Железный лев. Том 3. Падаванство

Михаил Ланцов

Железный лев. Том 3. Падаванство

Пролог

1848, январь, 3. Санкт-Петербург

– Вы на меня так странно смотрите… – задумчиво произнесла Наталья Александровна.

– А что не так с моим взглядом?

– Словно вы пытаетесь во мне что-то сокрытое разглядеть.

– Спешу вас успокоить. Это обычное любопытство юности. Вполне обычное, тем более что вы моя невеста.

– Любопытство юности? – переспросила дочка графа Строганова.

– Да. Я смотрю на вас и пытаюсь представить обнаженной.

– Лев! – изрядно покраснев, воскликнула она.

Натурально так.

Как и положено особе ее возраста, статуса и воспитания при столь пикантных вопросах. Была бы в ней личность гостя из будущего, она бы вряд ли так отреагировала. Если совсем молодая и неопытная.

Паранойя.

Опять паранойя.

Впрочем, он и тогда, в карете, подумал, что в их болонку попала личность той невезучей сотрудницы… Но он так и не решился это проверить. Просто не понимал, что ему делать, если это все окажется правдой. Да и вообще Толстой регулярно ловил себя на подозрениях того или иного человека в «попаданстве». Ни разу, впрочем, не подтвердившихся.

– Вы любите собак? – сменил граф тему.

– Нет. Очень много шерсти, – чуть скривилась она.

– Особенно когда вылизываешь ее… – тихо пробурчал Толстой, чуть потупив взор. Но и этот заход опять провалился, она не поддалась на провокацию. Только нахмурилась и возмутилась:

– Что вы такое говорите?!

– Я говорю, что собакам, наверное, шерсть нравится еще меньше. Нам она одежду портит и всюду лезет, а им ее приходится вылизывать. Порой же и не только ее. Природа очень затейлива. Отчего меня всегда веселит, когда степенные матроны позволяют их собачкам лизать им руки и лицо… тем же самым языком, которым они только что чистили себе афедрон.

– Фу… – скривилась Наталья Александровна, но смешливо.

– Расскажите о себе. Чем вы увлекаетесь?

– Жизнью, Лев Николаевич. Я увлекаюсь жизнью, прежде всего красивой жизнью, как, полагаю, и все девушки моего круга. Вы разве этого не знали?

– Выходит, весь смысл вашей жизни сводится к растрате имущества вашего родителя? – максимально серьезно спросил Лев.

– Опасаетесь, что я вас разорю? Так поищите себе невесту попроще, если я вам не по карману. Уж и не знаю, что вы сказали моему папочке и почему он настолько решителен в вопросах нашего венчания, но будьте осторожны. Я ведь могу и отказать. Мои сестры умерли, и отец души во мне не чает.

– Чтобы что? – с усмешкой спросил Лев.

– Простите, но я не вполне вас понимаю.

– Чего вы этим шагом добьетесь? Или, как принято у юных особ, назло бабушке уши отморожу?

– Опять эти грубые шуточки…

– Донна Роза, я старый солдат и не знаю слов любви, – процитировал он крылатую фразу из одного фильма, который могла бы знать гостья из будущего.

– Что? Вы в себе? Какая еще донна Роза?

– М-да… – улыбнулся Лев Николаевич. – Вы меня разочаровываете все сильнее. Впрочем… Давайте еще раз. Наталья, будьте так любезны, расскажите мне, чего вы хотите?

– Отказать вам, – процедила она.

– Это сиюминутное ребячество, – отмахнулся Лев. – А что вы хотите на самом деле? К чему хотите прийти лет через двадцать, пятьдесят. Чего вы хотите добиться от жизни?

– Мне достаточно сложно ответить на этот вопрос, – после долгой паузы ответила она.

– Неужели вы никогда над этим не задумывались?

Она повела плечами в некой неуверенности и буркнула:

– Какое это все имеет значение? Вы берете меня в жены только из-за денег и влияния моего папочки. Зачем вы меня терзаете? Немного галантности, и мы бы обвенчались. Исполнили бы супружеский долг, родив кого-нибудь для наследства. А потом стали бы жить каждый своей жизнью, как и все приличные люди[1].

– Это глупо.

– Глупо?! – натурально ошалела молодая графиня Строганова.

