Железный лев. Том 3. Падаванство

– Молодости свойственны резкие суждения.

– Разве? В ходе кампании 1812 года Россия смогла нанести поражение объединенной армии Европы. Ладно, я понимаю. Бо́льшая часть французских союзников сразу же перебежали на сторону победителей, поняв, что сила уже не за Парижем. И их трогать не стали из политических соображений. Поляки воевали за Наполеона до конца, поэтому их и поделили. Но что мы получили с самой Франции? Ведь мы именно ей нанесли поражение в первую очередь.

Шипов промолчал.

Дядюшка тоже.

И оба нахмурились, потому что в целом не могли возразить молодому человеку. Ведь действительно, за победу над Францией Россия не получила ничего, Царство же Польское выглядело скорее обузой, чем наградой. Во всяком случае, в том виде, в котором оно досталось России.

– Ни контрибуции, ни земель, – словно продолжая их мысли, сказал граф. – Мы не получили ничего с французов. Вынеся на своих плечах не только основную тяжесть войны, но и обслуживая все это время исключительно британские интересы.

– И какая нам польза от французских земель? – тихо спросил Шипов, попытавшийся увести тему разговора в другую плоскость.

– Отдали бы нам остров Корсика. Чем не база для русского флота? Это запад Средиземного моря, конечно. Но на безрыбье и рак неплох. Во всяком случае, оперировать против османов с Корсики всяко удобнее, чем с баз Балтийского моря. А французская Вест-Индия? Она нам разве бы помешала? Или земли во французской Африке? Например, Конго с Габоном. Но ладно земли. Почему мы не получили ничего? Хотя бы Версаль вывезли для приличия!

– Успокойтесь… Увы, былого не вернуть, – буркнул Шипов.

– И вот теперь пришел Шарль Луи-Наполеон… Вы знаете, что это значит?

– Ничего хорошего.

– О! Вы удивительно мягки. Сергей Павлович, нашему Шарлю теперь нужно будет всем вокруг доказать, что он настоящий Наполеон. На престол он, очевидно, попал благодаря Великобритании. Так что едва ли в первые годы станет их задирать. Австрия нужна Лондону против нас, так что ему ее не дадут кусать. А потому и в Италию он не сунется, ибо это конфликт с ней. Пруссия? Для нынешней Франции это опасный противник. Слишком опасный. На нем легко можно и зубы обломать. Испания же бесконечно убога. Самоутверждаться ему на ком? Так что…

– Остаемся мы…

– Да. Мы. Вопрос только в том, как именно и когда. А вот если бы мы Францию тогда отпинали ногами со всем старанием, то… Ладно. Сейчас мы уже по факту имеем коалицию из Франции и Англии. Да и у турок шансов это веселье избежать нет никаких. Эти двое держат султана за глотку очень крепко. Фактически османы их доминион в совместном управлении. Кто еще?

– Больше некому, – развел руками Шипов, а дядюшка кивнул, соглашаясь с ним.

– Вы зря так думаете. Пруссия уж точно будет наблюдать за тем, как дела идут. Ей откусить от нас кусочек земли всегда приятно. И не нужно на меня так смотреть! Ну король – брат нашей императрицы. И что? Когда и кого это останавливало? Этот брак заключался давно и в других целях. Едва ли сейчас он хоть на что-то повлияет. М-да. Кто еще? Австрия. Она наш старый друг и враг, который со времен Ивана III непрерывно воду мутит. Так что я не удивлюсь, если англичане подключат и их. Особенно в ситуации, когда в воздухе явственно запахнет нашим поражением.

– Снова поход в Россию? – мрачно спросил Владимир Иванович.

– Рискну предположить, что Великобритании нужны иные цели. Прежде всего это удар по нашей экономике, а также удары по морским базам. И к Кронштадту подойдут. И Соловки с Камчаткой попробуют забрать. И еще что-то учудить. Но главное – Крым. Как мне кажется, они постараются оторвать именно его от нас, лишив выхода к теплым морям.

– Вы шутите?! – воскликнул дядя. – Как?! КАК?!

– Если в Черное моря явятся флоты Англии и Франции, то их остановят наши моряки? – улыбнулся Лев. – Просто достаточно дать нашим войскам завязнуть на Балканах и Закавказье, после чего высадить десант на полуостров, блокируя всякое судоходство благодаря полному превосходству в море, по суше ведь в Крым почти ничего и не завезешь[9]…

Шипов и Юшков мрачно переглянулись.

