Всеволодович, я не привык получать отказы. Особенно когда дело касается счастья моей дочери». И знаете, в тот момент я понял, что дальнейшие препирательства — это путь к катастрофе. Меня бы попросту… — он сделал паузу, — …уволили. Из банка, из Москвы, из жизни, в конце концов. Петр Сидорович умеет быть убедительным.

Вера слушала, и в душе ее боролись противоречивые чувства. С одной стороны, жених, оказывается, сам не в восторге от перспективы брака, и она оценила его честность. Владимир Всеволодович не пытался изобразить страстную любовь с первого взгляда, не притворялся счастливцем.

С другой стороны ничего не изменить в отношении намерений отца. Сколько попыток было ей предпринято? И все не увенчались успехом. Безысходность все больше поглощала ее душу.

— И что же вы предлагаете? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Брак по принуждению? Жизнь в вечном притворстве?

— Нет, — твердо с достоинством ответил Синицын. — Я не собираюсь притворяться, и не собираюсь давить на вас. Вера Петровна, я далек от мысли, что вы должны немедленно проникнуться ко мне теплыми чувствами, ведь мы едва знакомы. Но я обещаю вам вот что: я не стану лишать вас привычной жизни. Ваши балы, приемы, выезды, платья и украшения, разумеется, ваше право распоряжаться своим приданым — все это останется при вас. Я не претендую ни на ваше состояние, ни на вашу свободу. Я лишь прошу… дать мне шанс.

Вера молчала.

Султан под ней нервно переступил с ноги на ногу, и она машинально погладила его по шее. Последняя надежда — та самая, что теплилась в ее сердце после разговора с Плевако, — таяла на глазах. Она-то думала: вот сейчас, в разговоре с глазу на глаз, она найдет в Синицыне союзника, убедит его отказаться от помолвки, они совместно придумают что-нибудь. Но он сам загнан в угол, и он не враг ей. Он такой же заложник обстоятельств, как и она сама.

— Вы понимаете, что это безумие? — наконец произнесла она, и голос ее дрогнул. — Батюшка не просто выдает меня замуж. Он уверен, что вы банкир, владелец Коммерческого банка, он не поверил ни мне, ни Юнкерам, ни самому Господу Богу, даже если тот спустится с небес и скажет: «Петр Сидорович, Владимир Всеволодович — всего лишь клерк».

— Я знаю, — опустил голову Синицын. — И это тревожит меня не меньше, чем вас. Ваш батюшка — человек, чья воля для меня закон, ибо он мой клиент, а я — его служащий. Я не могу пойти против него, но и обманывать его не хочу.

— Однако же обманываете, — с горечью заметила Вера. — Согласившись на эту помолвку, вы поддерживаете его заблуждение.

— Поверьте, сударыня, я пытался объяснить ему еще в первый день, — Владимир Всеволодович вздохнул. — Сказал, что я всего лишь управляющий, что банк принадлежит Юнкерам, что я не владею ничем, кроме скромной квартиры и жалованья. Знаете, что он ответил?

— Что? — Вера подалась вперед.

— «Скромность украшает молодого человека. Но я-то вижу, кто вы есть на самом деле. Вы будущий владелец банка. Просто пока не пришло время это объявить». И знаете, Вера Петровна, — Синицын горько усмехнулся, — на этом я понял, что спорить бесполезно. Ваш отец видит то, что хочет видеть, а я не могу ему перечить.

Вера отвернулась, глядя на березы, чьи белые стволы мелькали в дневном свете. В голове было пусто и гулко, как после удара. Она думала: «Вот и все. Последняя дверь закрылась. Если даже жених не может отказаться, то кто я такая, чтобы противостоять отцу?»

— Вера Петровна, — голос Синицына стал мягче. — Я понимаю, что вам сейчас тяжело. И я не прошу вас полюбить меня. Я прошу лишь об одном: не отвергайте меня с порога. Дайте нам обоим время. Кто знает — быть может, со временем мы найдем общий язык. А если нет… — он сделал паузу, — что ж, тогда мы вместе что-нибудь придумаем.

Вера медленно повернула голову. В его словах не было ни фальши, ни расчета. Только усталая решимость человека, который привык плыть по течению, но при этом не терять головы.

— Вы странный человек, Владимир Всеволодович, — сказала она наконец. — В вас есть что-то… необычное. Не могу понять, что именно.

— Быть может, честность? — предположил он с легкой улыбкой.