– Зачем мне брать в жены вас в таком случае? Какой смысл? С вашим родителем мы и так договоримся, у нас много пересекающихся интересов. Мне было бы полезно с ним заключить такой союз, но не более. Денег у меня хватает. Семь лет назад я был сиротой, у которого из всего наследства имелись только долги родителей. В минувшем же году я уже имел доходов без четверти миллион. Доходов, Наталья Александровна. Которые, впрочем, я не собираюсь выбрасывать на ветер, как это принято у малолетних дебилов.

– ЧТО?! – вполне искренне возмутилась она.

– А вы как думали? Красивая жизнь за чужой счет – это как называется? Инфантильность, то есть у кого-то детство в афедроне еще не выветрилось. И слабоумие. Но согласитесь, это так модно. Впрочем, нет. Я эти деньги зарабатываю и пускаю в дело, строя себе будущее. Если хотите – маленькую семейную империю. И тратить время с ресурсами на предложенный вами фантом я не желаю. Уж лучше взять какую-нибудь бродячую цыганку в жены, чем вот так позориться.

– Позориться?! – ахнула она, натурально растерявшись. – Но все так делают!

– Я – не все, Наталья Александровна. Я лучше.

Девушка аж захлебнулась от этого заявления, эмоционально. Однако быстро взяла себя в руки. Чуть подумала и спросила:

– А чего вы хотите от жизни?

– У меня большие амбиции, Наталья Александровна. Ранее я уже сказал, что строю свою маленькую семейную империю. Выгрызая себе и своим людям место под солнцем. Касаемо супруги… хм… Я хочу, чтобы рядом со мной была та женщина, которая подавала бы мне патроны[2], даже если кругом враги и надежды не осталось. Та, с которой я смогу добиться многого. Очень много. Женщина с клыками. Львица. Которая была бы под стать мне – льву.

– Какое самолюбование… – медленно повторила она потрясенно.

– На то есть определенные основания. Узнайте у батюшки о моих делах. Он наслышан. Кроме того… хм… Вы слышали про историю с Калифорнией?

– Это ту, в которой ваш безумный дядюшка отправился куда-то на конец света?

– Да. Это моя идея. И часть моих задумок, направленных на возвышение.

– Но зачем?!

– Поклянитесь своей душой, что никому и никогда не скажете без моего разрешения.

– Вы серьезно?

– Поклянитесь. В это посвящены единицы, включая императора. Вам, как моей невесте, я сказать могу, но пустая, досужая болтовня мне ни к чему.

– Клянусь… – неуверенно произнесла она.

– Полностью. Скажите, что клянетесь своей душой никому без моего разрешения о том не говорить.

Она нехотя произнесла.

– Вас услышали, – максимально низким голосом произнес Лев, практически в формате горлового пения, а потом, вернувшись к обычному тембру, продолжил: – Золото. Там большое месторождение золота. И мы его уже разрабатываем. Мы отхватили у слабого государства большой кусок земли с золотом. И мы его удержали. И я знаю еще несколько таких вкусных местечек. В том числе крупнейшее месторождение в мире, хотя до него будет очень непросто добраться. И за него придется подраться.

– Но откуда?!

– Мои амбиции не на пустом месте возникли, Наталья Александровна. Подумайте над моим предложением. Мне нужна вы целиком. Вся. И тело, и душа, и совесть. Верный соратник. Доверенный человек. Тот, кому я смогу доверять даже тогда, когда больше верить нельзя будет никому. А не вертихвостка великосветская. Я даю вам трое суток, – произнес он, доставая часы и поглядев на них. – Ровно в это же время по их истечении я разрываю нашу помолвку, если вы не согласитесь на мои условия.

– А если я потом передумаю?

– Наталья Александровна, вы знаете историю о том несчастном стряпчем, который попытался меня обмануть и обокрасть? Который бегал по улицам и прятался за занавески от собачьего лая?

– Про это всякое говорят. Чему из этого мне стоит верить?

– Тому, что он умер. В моей игре ставки настолько высоки, что я не могу себе позволить прощать. Никого. Особенно тех, кто был ко мне близок. Если вы пойдете со мной по жизни, то либо вознесетесь очень высоко, либо…

Молодая графиня Строганова как-то ошарашенно покачала головой, словно бы не веря тому, что слышит. А потом наклонила голову, словно птица, и спросила:

– Я слышала, что у вас раньше была болонка. Будто бы она ходила за вами всюду. Ходили слухи, что вы неразлучны. Где же она?

– Попала под колесо телеги.