– И удар по мне в связи с этим очень уместен, – продолжил граф. – Если сначала выбить меня, а потом снять вас, Сергей Павлович, например направив на повышение или даже в отставку, то дальше уже можно будет устроить пожар на селитряном заводике. Мы ведь так и не нашли тех, кто подорвал плотины.

– Если ваше предположение верно, Лев Николаевич, – предельно серьезно произнес Шипов, – то дело плохо.

– Плохо? Все выглядит совершеннейшей катастрофой! – воскликнул дядюшка. – Англия и Франция вместе совершенно непреодолимая сила на море!

– Или нет… – задумчиво произнес граф.

– В каком смысле? – не понял Владимир Иванович.

– Есть кое-какие мысли, – уклончиво ответил племянник.

– Лев Николаевич, что вы задумали?

– Я? Ничего. У меня своих дел за глаза, – отмахнулся граф.

– Вы знаете, как мы можем разгромить объединенные силы Англии и Франции на море? – с легким оттенком ужаса поинтересовался генерал.

– Да. Но для этого мне нужны три линейных корабля первого ранга. Самые свежие и сильные. Однотипные. И карт-бланш на их перестройку и переоборудование. Как вы понимаете, на это никто не пойдет. Ни сам Николай Павлович, ни тем более Михаил Петрович. Император попросту не рискнет, а Лазарев… Я для него что блоха. Даже не моряк. Он меня и слушать не станет. Так что все это неважно, – отмахнулся Лев Николаевич.

Его попробовали еще немного попытать, но Толстой хранил молчание и лишь таинственно улыбался.

Почему он молчал?

А зачем болтать? Задуманное им лучше не светить даже в узком кругу. Шипов, без всякого сомнения, напишет императору. Дальше же… Как тот отреагирует, так и нужно будет действовать. В интересах России, разумеется, но и не забывая о себе любимом…

Глава 4

1848, май, 18. Казань

– Не кочегары мы, не плотники, – напевал себе под нос Лев Николаевич, стоя на смотровой площадке и листая журнал плавок.

Маленькое опытное производство стали разрасталось.

Император не подвел и выделил по осени только под это дело аж пятьсот тысяч рублей векселями. Теми самыми, которые сам граф ему и присоветовал выпускать. Использовать их, конечно, получалось с немалым трудом. Все ж таки вещь новая. Однако все пошло на лад, когда в начале 1848 года ими удалось заплатить налоги с обещанной скидкой в десять процентов.

Вот тут-то спрос на них и нарисовался.

И не только у всякого рода делового люда в Казани и ее окрестностях. Нет. Много шире. Особенно оживились купцы, увидевшие в этом инструмент оптимизации расходов.

А вместе с тем появилось и желание сотрудничать.

За векселя.

Тут-то дело с мертвой точки и сдвинулось. Да, сам Толстой в это время находился в столице. Однако заранее достигнутые договоренности начали претворяться в жизнь.

– Я не вижу результатов за последние три дня, – произнес граф, завершив изучать журнал.

– Из университета еще не прислали ответа, Лев Николаевич, – ответил Мирон Ефимович Черепанов[10]. Сын Ефима Алексеевича, с которым они представляли знаменитую пару Черепановых.

Родитель его умер.

А он сам в свои сорок пять лет вид имел самый неважный. Но что хуже того, совершенно был подавлен морально. Из-за того, что Демидовы, которые владели тагильскими заводами, попали под влияние некого месье Кожуховского, дела там пошли довольно скверно. И в первую очередь стали всячески ущемлять местных специалистов, даже тех, которые зарекомендовали себя отлично. Этот Кожуховский убедил Демидовых в том, что нужно по возможности отказаться от местных специалистов и все построить на приглашенных иностранцах. И дела ставить «как у них». А учитывая то, что к 1840-м годам Демидовы частью пресеклись, частью почти безвылазно жили в Европе, это предложение им зашло замечательно.