— Быть может, — согласилась Вера. — Или глупость. В нашем мире честность и глупость — почти синонимы.

Они рассмеялись — оба негромко, словно сбрасывая напряжение. Султан и Цезарь, почувствовав перемену в настроении седоков, дружно фыркнули и потянулись к траве.

— Знаете, — сказала Вера, — я, пожалуй, не стану вас ненавидеть, по крайней мере, пока.

— Уже прогресс, — отозвался иронично Синицын.

— Я чувствую себя загнанной в угол, — честно ответила Вера. — Но не вами, обстоятельствами.

Они ехали дальше молча, но это молчание не было тягостным. В нем было что-то похожее на перемирие. Вера впервые за последние дни позволила себе расслабиться.

Когда они вернулись в усадьбу, солнце уже стояло высоко. Петр Сидорович поджидал их на крыльце, сияя, как медный самовар.

— Ну что, наговорились? — осведомился он, потирая руки. — Вера, надеюсь, ты не очень измучила Владимира Всеволодовича своими рассказами о лошадях?

— Отнюдь, — ответил Синицын, спешиваясь и подавая руку Вере. — Вера Петровна была столь любезна, что показала мне окрестности. Должен признаться, я в восторге. Здесь поистине благодатные места.

— То-то же! — Петр Сидорович просиял. — А я, знаете ли, не сидел без дела. Распорядился насчет обеда. Но прежде… — он сделал многозначительную паузу, и Вера почувствовала, как внутри все сжалось. — Прежде, дорогие мои, я хочу совершить одно дело, которое давно уже следовало совершить.

Он повел рукой в сторону дома, и Вера поняла: сейчас будет то, чего она боялась больше всего.

— Пойдемте в дом, — продолжал отец, — и я благословлю вас обоих. По-настоящему, как полагается, с иконами и молитвой. А то что это за помолвка без благословения? Не по-людски.

Вера бросила отчаянный взгляд на Синицына. Тот ответил ей взглядом, в котором читалось то же самое, что она чувствовала сама: смирение перед неизбежным.

«Ну вот и все, — подумала Вера. — Последняя дверь на свободу захлопнулась».

Она поднялась по ступеням, чувствуя, как подгибаются колени. Владимир Всеволодович последовал за ней, и его шаги были твердыми, но Вера заметила, как он незаметно для отца сжал кулаки.

В доме пахло воском и ладаном. В гостиной уже стояли образа, перед которыми теплилась лампада. Петр Сидорович, оказывается, распорядился заранее. Он встал перед иконами, широко перекрестился и подозвал молодых.

— Вера, доченька, подойди. Владимир Всеволодович, голубчик, сюда. Преклоните колени.

Вера почувствовала, как Синицын взял ее за руку, ладонь была сухой и теплой. Он слегка сжал ее пальцы — то ли в знак поддержки, то ли от волнения.

— Господи Боже наш, — начал Петр Сидорович, и голос его, обычно громкий и раскатистый, стал тихим и торжественным, — благослови рабов Твоих, Веру и Владимира, на путь супружества. Да будет воля Твоя на них. Да будут они едины плотью и духом. Аминь.

— Аминь, — эхом отозвался Синицын.

Вера молчала. Слезы стояли в горле, но она не позволила им пролиться. Она смотрела на огонек лампады и думала: «Господи, если Ты есть, помоги мне. Не знаю, как, но помоги».

Петр Сидорович обнял их обоих, прижав к своей широкой груди, пропахшей дорогим одеколоном.

— Ну вот, — сказал он, отстраняясь и утирая глаза. — Теперь все по-честному. По-людски. Теперь вы жених и невеста перед Богом и людьми.

Вера взглянула на Владимира Всеволодовича. Тот стоял бледный, но спокойный, и в этот момент она поняла: отступать больше некуда. Помолвка стала свершившимся фактом.

Оставалось только одно — жить дальше. И, быть может, со временем найти в этом что-то хорошее.

Она еще не знала, что судьба готовит ей новые испытания. Но это будет потом, а пока она стояла в гостиной, держа за руку человека, которого почти не знала, и слушала, как отец распоряжается насчет праздничного обеда в честь «официального» события.

«Что ж, — подумала Вера. — По крайней мере, он не злодей, и не глупец. Уже что-то».

И с этой мыслью она позволила себе впервые за последние дни улыбнуться. Пусть и невесело, но искренне.