– Давно?

– В прошлой жизни… – грустно улыбнулся Лев Николаевич.

Впрочем, глаз от собеседницы не отводил. Надеялся на какую-то эмоциональную реакцию. Но она вновь не выдала себя, если там, конечно, было что выдавать.

– Как жаль.

– Действительно. Слушайте, а вам что-то говорит фраза: «Критическая вероятность сигма-сдвига с массовым распадом альфа-связей»?

– Боюсь, что нет. Какая-то тарабарщина.

– Ясно.

Они помолчали.

Наконец Лев достал часы еще раз и произнес:

– Время. Нам пора возвращаться, чтобы ваши родители не подумали, будто мы им уже внуков делаем.

– Лев Николаевич, это самая ужасная романтическая беседа в моей жизни! Что прикажете о ней рассказывать маме? Она ведь от меня не отступится.

– Расскажите ей о Бразилии, где много диких обезьян.

– Опять эти странные шуточки. Я серьезно!

– Сообщите, будто бы я вел себя самым пошлым образом и томным, романтичным голосом рассказывал на ушко о том, где и сколько я получаю доходов. Отчего вы млели, представляя, как это все спустите в нужник.

– Хам! – несколько резко выкрикнула девушка.

– Милая моя, вы хоть знаете, что означает это слово?

– Вы серьезно? – несколько опешила она и, видя невозмутимость, добавила: – Ну так просветите.

– Хам – это аббревиатура, слово, составленное из первых букв более сложного высказывания. В данном случае «хороший, аккуратный мальчик».

– Ах… – выдохнула она возмущенно.

Лев же послал ей воздушный поцелуй, чмокнув воздух перед собой, и, вставая, предложил свой локоть. Чтобы выйти чин по чину.

– Мальчишка… – буркнула Наталья Александровна, но за локоть взялась. И, как показалось графу, излишне крепко.

Лев с легким удивлением выгнул бровь, и она пояснила:

– Не обманите моих ожиданий… Лев.

Часть 1. Uno

Не пробуй. Делай или не делай. Нет никаких попыток.

Йода

Глава 1

1848, февраль, 3. Возле Казани

– На свете жил сеньор нестарый, хотя уже немолодой… – напевал тихонько Лев Николаевич песенку из фильма «Дуэнья» и мерно покачивался в своем возке. Несильно, так как тот шел на полозьях.

Морозный воздух освежал мысли, а тепло от мехов и химического обогревателя в ногах обеспечивало изрядный комфорт. Кучера[3] все эти песенки барина веселили, а порой и заставляли задуматься.

Ефим как прибился ко Льву во время того страшного пожара, так и не отходил. Юшковы охотно его отпустили к племяннику, а тот не только дал вольную, но и нанял, и хорошо платил. Вот и мотался Ефим вслед за барином. Читать, писать и считать выучился. Неплохо расширил кругозор и вообще на фоне иных слуг выглядел прям головой.

А все оттого, что слушать любил. И на ус мотать.

Вот и сейчас слушал он песенку Льва Николаевича и невольно задумывался, насколько поведение этого молодого аристократа не совпадает с его сверстниками. Словно под маской молодости скрывается немалый жизненный опыт. И подобного рода песни только подкрепляли его сомнения.

А ведь про Толстого еще и слухи о том, что он колдун, ходили. И Ефим прекрасно о них был осведомлен. Хуже того, в чем-то их разделял, не понимая, впрочем, отчего в церкви-то Льва Николаевича не корежит. И может, это не колдовство какое темное, а ведовство светлое? Раз Бог-то не карает…

Дивно.

Странно.

Любопытно.

Наконец Лев Николаевич завершил петь эту песенку и начал вообще дикую, по мнению Ефима, вещь исполнять, причем уже по которому разу:

– Оглянись, незнакомый прохожий, мне твой взгляд неподкупный знаком…

«Как молоды мы были» Александра Градского выходило у графа не очень. Не мог он тянуть все эти ноты. Но петь он любил, особенно когда коротал время, а то, что не получалось… да и к черту! Мог себе позволить и не собирался никого стесняться.

Минувший 1847 год, казавшийся на удивление удачным, закончился очередной подлянкой. Весьма, надо сказать, неприятной и совершенно неуместной.