Вот Мирон Ефимович и пребывал в печали, а точнее, в депрессии. Проект его парохода завернули, хотя никаких в том оснований не имелось. Паровоз, который ходил по чугунной дороге от Меднорудянского рудника до Выйского завода, заменили лошадьми. Да и вообще принижали его и ущемляли как могли, припоминая ему в том числе и происхождение.

Лев же подсуетился.

И сначала выдернул Мирона, которого охотно отпустили, разве что не сопроводив пинком под зад. А потом и другого бывшего крепостного – Фотия Ильича Шевцова[11], который заводами и управлял. Точнее, от управления его отстранили еще в 1847 году, вынудив написать о том прошение.

И теперь эти двое были тут.

– К вечеру обещались, – добавил Фотий Ильич.

– Хм… Ясно. А как полагаете, имеет смысл пытаться это все регулировать? – потряс журналом плавок Лев.

– Не думаю, Лев Николаевич, – покачал головой Шевцов.

– Горит углерод неравномерно, – продолжил Черепанов. – Из-за чего получается только одно предсказуемое положение – по его завершении.

– Как вы видите, – добавил Шевцов, – наши замеры показали разброс свойств металла на одной и той же минуте продува. Какие-то опыты, я полагаю, имеет смысл проводить. Но выпуск весь вести от полного выдувания.

– Так мы хотя бы будем представлять содержание углерода, – поддакнул Черепанов.

– А примеси?

– Слава богу, чугун добрый поступает, – вполне благодушно ответил Фотий Ильич. – Замеры в Казанском университете показывают очень добрую сталь. Опыты надо бы продолжить, но пока в том нет никакого особого смысла. Мы тут и так делаем металл изумительный.

– Меня тревожат рельсы, – задумчиво произнес Лев.

– А что рельсы? – напрягся Мирон Ефимович. – Прокатный стан уже почти готов.

– Тут я в вас не сомневаюсь, – улыбнулся Лев.

Уж что-что, а прокатные станы Мирон уже лет пятнадцать как научился строить. И под лист, и под профиль, и на воде, и на паровом приводе.

– Так в чем же дело?

– Мягкие они очень. Головку нашего рельса не закалить – сталь сильно выжжена. Отчего все станет стираться слишком быстро. И как следствие, рельсы придется чаще менять.

– А может, накладки делать? – почесав затылок, спросил Мирон. – Хотя нет, слишком сложно.

– Оснастку надо сделать, чтобы головки рельсов насыщать углеродом. Как при цементации, – заметил Шевцов. – В печь какую загружать партию рельсов так, чтобы головка в угольной пыли без доступа воздуха томилась. Потом доставать, подогревать до подходящей температуры и сразу закалять.

– И какие там будут градусы?

– Вполне подходящие для того, чтобы не жечь отдельно топлива. Вон после паровых машин дым достаточно горячий для цементации рельсов.

– И закалки?

– Нет, увы. Но цементация самая затратная по жару, она же долгая очень. Надо пробовать, однако сутки-другие там точно их придется выдерживать.

– Все это так не к месту… – устало вздохнув, произнес Лев.

– Отчего же? – поинтересовался Шевцов.

– Объем, нужен объем. С увеличением ковша точно не стоит связываться?

– Качество металла сильно падает. Мы пока не знаем из-за чего[12].

Лев покивал.

И вместе со всеми уставился на процесс очередной продувки.

От вагранки для плавки чугуна они уже отказались. Старый, проверенный минимум парой веков способ, но слишком долгий. Если с ковша сливать весь металл, очень быстро выходила из строя футеровка. Требовалось поддерживать его «в деле» постоянно, чтобы остаток не застывал, то есть ставить для обслуживания одного маленького ковша сразу несколько вагранок, что изрядно затрудняло организацию пространства и внутреннюю логистику.

На минуточку, никаких могучих лебедок еще и в помине не имелось, как и мостовых кранов под потолком, из-за чего требовалось держать плавку в непосредственной близости с местом продувки. А там еще и перепад высоты…

Так или иначе, но граф Толстой решил применить индукционную плавку чугуна. Ведь с генерацией электричества паровыми машинами он возился уже больше пяти лет. Причем успешно. Посему это решение и напрашивалось.

Индукционная плавка в этой ситуации – это что?

