Московская миллионщица. Хозяйка своей судьбы

Он ушел, а Вера осталась стоять посреди гостиной, ощущая себя так, словно ее только что оглушили.

Бал? Летом? В Москве, где все приличные люди разъехались по имениям? Это было не просто нарушением этикета. Это было объявлением войны всему светскому обществу.

«Он болен, — думала Вера, медленно поднимаясь по лестнице в свою комнату. — Точно болен. Иначе бы он никогда…»

Она не договорила даже мысленно. Слишком страшно было признать правду.

Весь следующий день Вера провела за письменным столом. Перед ней лежал список приглашенных — всех значительных семейств Москвы, с которыми Арсеньевы поддерживали отношения. Морозовы, Третьяковы, Бахрушины, Перловы, Боткины, Мамонтовы, Юнкеры, Холодовы, Рябушинские… Список занимал несколько страниц, и против каждого имени Вера мысленно ставила галочку: этот приедет, этот вряд ли, этот точно нет.

Она писала приглашения на лучшей бумаге, с золотым обрезом, каллиграфическим почерком. Каждое письмо начиналось одинаково: «Милостивый сударь (или милостивая сударыня)! Имею честь сообщить Вам, что в доме купца первой гильдии Петра Сидоровича Арсеньева состоится бал по случаю помолвки его дочери, Веры Петровны, с Владимиром Всеволодовичем Синицыным. Бал назначен на первое июля сего года…»

Дата — первое июля — была выбрана отцом лично. «Чем скорее, тем лучше», — заявил он, и Вера не стала спорить, это было бесполезно.

Когда приглашения были разосланы, Вера занялась подготовкой. Она заказала себе новый наряд — платье из бледно-розового шелка с серебряной вышивкой, которое должно было прибыть из Парижа в течение трех недель. Согласовала меню с Герхардом Оцем, который, узнав о предстоящем бале, впал в состояние творческого экстаза и принялся изобретать блюда, названия которых Вера не могла выговорить.

— Фройляйн, — говорил он, размахивая поварешкой, — это будет не бал, это будет симфония! Я приготовлю суп из черепахи, который подавали при дворе Людовика Четырнадцатого! Я сделаю десерт, который сам Людовик Пятнадцатый ел на завтрак!

— Гер Оц, — утомленно отвечала Вера, — будьте проще, гости могут не оценить.

— Не оценят? — Пруссак выглядел оскорбленным. — Фройляйн, вы меня обижаете. Я готовил для королей, ну почти для королей, для людей, которые считали себя королями, это то же самое.

Вера не стала спорить. Пусть готовит что сочтет нужным, на фоне остальных событий это просто не заслуживает ее внимания.

А тревожные мысли были, и с каждым днем их становилось все больше.

Первые ответы на приглашения начали приходить через неделю. Вера вскрывала конверты с замиранием сердца, заранее зная, что там будет написано. И не ошибалась.

«Милостивая сударыня Вера Петровна! С превеликим прискорбием вынуждена сообщить, что не сможем присутствовать на Вашем бале, так как находимся в отъезде…»

«Дорогая Вера Петровна! Благодарю за приглашение, но, к сожалению, обстоятельства не позволяют…»

«Вера Петровна! Лето — время отдыха. Удивлены столь необычным выбором даты. Неужели нельзя было подождать до зимы?..»

Последнее письмо было от Любки Третьяковой, которая, судя по всему, не считала нужным скрывать свое мнение. Вера прочитала его, вздохнула и отложила в сторону. Она и не ожидала, что все приедут. Но чтобы вот так: открыто, с намеками…

«Ну и пусть, — сказала она себе. — Мне же лучше. Меньше народу — меньше сплетен».

Но в глубине души она понимала: сплетен будет много. И все они будут не в ее пользу.

Вера села за стол и принялась писать ответы. Каждому из тех, кто прислал отказ, она отвечала вежливо, с достоинством, но с неизменной формулой: «Бал состоится, как назначено. Надеюсь, обстоятельства переменятся, и Вы все же почтите нас своим присутствием».

А тем, кто спрашивал, почему летом, она отвечала просто: «Такова новая арсеньевская мода».

Сама она не верила в то, что писала. Но что ей оставалось?

Месяц до бала пролетел в хлопотах. Вера вставала рано, ложилась поздно, и все это время была похожа на человека, который бежит по кругу, не в силах остановиться. Она заказывала цветы, согласовывала рассадку гостей, проверяла столовое серебро, бранилась с портнихой, которая задержала платье на неделю, и успокаивала Дуняшу, паниковавшую из-за каждой мелочи.