Еще по сентябрю император личным письмом вызвал в столицу, оказывая великую честь хлопотами о поступлении в Николаевскую академию Генерального штаба. Так-то там требовался ценз в два года действительной службы, которых у Льва не имелось, но император распорядился закрыть на это глаза.

Милость?

Еще какая. Личное участие в судьбе. Вот только даром Толстому ненужная. Но и не откажешься. Заодно, как довольно скоро догадался Лев Николаевич, государь его к себе вытаскивал: посидеть – поболтать. Очень уж запала ему в душу песня о «Тревожной молодости».

Очень.

А вместе с тем к нему явно пришло понимание, что этот, без всякого сомнения, одаренный и везучий молодой офицер не только предан престолу, но и крайне полезен. Производство селитры-то в минувшем году достигло семи тысяч пудов[4] и продолжало увеличиваться. Отчего Николай Павлович натурально млел. Ведь если так продолжится – через несколько лет удастся полностью закрыть потребности империи в этом стратегически важном сырье, избавившись от опасного импорта, который в случае войны всегда можно было обрезать.

Вот и решил облагодетельствовать «мальчика».

Академия эта, к слову, была еще весьма специфической и весьма непопулярной в войсках. Каких-то явных льгот она пока не давала. Да, если выпуститься по первому разряду, можно было получить следующий чин. Однако на службе его взять выглядело попроще. Опозориться же в академии имелась масса возможностей. Вот человек по двадцать – двадцать пять с трудом ежегодно и находили.

Чуть ли не силком.

Учиться в Санкт-Петербурге Льву Николаевичу было не с руки. И это все отлично понимали, включая Николая Павловича. Так что ему в порядке исключения позволили сдать экзамены за первый класс экстерном. Чем он и занимался в первую очередь, явившись в конце 1847 года в столицу.

Вызов!

Серьезное дело.

Однако Лев Николаевич готовился всю осень. Плюс имел определенный «навес» знаний из будущего. Сумел вполне успешно защититься, местами даже ставя экзаменаторов в тупик, так как делал, по их мнению, парадоксальные, но верные и непривычные им выводы.

На этих экзаменах ведь не требовалось выдавать тарабарщину наизусть. Нет. Куда важнее было уметь это все анализировать и аргументированно докладывать. Например, на экзамене по стратегии разбирали некое сражение Наполеоновских войн или XVIII века и делали вывод о том, какая польза есть в этом сражении для предстоящих войн. Тут-то Лев Николаевич и отжигал, яко звезда.

Местами спорил.

Даже где-то на грани. Но сумел убедить в своей правоте, применяя в том числе и методы штабной игры. Знаменитый германский Kriegsspiel[5] уже появился, но имел тактический характер и применялся покамест крайне ограниченно. Лишь в Пруссии, где с 1824 года игра стала обязательной при подготовке офицеров. Во всех остальных странах этим пока в целом пренебрегали.

Толстой ничего про эту игру не знал.

Не удосужился.

Он был знаком с более поздними ее формами. Отчего немало поломал мозги своим экзаменаторам, явно не готовым к такому. Получил при этом самые высокие оценки. А его старый знакомый, Дмитрий Алексеевич Милютин, уже ставший к этому времени полковником, подарил графу эту самую германскую игру с самыми наилучшими пожеланиями. Он догадался. И немало повеселился, наблюдая за происходящим, о чем императору лично и доложил при случае.

Лев же теперь возвращался в Казань с ворохом практических заданий для защиты экзаменов второго года обучения… На первый взгляд – неподъемных. Было видно, что кто-то постарался нагрузить молодого графа вне всякой меры. Ведь в силу специфики защиты Льву Николаевичу предстояло выполнить объем практических работ куда больший, чем обычному учащемуся. Не говоря уже о том, что задания выглядели с подковыркой и даже провокацией. Но… но… но… После такой блистательной защиты за первый год учебы ему очень не хотелось провалиться на втором. Стыдно просто.

Наталья же Александровна оставалась в столице.

Официально они обручились.

И разбежались до будущей зимы. Просто в силу юности этой особы, чтобы ей уже стукнуло восемнадцать.

– Лев Николаевич, – крикнул Ефим. – Подъезжаем.

– Тихо все?

– Как есть тихо. Видать, не ждали.

– И то верно, – улыбнулся граф.

Он в этот раз часть пути проделал по Николаевской железной дороге, которую фрагментарно уже ввели в эксплуатацию. А другую часть шел вдоль нее, по наезженному зимнику, пользуясь переменными лошадьми.