Чугун в тигле выступал вторичной обмоткой в один виток. Вокруг тигля шла медная трубка, выступавшей в роли первичной обмотки. А по ней бежала вода с циркуляцией термосифонным способом[13], чтобы не перегревалась[14]. Как итог – удалось запустить неплохо сбалансированный цикл, в котором один ковш конвертора в триста пудов наполнялся каждые полчаса, выдавая в сутки около двухсот тридцати пяти тонн[15] низкоуглеродистой стали. Да, случались простои из-за аварий и обслуживания. Но в среднем совокупно больше суток в неделю не получалось. Так что Шевцов с командой экстраполировали производительность получившейся установки в четыре – четыре с половины миллиона пудов стали в год. Иными словами, шестьдесят пять – семьдесят три тысячи тонн…

Много это или мало?

В России в это время совокупно выплавляли около двенадцати-тринадцати миллионов пудов чугуна ежегодною, то есть одна маленькая установка должна была переработать в сталь треть всего российского чугуна.

Причем дешево.

ОЧЕНЬ дешево.

Средняя наценка составляла чуть больше половины стоимости самого сырья – чугуна. В то время как даже пудлинговое железо выходило раз в пять дороже или больше, не говоря уже про кричный передел, который еще сохранялся.

В Англии, правда, и чугуна выплавляли вдесятеро больше, и стали изготавливали чуток обильнее: порядка восьмидесяти-ста тысяч тонн в год. И это англичане еще передел конверторный не запустили, то есть они находились на пороге настоящего промышленного взрыва.

Но на пороге – это на пороге.

А тут вот уже работало.

И главное, создавало потенциальный спрос на местную выплавку чугуна, запуская мотивационные цепочки уральских заводов.

Такой рывок, по идее, должен был переполнить рынок России, серьезно снизив прибыльность выделки стали. Однако Лев не собирался скидывать это все на рынок как есть.

Только целевые поставки.

И только под конкретное производство, вроде оговоренного снабжения Шамиля.

Ну и рельсы.

Они в текущий момент времени готовы были сожрать буквально все. Пока решили делать легкие в понимании Толстого рельсы. Метрическую систему официально ему применять пока не получалось – администрация императора и прочие структуры требовали все оформлять в привычных и понятных мерах. Ему пришлось «рисовать» все через сажень и пуд.

Так на свет и появился стандарт 3СП12, утвержденный императором. Суть его сводилась к тому, что стандартный рельс длиной в три сажени должен был весить дюжину пудов[16]. Что было эквивалентно примерно Р30 в более поздней классификации, которую пока еще не родили.

Их-то Лев Николаевич и готовился гнать для своей задумки как можно более быстрого охвата страны узкоколейными дорогами. Тоже не абы какими, а с колеей Д42, то есть сорок два дюйма. Из прошлой жизни Толстой помнил, что ее еще называли… будут называть то есть, Капской колеей[17] – самой удачной из узкоколеек. Хотя в этой реальности, судя по всему, именно она и станет русской.

Не так чтобы он в этом вопросе сильно разбирался. Просто слышал разные дебаты. Вот в голове и отложилось, что нужно либо ориентироваться на соседей и выстраивать с ними максимально совместимые сети, либо глядеть на экономику.

В Европе железных дорог было пока очень мало, и почти все они сосредотачивались в Англии. А экономика… Она стояла за Капской колеей, ну или очень близкой к ней метровой. Просто потому, что та выходила где-то на треть, а то и вполовину дешевле обычной. Особенно при возведении мостов и тоннелей. Позволяя при этом использовать вполне нормальные вагоны и иметь вполне адекватную пропускную способность.

А потом?

Это уже не так важно. В ближайшие годы требовалось как можно больше верст железки протянуть. Просто чтобы запустить побыстрее и посильнее экономику страны, чего без логистики сделать было бы просто невозможно.

– Сколько у вас рельсов в день должно прокатываться? – после долгой паузы спросил Лев у Черепанова.

– Пока сложно сказать, – неуверенно помявшись, ответил он.

– Приблизительно.

– Из отливок, ежели все сложится ладно… М-да… Рельсов сто в час будет выходить.

– А простой?

– Не знаю. Потому и не могу оценить.

– Ежели часов десять в сутки будет прокат работать, то… хм… Где-то тысяча верст путей ежегодно. И где-то шестая часть всей стали, что мы будем выплавлять.

– Может быть, больше выйдет, – встрял Шевцов.