А отец тем временем светился, был счастлив и полон планов. Он обсуждал с Синицыным будущие дела, собирался выкупать новые дома, жертвовал деньги на благотворительность. Казалось, помолвка дочери вдохнула в него новые силы.

Вера наблюдала за ним и не знала, что делать. С одной стороны, видеть отца счастливым было отрадно. С другой — она понимала: это счастье зиждется на песке. Однажды песок осыплется, и что тогда?

Она не находила ответа.

А потом наступило первое июля.

Утро выдалось солнечным. Вера проснулась рано, посмотрела в окно и подумала: «Ну вот и все. Бал летом, какая усмешка судьбы».

Глава 12

Дуняша, войдя в спальню с подносом, на котором дымилась чашка кофе и лежали свежие булочки, обнаружила барышню сидящей на кровати с видом человека, который всю ночь репетировал собственные похороны.

— Вера Петровна, вы чего это с утра пораньше? — Дуняша всплеснула руками. — Солнце только встало, а вы уж глаза открыли. Не иначе, волнуетесь?

— Волнуюсь, Дуняша, — согласилась Вера, принимая из ее рук чашку с кофе. — И есть от чего. Сегодня меня будут осматривать, как лошадь на ярмарке. Каждый гость сочтет своим долгом подойти, поздравить и при этом постарается найти тот самый изъян, послуживший причиной скандальной помолвки.

— А вы не думайте об этом, — посоветовала Дуняша с той простодушной мудростью, которая свойственна людям, никогда не бывавшим на балах. — Вы просто улыбайтесь и кивайте, как будто вы королева, а они так, пришли поглазеть.

Вера отставила чашку и посмотрела на горничную с невольным восхищением.

— Дуняша, ты когда-нибудь думала о карьере дипломата?

— Чего? — не поняла та.

— Ничего. — Вера поднялась. — Давай, одевай меня. Пора начинать этот… цирк.

К четырем часам дня дом Арсеньевых напоминал поле битвы перед решающим сражением. Запыхавшиеся слуги носились туда-сюда по лестницам и коридорам. Герхард Оц, облаченный в белоснежный колпак, священнодействовал на кухне, откуда доносились запахи, способные свести с ума даже самого равнодушного человека. Иоганн в буфетной пересчитывал столовое серебро в третий раз, и на его невозмутимом лице впервые за восемь лет службы проступило нечто похожее на волнение.

Вера стояла перед зеркалом в своей комнате, и Дуняша заканчивала последние штрихи. Бледно-розовое платье из Парижа наконец прибыло — с опозданием на четыре дня и с извинениями от портного, который клялся, что задержка произошла исключительно из-за того, что кружево для отделки пришлось заказывать в Брюсселе, а брюссельские кружевницы, как известно, работают медленно, но зато безупречно.

Платье действительно было безупречным. Шелк переливался при каждом движении, серебряная вышивка поблескивала в свете свечей, а глубокое, но благопристойное декольте открывало шею, украшенную фамильным колье с бриллиантами. Вера взглянула на себя в зеркало и подумала: «Хороша, даже слишком. Сегодня мне это понадобится».

— Барышня, — Дуняша отступила на шаг, оценивая свою работу. — Красавица, право слово. Жених-то ваш увидит — с ума сойдет.

— Жених мой, — отозвалась Вера, — сойдет с ума не от моей красоты, а от количества гостей, которые явятся его поздравлять.

Вера вздохнула и направилась к дверям.

— Ну что ж. Пойдем встречать судьбу.

Гости начали съезжаться к пяти. Первыми, как и следовало ожидать, прибыли Юнкеры — в полном составе, от мала до велика. Марта Вольфовна, облаченная в темно-зеленый шелк с бриллиантовой брошью размером с блюдце, вошла в гостиную с видом полководца, принимающего парад. Иван Васильевич следовал за ней с выражением человека, который заранее знает, что вечер будет долгим и утомительным, но ничего не может с этим поделать.

— Верочка, дитя мое! — Марта Вольфовна распахнула объятия. — Какая вы сегодня… блистательная. Как жаль, что мы не можем остаться до конца, дела, знаете ли. Иван Васильевич должен завтра с утра быть в банке.

— Конечно, дорогая Марта Вольфовна, — Вера улыбнулась. — Я тронута, что вы вообще нашли время.

— Как же иначе, — немка похлопала ее по руке. — Я же говорила: прослежу, чтобы все прошло… как надо.