Гнал.

В итоге успел опередить график ожидаемого прибытия на неделю, если не больше.

Зачем?

Видимо, какое-то внутреннее чувство паранойи. Он опасался засады. Лев Николаевич попросту не верил, что англичане от него отстали так легко. То награду за голову назначают, то выплачивают приличную сумму и забывают.

Нет.

Нет… Уж кто-кто, а они так точно никогда не поступили бы. Граф у них почти наверняка взят на карандаш и если не разрабатывается, то хотя бы отслеживается. И они выжидают удобный случай.

Для чего?

Поди тут угадай. Но едва ли для чего-то хорошего…

Пересекли Волгу по льду.

Начали подъем.

И тут конный поперек дороги.

– Куда прешь! – невольно воскликнул Ефим.

– Не ори! От губернатора.

– Что случилось? – крикнул Лев Николаевич, не высовываясь на мороз и невольно достав револьвер. Мало ли – засада.

– Просит к нему заехать.

Лев молча вышел и осмотрелся.

Улица как улица. Ничего примечательно. Лишних людей нет. Да и в окна на них мутные личности вроде как не пялятся.

Чуть еще подумал.

После чего кивнул своим людям, что ехали в двух последующих зимних каретах. И сел обратно.

Ефим тронул лошадей и последовал за всадником.

Граф же достал два револьвера и перевел их в боевой взвод, приготовившись к возможному бою. Он знал, жест, показанный скрытно бойцам охраны, ими был распознан. И они сейчас тоже готовы по первому окрику высыпать на улицу и открыть огонь.

Минута.

Пятая.

Вот минули ворота кремля. И… да обошлось вроде.

Кремль не выглядел гудящим роем, набитым солдатами. И все вокруг стояли весьма расслабленные и недовольные службой. Зима не тетка – касается морозом, а форма далеко не такая удобная и теплая, как хотелось бы.

Вышел.

Тишина.

Жестом приказал своей охране оставаться у особняка, сам же направился внутрь. Не снимая, впрочем, своего револьвера в кобуре с боевого взвода. И даже отстегнул «парковочный» ремешок для ускоренного выхватывания.

Приемная губернатора.

Приветливый, чуть нервный секретарь. Вон капелька пота на висках.

– Доброго дня. Как ваше самочувствие? – поздоровался с ним граф.

– Отменно. И вам здравствовать, Лев Николаевич.

– Все ли у вас ладно?

– Да вроде как не жалуюсь. А к чему вы спрашиваете?

– Как к чему? Чтобы порадоваться. Счастливый вы человек. А я вот захворал, да. От холода колено стало ныть, что сильно ушиб на Кавказе.

– Беда-беда, – покачал тот головой, впрочем, дополнительного волнения не выражая.

– Сергей Павлович у себя? Меня перехватил вестовой и сообщил, что он меня хочет видеть.

– Так и есть. Сейчас доложу, и заходите.

Минута.

Он вернулся из-за двери и широко ее распахнул, пропуская графа внутрь. Излишне услужливо. И капелька пота вторая появилась.

Лев вежливо ему улыбнулся.

И шагнул вперед.

Одновременно с тем выхватывая револьвер из своей «ковбойской» кобуры и направляя туда, где могли бы разместиться бойцы захвата. Заодно и сам резко сместился в сторону приставным шагом и повернулся.

Где-то рядом тихо упал секретарь.

Лев же уставился глаза в глаза с парочкой серьезных бойцов. У обоих в руках тоже револьверы. Его выпуска. Но в глазах явная неуверенность и отчетливая тревога. В отличие от графа, их оружие не было взведено, а значит, им требовалось время на выстрел. Толстой же не только уже изготовился, но и руку левую поднес так, чтобы быстро взвести револьвер снова.

Граф этих ребят видел. А они его… и то, как он в столице быстро высаживал весь барабан по бутылкам при демонстрации оружия.

– Медленно, не делая резких движений, опускаем оружие на пол, – произнес Толстой.

– Лев Николаевич, – донесся со спины голос губернатора, – вы очень прозорливы, но у меня тут еще два бойца с револьверами.

– Подбросим монетку? – оскалился граф.

– Зачем?

– Фортуна любит дерзких.

– Фортуна… – явно с сожалением произнес Шипов.

– Сергей Павлович, что вы устроили и зачем?