– А в чем затык?

– Тут сложно сказать, – почесав затылок, произнес Черепанов. – Я никогда не делал прокатный стан, чтобы вот так непрерывно работал под полной загрузкой. Их обычно по случаю включали. Что может пойти не так? Да все что угодно.

– Надо будет до конца года этот довести до ума и второй запустить.

– Попробуем.

– А потом листовой прокат и пруток. Нам остро нужно котельное железо высокого качества.

– Если с рельсами все сладится, то и с остальным, – улыбнулся Фотий Ильич.

– Я могу как-то ускорить это все?

– Косвенно, – осторожно произнес Шевцов.

– Слушаю.

– Рабочих бы как-то устроить. Они же из Казани каждый раз ездят сюда, на завод. Мы пустили большие конные повозки, но сильно это не помогает. Пока доберутся, уже немало устанут, да и потом обратно идти.

– Они семейные?

– Разные, но в основном нет.

– Сколько?

– Вот тут точные сведения, – произнес управляющий, протягивая извлеченный из-за пазухи листок, сложенный вчетверо. – Сейчас у нас около двухсот пятидесяти человек трудится. Но до конца года их число может удвоиться. Семьи могут пойти.

– Угу, угу… – покивал Толстой, понимая, что прозевал очень важный вопрос. И требовалось за этот год хотя бы общаг коридорного типа настроить поблизости. Хотя бы… А по-хорошему, детские сады с яслями, поликлиники, школы, детские площадки. В общем, комплексную инфраструктуру.

Зачем?

Если отбросить чисто человеческое сочувствие, Лев Николаевич не имел ни малейшего желания бороться на своих предприятиях с подрывным действием всяких «борцов за народное счастье». А они заведутся. Точно заведутся. Толстой хорошо помнил, как англичане любили такого рода деятелей использовать в своих целях.

Но это так, цветочки.

Ягодки же заключались в том, что Демидовы, когда узнают объем стали, получаемой у Толстого, самым очевидным образом отреагируют. И не «если», а «когда» и «как».

Демидовы эти свои дела забросили в целом еще во второй половине XVIII века. И жили с прибытка от заводов и рудников своих. Конечно, что-то иногда делали, проявляя минимальное участие. Но так, факультативно, в свободное от фуа-гра с шампанским время. Хуже того, к середине XIX века они практически вымерли и совершенно выродились. Оставшиеся же представители дома жили в основном по заграницам, совершенно потеряв связь с землей, реальностью и бизнесом.

Лев-то изначально с ними хотел в союз вступать. Но просто не нашел, с кем бы из них можно было вести дела. Оттого со Строгановыми и связался, которые имели вес на Урале не в пример меньший, нежели Демидовы.

Так вот они не поймут и не простят.

Ибо то, что сотворил Лев Николаевич, било по их кошельку и очень существенно…

Глава 5

1848, май, 29. Казань

Лев медленно вышагивал по стройке.

В кои-то веке для себя.

Старый особняк стал снова тесен, даже после возведения пристройки, поэтому граф обратился к губернатору за помощью. И тот, все еще чувствуя вину за инцидент с попыткой ареста, охотно пошел Толстому навстречу, выделив под постройку одну из самых элитных площадок города.

Ну как выделил?

Тот страшный пожар начался у кремля в Гостином дворе, от которого и распространялся. И его удалось остановить буквально у самого университета. Во всяком случае, на этом направлении. Так что в первые пару лет между Казанским университетом и кремлем располагалось пожарище.

Да, потом его стали застраивать. Однако к началу 1848 года успели возвести лишь новый Гостиный двор и прилегающий к нему квартал. А все остальное пространство до университета только расчистили. Губернатор с подачи Льва хотел сделать этот район особенно нарядным и торжественным. Что совсем не способствовало скорости постройки.

Вот губернатор и помог получению графом большого участка земли в собственность. Рядом с университетом, с которым у него имелись очень тесные связи и часто приходилось мотаться. Где-то за денежку максимально скромную, а где-то и вообще даром.

И Толстой не подкачал.

Знакомый архитектор «накидал» Льву в чернь проект особняка, и он начал строиться сразу, как позволила погода. Благо, что ничего особенного граф не потребовал.