Она многозначительно посмотрела на Веру, и та поняла: Марта Вольфовна не забыла о своем обещании. Но что она могла сделать сейчас? Разве что наблюдать.

Следом прибыли Третьяковы. Любка, та самая Любка, что прислала письмо с вопросом о том, нельзя ли было подождать до зимы, вошла в гостиную с таким выражением лица, будто пришла исключительно из любопытства. Увидев Веру, она растянула губы в улыбке, которая должна была означать восторг, но на деле напоминала гримасу.

— Верочка, милая! — проворковала она, приближаясь. — Как вы сегодня хороши! Просто… необыкновенно. А платье! Из Парижа?

— Из Парижа, — подтвердила Вера.

— Прелесть, прелесть, — Любка кивнула, но в ее глазах мелькнуло то, что Вера безошибочно распознала как зависть. — А мы-то думали, вы до зимы соизволите подождать, как все. Новая арсеньевская мода, да?

— Именно, — Вера улыбнулась с достоинством. — Новая арсеньевская мода.

— Ну что ж, — Любка вздохнула с преувеличенной печалью. — Мы, простые смертные, за вами не поспеваем. Нам бы все по старинке: зима, балы, сезон… А вы, Арсеньевы, вон как.

Она удалилась, и Вера услышала, как где-то в глубине гостиной Любка уже перешептывается с Савкой Морозовым, прикрывшись веером.

— Слышал? Первое июля. Кто ж так делает? Не иначе, что-то тут нечисто.

— А что нечисто? Жених-то кто? Синицын какой-то, не слышал о таком.

— То-то и оно! Банкир, а никто не знает. Может, никакой он не банкир, а так, лавочник?

— Ой, не говори. Верка-то наша, поди, не рада. Но куда ей против отца? Арсеньев у нас кремень.

Вера слышала это, хотя и не показывала вида. Каждое слово отзывалось внутри тупой болью. Она продолжала улыбаться, пожимать руки, принимать поздравления, и все это время чувствовала себя так, словно смотрит на себя со стороны. Как будто это не она, а какая-то другая девушка стоит в центре гостиной, в новом платье, с бриллиантами на шее и играет роль счастливой невесты.

«Я упала в колодец, — думала Вера. — И из этого колодца нет выхода. Только если кто-то сверху не бросит веревку. Но этого не произойдет. Потому что всем интересно смотреть, как я захлебываюсь и иду ко дну».

Она обвела взглядом гостиную. Гости съезжались, заполняя пространство гулом голосов, веселым смехом, звоном бокалов. Официанты сновали с подносами, уставленными напитками. Играл оркестр — квартет музыкантов, выписанных из Вены по такому случаю, — и звуки музыки смешивались с ароматами духов и воска.

Петр Сидорович, сияющий, как начищенный медный самовар, стоял в центре и принимал поздравления с видом триумфатора. Рядом с ним держался Владимир Всеволодович. Сегодня он был одет иначе — в черный фрак, сшитый, судя по всему, специально к этому вечеру. Фрак сидел на нем на удивление хорошо, и Вера поймала себя на мысли, что в этой одежде он выглядит почти… респектабельно.

«Он старался, — подумала она. — Для меня или для отца. Впрочем, какая сейчас разница».

— Вера Петровна. — Голос Синицына вывел ее из задумчивости. Он очутился рядом, протягивая ей руку. — Позвольте пригласить вас на первый танец.

Вера подняла на него глаза. В его взгляде не было ни торжества, ни притворства. Только спокойная решимость.

— Позволяю, — ответила она и вложила свою руку в его.

Они вышли в центр зала. Оркестр заиграл вальс. Гости расступились, образуя круг, и Вера ощутила на себе десятки взглядов. Кто-то улыбался, кто-то шептался, кто-то откровенно рассматривал.

Синицын держал ее уверенно. Он не был блестящим танцором, но двигался легко, без напряжения, и Вера, неожиданно для себя расслабилась.

— Вы прекрасно танцуете, — заметила она.

— Я готовился, — признался он. — Взял несколько уроков у мадам Соколовой.

— У мадам Соколовой? — Вера не смогла сдержать улыбки. — Она же берет по десять рублей за урок.

— Пятнадцать, — поправил Синицын. — Но оно того стоило, я не хотел опозориться перед вами.

Вера посмотрела на него внимательнее. В его словах не было ни лести, ни расчета, он говорил искренне, и это было приятно.

— Владимир Всеволодович, — сказала она тихо, — вы странный человек.