– Камни, Лев Николаевич, – произнес Леонтий Васильевич Дубельт, входя в кабинет.

– Рад вас видеть в здравии, – ничуть не смутившись, произнес граф.

– Хорошая выдержка. Будете стрелять в меня?

– Если они сдадут оружие – нет.

– Сдадут?

– У меня все шансы убить этих двоих быстрее, чем ваши люди успеют отреагировать. Вы встали так, что, сделав рывок, я закрою себя вашим силуэтом от огня. И пользуюсь вами, как щитом, добью остальных. По моим оценкам, две-три секунды, максимум пять. В идеале у меня еще останется два заряда в барабане.

– А если нет, то у вас собой как минимум два маленьких пистолета, несколько ножей, та жуткая штука на ключах и… как те палки на цепи называются?

– Дворянская ногайка.

– Опять ваши шуточки… – произнес, поежившись, Дубельт.

– Леонтий Васильевич, к чему все это? Какие камни?

– Индийские рубины. А я еще подумал, отчего англичане так легко уступили, – покачал он головой.

– Ваши бойцы кладут медленно оружие на пол и уходят. А мы разговариваем.

– Иначе что?

– Если меня так принимают, значит, меня оклеветали и мне терять нечего. Я просто начинаю убивать всех, кто оказывает мне сопротивление, и ухожу, – холодно и сухо ответил граф.

Глава Третьего отделения немного помедлил, после чего произнес:

– Они выйдут с оружием.

– Плохо, но терпимо. Я согласен.

– Медленно убрать револьверы. Выйти в приемную. Ждать дальнейших распоряжений, – чеканно произнес Дубельт.

И бойцы подчинились.

Вышли.

Леонтий Васильевич закрыл дверь и, уставившись на графа, спросил:

– Вам слово.

– Одно?

– Можете сказать больше. Меня безумно интересует, откуда у вас СТОЛЬКО индийских рубинов.

– И кто эти сведения вам сообщил?

– Это важно?

– Мне интересно, как именно англичане пытаются по мне ударить.

– Красиво, но не достоверно, – скривился Дубельт.

– Леонтий Васильевич, вы давно меня знаете. Сначала я хочу знать, от кого вы получили эту историю про камни. Кто вам ее направил. А потом я предоставлю вам всю исчерпывающие сведения, включая материальные доказательства.

Дубельт задумался, поигрывая желваками и играя в гляделки с графом.

– Ну же, Леонтий Васильевич. Если бы вы безоговорочно поверили этим словам, то сюда бы не приехали и вот так со мной не разговаривали. К чему эта игра?

– Вы весь в вашего дядюшку…

– Я даю вам слово.

– Хм…

Дубельт еще немного помедлил, после чего произнес:

– Королева Виктория сообщила, что Джон Блумфилд наткнулся на схему контрабанды индийских рубинов, в которой вы играли ключевую роль. Прямых доказательств у него не было, только показания людей, которые не смогли бы свидетельствовать против вас на суде. Он решил поступиться честью и затеял ту мрачную историю с наймом убийц. И что доказательства этого обнаружились в переписке бывшего посла, доставленной в Англию.

– Очень смешно, – расплылся в улыбке Лев и убрал револьвер в кобуру.

– Вам смешно?

– Никогда бы не подумал, что королева Виктория окажется такой мелочной лгунишкой.

– Выбирайте выражения!

– Поверьте, Леонтий Васильевич, я их и выбираю. Самым тщательным образом, – процедил граф.

– Значит, вы отрицаете ее обвинение?

– Разумеется. Это вранье от и до. И тому у меня есть самые неопровержимые доказательства.

– В самом деле, – очень нехорошо улыбнулся Дубельт. – Чьи-то письма? Свидетельства?

– Зачем? Это все тлен. Лучше. Оборудование. Я, Леонтий Васильевич, эти камни сам изготавливал и продавал потихоньку через одного ювелира нижегородского.

– Изготавливал? – встряхнув головой, переспросил Дубельт. – Подделки, что ли?

– Зачем? Самые что ни на есть настоящие рубины.

– Но… КАК?!

– Так же, как и селитру, – улыбнулся Толстой.

За своим столом сдавленно не то крякнул, не то хрюкнул губернатор. Явно пораженный новостью. И ладонью по столу хлопнул. Начальник же Третьего отделения натурально остолбенел, пребывая в ступоре, так как новость эта его совершенно выбила из колеи.