Глава 11

Понедельник начался с грома. Не с того благодатного июньского грома, что предвещает теплый дождь и грибное изобилие, а с грохота колес по булыжной мостовой, с топота копыт и того особого утреннего гвалта, который в Москве означает одно: в город вернулись те, кто накануне отбыл за город, и теперь они спешат по своим делам с удвоенной энергией, словно надеясь наверстать упущенное за выходные.

Вера Петровна стояла у окна своей комнаты в городском доме и наблюдала за этой суетой с чувством человека, который смотрит на муравейник, находясь по другую сторону стекла. Два дня в Середникове пролетели как один и, что удивительно, не оставили после себя того горького осадка, которого она опасалась.

Первый день после достопамятной прогулки прошел в приятной неге. Петр Сидорович, окрыленный собственным благословением, разошелся не на шутку: он лично распорядился насчет обеда, устроил смотр новым рысакам, продемонстрировав Владимиру Всеволодовичу всю свою коллекцию, а затем, уже к вечеру, затеял игру в карты. Играл он, как всегда, азартно, с прибаутками и присказками, но, что отметила про себя Вера, на сей раз не проигрался в пух и прах, а закончил партию с небольшим выигрышем.

— Владимир Всеволодович, голубчик, вы уж простите старика, — приговаривал Петр Сидорович, тасуя колоду с ловкостью ярмарочного шулера. — Я человек простой, купец. А вы, я гляжу, тоже не промах. Где это вы так наловчились? Не в банке ли?

— В банке, Петр Сидорович, — отвечал Синицын с невозмутимой серьезностью. — У нас без умения считать карты и предугадывать ходы клиентов долго не продержишься, правда, там ставки выше.

— Хе-хе! — Петр Сидорович хлопал себя по коленям. — Слышала, Вера? Вот что значит деловой человек! Не то что наши московские бездельники, которые только и умеют, что в салонах в винт дуться.

Вера, сидевшая в стороне, лишь качала головой. Она наблюдала за этой сценой и не могла избавиться от ощущения театральности происходящего. Отец играл роль радушного хозяина и счастливого отца. Синицын — роль скромного, но многообещающего жениха. А она сама — роль послушной дочери, которая почти смирилась с судьбой.

И эта роль давалась ей с трудом.

На следующий день погода испортилась. Небо затянуло серой пеленой, заморосил мелкий дождь, и Петр Сидорович, всегда чуткий к капризам природы, распорядился подавать экипаж к обеду. Возвращение в Москву вышло сумбурным: чемоданы, корзины, коробки, слуги, носившиеся по двору с зонтами и сундуками, — все это напоминало эвакуацию армии после проигранного сражения.

Вера ехала в карете вместе с отцом и Синицыным, и дорога показалась ей на удивление короткой. Петр Сидорович, пребывал в приподнятом настроении и говорил без умолку. Вспоминал свою молодость, рассказывал о том, как открывал первую лавку в Гостином Дворе, как пережил пожар, как едва не разорился на одной неудачной сделке, но сумел вывернуться. Владимир Всеволодович слушал внимательно, изредка вставляя короткие замечания, и Вера с удивлением отмечала, что эти замечания всегда были по делу. Синицын не просто слушал — он слышал.

«Он умен, — думала Вера, глядя на его профиль, освещенный тусклым светом, пробивавшимся сквозь занавешенные окна кареты. — И умеет молчать. Это редкое качество, особенно для мужчины».

Она вспомнила его слова о том, что он не станет давить на нее, не лишит привычной жизни. Тогда, в березовой роще, они показались ей пустыми обещаниями. Но теперь, после двух дней в обществе этого человека, Вера начала подозревать, что и в этом Синицын искреннен. Во всяком случае, он не делал ни малейших попыток заискивать перед ней, не ловил ее взглядов, не отпускал пустых комплиментов. Держался ровно, уважительно, но без той слащавой почтительности, которую она привыкла видеть в других.

Она не знала, радоваться этому или огорчаться.

В Москву они прибыли к вечеру. Город встретил их серым небом и мокрыми улицами, но в доме Арсеньевых уже все было готово к возвращению хозяев. Слуги, предупрежденные заранее, зажгли свечи, истопили печи, и в столовой ждал стол с накрытый легким ужином. Вера поднялась в свою комнату, чтобы переодеться с дороги, и, оставшись наедине с собой, впервые за последние дни позволила себе глубоко вздохнуть.

Свобода, пока еще свобода.