— Вы уже говорили это, — напомнил он.

— Говорила и повторю. Вы не похожи на других.

— Быть может, это к лучшему, — отозвался он. — Другие на моем месте уже давно бы потеряли голову от счастья или отчаяния. Я же просто делаю то, что должен.

— И что же вы должны?

— Танцевать с вами, — Синицын слегка улыбнулся. — И не наступать вам на ноги. Пока что мне это удается.

Вера рассмеялась. Смех вышел громким и неожиданным даже для нее самой, и несколько гостей обернулись, глядя на невесту с удивлением.

«Надо же, — подумала Вера. — Кто бы мог подумать. Я смеюсь на собственном балу, в разгар катастрофы».

Танец закончился. Синицын проводил ее к отцу, который стоял в окружении гостей и что-то рассказывал с воодушевлением. Увидев дочь, он расплылся в улыбке.

— Верочка! Как ты танцевала! Как ты хороша! Господа, полюбуйтесь на мою дочь!

Гости вежливо заулыбались. Вера кивнула, принимая комплименты, и в этот момент почувствовала, как кто-то тронул ее за локоть.

Она обернулась. Перед ней стояла Марта Вольфовна. Лицо немки было серьезным.

— Верочка, — сказала она тихо. — Я хочу кое-что сказать: если вам когда-нибудь понадобится помощь, вы знаете, где меня найти.

— Спасибо, — Вера сжала ее руку. — Я помню.

Марта Вольфовна кивнула и отошла.

Бал продолжался. Гости танцевали, пили, ели. Обед, приготовленный Герхардом Оцем, произвел фурор — даже скептически настроенные были вынуждены признать, что Арсеньевы умеют принимать. Суп из черепахи, поданный в изящных фарфоровых чашах, вызвал восхищение. Десерт, который сам Людовик Пятнадцатый ел на завтрак, — по уверению Гер Оца, — заставил гостей замолчать на несколько минут.

Вера наблюдала за этим пиршеством, стоя в стороне. Она улыбалась, кивала, принимала поздравления, но внутри у нее была пустота. Она снова смотрела на себя со стороны — на девушку в розовом платье, которая сегодня стала невестой, а через несколько месяцев станет женой. И эта женщина вызывала у нее лишь жалость и сочувствие.

«Это не я, — думала Вера. — Это кто-то другой. Какая-то несчастная, которая улыбается и делает вид, что счастлива».

Она поискала глазами отца. Петр Сидорович излучал восторг. Он стоял в окружении гостей, что-то рассказывал, жестикулировал, смеялся. Он был по-настоящему счастлив.

«Он верит, что делает меня счастливой, — подумала Вера. — Он не понимает в силу болезни, и это самое страшное. Для него все это — благо, для меня — катастрофа».

Она отвернулась и пошла к дверям, ведущим на балкон. Ей нужно было немного воздуха.

— Вера Павловна, — окликнул ее знакомый и родной до боли голос Николая Юнкера. — Наша семья в недоумении, ровно как и весь свет Москвы. Что задумал Петр Сидорович? Он распускает противные нашему банку слухи, вводит людей в недоумение, и вы… Мы не можем понять его поступков, но в силу давней дружбы отец никогда открыто не выступит против вашей семьи.

— Николай Иванович. Не сейчас.

У Веры не было сил объясниться с единомышленником, все они ушли на поддержание лица на балу.

— Вера… Павловна. Запомните, я навсегда останусь вашим другом, и вы можете рассчитывать на меня во всем.

Николай приблизился, потянулся было к ее руке, но одернул свою и стоял, глядя ей прямо в глаза.

— Благодарю, — с большим трудом выдавила Вера и метнулась в темноту ровно за мгновение, когда из глаз полились слезы.

Бал закончился далеко за полночь. Гости разъехались, оставив после себя запах духов, пустые бутылки и горы посуды. Слуги принялись за уборку, и в доме Арсеньевых воцарилась та особая тишина, которая всегда наступает после большого шума.

Вера поднялась в свою комнату, не чувствуя ног. Дуняша помогла ей расстегнуть платье, сняла украшения, распустила волосы. Вера сидела перед зеркалом и глядела на свое отражение. Из зеркала на нее смотрела бледная девушка с темными кругами под глазами.

— Барышня, вы бы поели, — робко предложила Дуняша. — Вы за весь вечер ничего не съели.

— Не хочу, — Вера покачала головой. — Иди, Дуняша, я хочу отдохнуть.

Дуняша ушла, и Вера осталась одна.