Поперек участка фасадом к главной улице города должно было встать основное здание в три этажа. При этом в центральной части еще и значительное расширение на треть длины здания, но выступающее уже к Волге. А над ним купол.

Банально.

Плюс-минус обычный ампир.

Который дополнялся крыльями из более ранней эпохи, формирующими прямоугольный двор с воротами, укрепленными башенками. Ну и центральное крыльцо, ведущее сразу на второй этаж.

Из еще более ранней эпохи пришло оформление внутреннего дворика. А там по уровню второго этажа шел балкон, смыкаясь с центральным крыльцом. Большой, широкий и выступающий хорошим навесом для нижнего яруса. А над балконом навес. Что в целом создавало флер испанской колониальной архитектуры или итальянского Возрождения.

Ну и декоративное оформление этого всего в стилистике Античности.

Настоящей.

Проще говоря, много всех этих колонн и прочих красивостей из мрамора. Раскрашенных, как в Античности и практиковали. Из-за чего эффект получался совершенно необычный.

И да, в центре двора планировался бассейн с фонтанчиком.

А та часть здания, что обращена к Волге, должна была заканчиваться здоровенным зимним садом и парково-архитектурным ансамблем, который еще не успели придумать. Но Лев очень хотел там какую-нибудь статую поставить большую и эффектную. Или две. Такие каркасные в духе чего-то Античного, чтобы завершить целостность комплекса. Или даже в чем-то учинить интригу, а то и культурную провокацию. Хотя с этим всем пока еще, увы, не имелось никакой определенности – слишком все спонтанно и на бегу делалось.

– Лев Николаевич, – окликнули его, – к вам гости.

Граф повернулся на зов одного из охранников. И почти сразу поймал взглядом среднего роста и плотного телосложения мужчину в адмиральском мундире. Решительного. Вон как ледокол пер вперед, игнорируя все и вся.

– Прошу любить и жаловать, – нашелся Ефим, бежавший все это время рядом с адмиралом и вроде бы пытавшийся его остановить словами, – граф Лев Николаевич Толстой собственной персоной.

– Адмирал Лазарев, – буркнул гость. – Мне нужно с вами поговорить.

– Михаил Петрович?

– Да-да. Морской министр. Думаю, вы прекрасно понимаете цель моего визита. И я, признаться, немало раздражен необходимостью ехать в Казань по делам флота.

– Для начала предлагаю поговорить с глазу на глаз. А потом уже сами решите, как стоит поступать. Может, и не зря ехали. Если же зря, то вместе подумаем над тем, чем я смогу быть полезен флоту. Чтобы впустую не ездили.

– Договорились, – чуть пожевав губами, ответил адмирал. И явственно повеселел.

Он жил флотом.

Флот для него было альфой и омегой.

Оттого и не найти было для него большей отрады, чем укрепление и улучшение кораблей, моряков или связанного хозяйства…

Прошли в чайную «Лукоморье».

Благо, что было недалеко.

– Проходите, Михаил Петрович, присаживайтесь. Это мой личный кабинет здесь, – сделал приглашающий жест граф.

– Личный? Просто держите за собой один из многих? Вон же сколько дверей.

– Видите, все как сделано? С улицы не разглядеть, есть кто внутри или нет. Да и размещение за столом вне прострела.

– Прострела? Вы опасаетесь, что в вас будут стрелять?

– Разумеется. Стекла, кстати, чрезвычайно толстые и закаленные. Тут три пакета. Каждый из десяти довольно тонких слоев, которые склеили. Опыты показали, что пехотное ружье едва один пробивает.

– Ого!

– Стены эти тоже укреплены. Вся эта комната, считай, короб из чугунных плит толщиной в два дюйма, стянутых болтами на каркасе в единое целое. Стоит на чугунных колоннах, закрытых декором. Изнутри эта коробка обклеена толстым слоем пробки и красиво облицована, а снаружи асбестом. Дверь такая же. Посему здесь достаточно безопасно и в пожар, и при обстреле, и при взрыве. Окна закрываются толстыми коваными ставнями. Вот за этот рычаг если дернуть, они мгновенно падают, перекрывая просвет. Там, – указал Лев, – механический привод вентиляции. На случай пожара можно поработать педалями и получить свежий воздух, который забирается довольно далеко отсюда. Что защитит от дыма и угара.