Утро понедельника началось с того, что Дуняша, помогая барышне одеваться, сообщила:

— Вера Петровна, там внизу какие-то господа. Спрашивают Петра Сидоровича. Говорят, из газет.

Вера насторожилась. Из газет? Что могло понадобиться репортерам от отца?

Она спустилась вниз и застала в гостиной картину, от которой у нее похолодело внутри. Петр Сидорович, свежий как огурчик, в накрахмаленной рубахе и жилете с золотыми пуговицами, восседал в кресле, а перед ним на почтительном расстоянии стояли трое мужчин. Один — худой, в очках, с блокнотом в руках. Второй — плотный, с усами, держал карандаш, которым то и дело постукивал по ладони. Третий — молодой, безусый, с видом человека, который еще не до конца понимает, куда его занесла судьба.

— А, Верочка! — Петр Сидорович просиял. — Проходи, дорогая, проходи. Вот, изволь познакомиться: господа из «Московских ведомостей», «Русских ведомостей» и, кажется, «Нового времени». Пришли по поводу нашей радости.

Вера почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она бросила быстрый взгляд на репортеров, потом на отца. Тот так радовался, словно ему сообщили, что он выиграл в лотерею миллион.

— Папенька, — начала она осторожно, — не рано ли? Мы ведь еще не…

— Что значит «рано»? — Петр Сидорович нахмурился, но тут же оттаял. — Вера, голубушка, помолвка — это не тайное дело. Это событие, о котором должна знать вся Москва. Я, слава Богу, не последний человек в этом городе. Единственную дочь замуж выдаю, пусть все знают.

— Но, папенька, — Вера попыталась подобрать слова, — объявления в газетах дают обычно перед свадьбой. Или, по крайней мере, после официального бала, а у нас еще ни того, ни другого.

— Вздор! — Петр Сидорович махнул рукой. — Кто это сказал? Это ваши светские условности. Знаешь, что я тебе скажу, дочь. Я — Арсеньев и сам устанавливаю правила. Если я хочу, чтобы вся Москва знала о помолвке моей дочери, значит, так тому и быть.

Он повернулся к репортерам, которые с живейшим интересом наблюдали за семейной сценой, и произнес торжественно:

— Господа! Извольте записать. Помолвка Веры Петровны Арсеньевой, единственной дочери купца первой гильдии Петра Сидоровича Арсеньева, и Владимира Всеволодовича Синицына, банкира, управляющего Московским коммерческим банком. Объявление прошу напечатать в ближайшем номере, чем скорее, тем лучше.

Вера открыла рот, чтобы возразить, но отец бросил на нее такой взгляд, что слова застряли в горле. Она поняла: спорить бесполезно. Более того, спорить сейчас, при посторонних, — значит устроить скандал, который неминуемо попадет прямиком в те же газеты.

Репортеры принялись строчить. Худой в очках уточнил:

— Петр Сидорович, а не соблаговолите ли вы сообщить некоторые подробности? Где и когда состоялось знакомство молодых? Какова сумма приданого?

— Сумма приданого, — Петр Сидорович хитро прищурился и выпятил грудь, — миллион векселями. Знакомство состоялось в доме невесты. А подробности все узнают на балу, который я даю в честь помолвки.

Вера вздрогнула. Какой еще бал? А главное — когда? Ох, как не нравилось ей, насколько стремительно развиваются события.

— Папенька, — прошипела она, когда репортеры, записав все, что нужно, откланялись и удалились, — какой бал? Вы о чем?

— О самом обыкновенном, — невозмутимо ответил отец, усаживаясь в кресло и принимаясь за остывший чай. — Бал с музыкой, танцами, угощением. Как полагается в таких случаях.

— Но, папенька, лето! Все разъехались! В Москве никого нет!

— Ну и что? — Петр Сидорович невозмутимо пожал плечами. — Вернутся, невелика беда. Я, слава Богу, не простой мещанин, я Арсеньев. Если я даю бал, значит, так надо.

Вера смотрела на отца, а внутри все сжималось от дурного предчувствия. Она уже различала этот тон человека, не приемлющего возражений, который означает одно: болезнь прогрессирует.

— Хорошо, папенька, — сказала она тихо. — Я все устрою.

— Вот и умница! — Лицо Петра Сидоровича озарила широкая улыбка. — А я пока займусь делами. Надо еще в банк заехать, с Владимиром Всеволодовичем переговорить. У купца забот много, дочка.