Она легла в постель, но сон не шел. Мысли крутились в голове, как осенние листья в вихре. Она думала об отце, о Синицыне, о себе. Думала о том, что произошло сегодня и о том, чему еще суждено произойти.

К утру она поняла, что не может больше оставаться в постели, но, когда попыталась встать, тело не послушалось. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота.

Дуняша, войдя в комнату, нашла барышню лежащей на подушке с пылающим лицом.

— Вера Петровна! — ахнула она. — Да у вас жар!

Вера хотела ответить, но не смогла. Она провалилась в темноту.

Вера проболела несколько дней. Жар, бред, слабость — все это слилось в один бесконечный кошмар. В редкие минуты просветления она видела над собой лицо Дуняши, слышала голос отца, чувствовала прохладные руки доктора, приложенные к ее лбу.

А потом жар спал. Вера открыла глаза и увидела, что в комнате светло. Солнце пробивалось сквозь занавески, и в его лучах танцевали пылинки.

— Дуняша? — позвала она.

Горничная тут же появилась у постели.

— Барышня! Вы очнулись! Слава Богу! Мы так перепугались!

— Сколько… сколько я болела?

— Пять дней, барышня. Доктор сказал — нервное истощение, говорит, переутомились вы.

Вера слабо улыбнулась.

— Переутомилась. Ну да, можно и так сказать.

Она попыталась сесть. Голова закружилась, но на этот раз не так сильно. Вера взяла чашку с бульоном, которую подала Дуняша, и сделала несколько глотков.

— А где папенька?

— Петр Сидорович в кабинете. Они с Владимиром Всеволодовичем о чем-то беседуют. А еще… — Дуняша замялась. — К вам доктор приходил. Сказал, что вам нужен покой.

— Покой, — повторила Вера. — Это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Она допила бульон и откинулась на подушку. Слабость была приятной — она словно освобождала от необходимости думать.

Дверь открылась. Вошел папенька, он выглядел утомленным, но глаза блестели.

— Верочка! — воскликнул он, подходя к постели и садясь на край. — Слава Богу, ты очнулась! Я так волновался!

— Папенька, — Вера слабо улыбнулась. — Я в порядке, просто устала.

— Устала, — Петр Сидорович покачал головой. — Это все бал. Слишком много волнений, но теперь все позади. Осталось последнее дело.

Вера насторожилась.

— Какое дело, папенька?

Петр Сидорович подобрался.

— Я распорядился, чтобы во всех церквях на воскресных службах объявляли о вашей с Владимиром Всеволодовичем помолвке. Это последнее препятствие перед свадьбой. После этого только венчание.

Вера почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Папенька… — прошептала она. — Но зачем так скоро?

— Как зачем? — Петр Сидорович удивился. — Чтобы все знали. Чтобы никто не мог сказать, что мы что-то скрываем. Мы, Арсеньевы, все делаем открыто.

— Но, папенька, — Вера попыталась собраться с мыслями, — может быть, стоит подождать? Дать нам с Владимиром Всеволодовичем время привыкнуть друг к другу?

Петр Сидорович нахмурился.

— Время? Сколько времени? Год? Два? Нет, дочка, я не могу ждать. Я хочу увидеть тебя замужем. Хочу, чтобы ты была счастлива.

— Но я не…

— И потом, — перебил он, — я уже назначил дату свадьбы.

Вера замерла.

— Какую дату?

— Первое октября, — Петр Сидорович улыбнулся. — Как раз к осенним холодам. Самое время для свадьбы. Хочу, чтобы все было по-настоящему. Чтобы весь мир видел: моя дочь выходит замуж, и не за кого-нибудь, а за достойнейшего из достойных.

Вера смотрела на отца и чувствовала, как внутри все рушится.

«Первое октября, — думала она. — Три месяца. У меня не осталось времени».

— Папенька. — Голос Веры дрогнул. — Прошу вас, отложите. Хотя бы на год, дайте мне время.

— Нет, — Петр Сидорович покачал головой. — Никаких отсрочек. Я все решил.

Он встал и направился к дверям, у порога обернулся.

— Отдыхай, дочка. Тебе нужно набраться сил. У нас впереди много хлопот.

Он вышел, Вера осталась одна.

Она лежала и смотрела в потолок. Слезы текли по щекам, но она не вытирала их, просто лежала и думала: «Это конец».

На следующий день Вера встала. Слабость еще давала о себе знать, но она не могла больше оставаться в постели. Одевшись, спустилась вниз и вышла из дома.

Первый раз в жизни она была одна, без сопровождения. Дуняша порывалась пойти с ней, но Вера отказалась.

— Мне нужно побыть одной. Я скоро вернусь.

Она шла по улицам Москвы, не разбирая дороги. Прохожие сновали мимо, экипажи грохотали по мостовой, где-то играла шарманка. Чужая жизнь продолжалась. Люди спешили по своим делам. А Вера шла, не зная, куда идет и зачем.

Она думала о том, что произошло, что еще произойдет и что она не может ничего изменить.

«Я одна, — думала она. — Никто не может помочь. Ни Плевако, ни Юнкеры, ни Синицын. Все бессильны, и я бессильна».

Она брела по улицам, не замечая времени. Прошла мимо Гостиного Двора, где когда-то ее отец начинал свое дело. Мимо Красной площади, храма Христа Спасителя, который почти достраивался — огромный, величественный, устремленный в небо.

«Бог видит меня, — подумала Вера. — Но почему-то не помогает».

Она вернулась домой к вечеру, измученная, с пустотой в душе.

В доме ничего не изменилось. Отец сидел в гостиной и что-то писал. Увидев дочь, он нахмурился.

— Верочка! Где ты была? Я волновался.

— Гуляла, папенька.

— Ну и славно, — он кивнул. — А я тут составляю список гостей на свадьбу. Думаю, пригласить всех. Весь цвет Москвы. Ты только представь: первое октябрь, осень, золотые листья, а в церкви — вся знать. Это будет свадьба века!

Вера слушала его и буквально слышала, как что-то внутри нее ломается. Что-то, что держало ее все эти недели.

— Папенька, — сказала она тихо, — можно с вами поговорить?

— Конечно, дочка, — он отложил перо. — Что случилось?

Вера подошла к нему. Потом, не выдержав, опустилась на колени. Слезы брызнули из глаз.

— Папенька, — прошептала она. — Прошу вас, отмените или отложите. Хотя бы на год. Я не могу. Не могу так быстро.

Петр Сидорович смотрел на нее сверху вниз. Лицо его было спокойным.

— Вера, — сказал он, — встань.

— Папенька…

— Встань, — повторил он. — Арсеньевы не стоят на коленях.

Вера поднялась. Слезы текли по щекам, но она смотрела отцу прямо в глаза.

— Я не могу, — повторила она. — Прошу вас.

Петр Сидорович покачал головой.

— Вера, — сказал он мягко, но твердо. — Я все понимаю, ты боишься. Это нормально. Но я знаю, что делаю. Синицын — достойный человек, он будет тебе хорошим мужем. А свадьба… — он улыбнулся. — Свадьба будет такая, что весь мир ахнет. Я хочу, чтобы все видели: Арсеньевы умеют трудиться и праздновать. Умеют выдавать дочерей замуж.

— Но я не хочу…

— Ты потом поймешь, — перебил он. — Поймешь, что я был прав. А сейчас иди, отдохни. Тебе нужно набраться сил.

Вера стояла и смотрела на отца. Она видела перед собой человека, которого любила больше всех на свете. Человека, который вырастил ее, воспитал, дал все. Человека, который сейчас был болен — болен так, что не понимал, что творит.

— Хорошо, папенька, — сказала она наконец. — Как скажете.

Она повернулась и вышла от него.

Войдя в свою комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и горько разрыдалась.

Глава 13

После бала Вера словно перестала принадлежать себе. Тело ее продолжало двигаться, руки что-то делали, губы говорили, но душа отделилась и повисла где-то под потолком, наблюдая за этой странной девушкой с холодным, отстраненным любопытством.

Вера отчетливо видела, как болезнь продолжает поглощать ее любимого отца. В один день он за завтраком принялся рассказывать не о новых сделках и не о планах на будущее, а о прошлом. О том, как мальчишкой пришел в лавку ювелира и впервые взял в руки драгоценный камень — маленький изумруд, который показался ему тогда величиной с кулак. О том, как через годы сам стал оценщиком и понял, что вся его жизнь будет связана с блеском камней и звоном монет.

— А потом, — продолжил Петр Сидорович, и глаза его стали влажными, — пришла она: твоя мать, в голубом платье, с парасолью. Я как увидел ее, и все, дочка, пропал: стоял, как дурак, с камнем в руках и не мог слова вымолвить. А она улыбнулась мне и спросила: «Что это у вас за камень, молодой человек?» И я понял: женюсь во что бы то ни стало, даже если придется украсть.