
Полная версия:
Ущелье Шайтана
– Хорош джигит, – дернул щекой Курбан-Али. – Ну?
– Мы чуть не пропустили караван, – продолжал Хасан. – Но потом получилось все так, как было задумано. Мы дали этому русскому уйти от нас шагов на триста, а затем бросились в погоню. Мы стреляли, не целясь, но, клянусь аллахом, мне хотелось бы достать пулей этого кафира.
– Мне тоже, – хрипло сказал Хусейн.
– Представляю, – заметил КурбанАли. – Говори...
– Урусы бросились нам навстречу, и мы повернули коней и ускакали, – закончил Хасан.
– Хорошо, – сказал Курбан-Али, – теперь судьба этого русского в его собственных руках. Вы видели старика?
– Да, – ответил Хасан.
– И что сказал почтенный мулла? – спросил курбаши.
– Он сказал, – доложил Хасан, – что согласен встретиться завтра после второй молитвы у летовки возле трех родников...
– Так, – протянул Курбан-Али. – Вы все выполнили. Я доволен. Идите...
Когда братья вышли, Джурабек подсел к своему курбаши.
– Ну что, мирза, – спросил Курбан-Али, – все пишешь, все считаешь?
– Что будем делать с этими двумя урусами? – озабоченно спросил Джурабек.
– Давай сделаем из них чучела и будем стрелять как по мишеням, – предложил КурбанАли.
Он был в хорошем настроении и шутил.
– У нас каждый человек на счету, – не принял шутливого тона Джурабек, – а они, говорят, бывшие жандармы, служили белому царю.
– Ладно, веди их сюда, – поморщился КурбанАли.
Через несколько минут Шкабардня и Дудура стояли в юрте.
– Я оставил вам жизнь не для того, чтобы вы валялись на кошме и набивали себе брюхо, – сурово сказал курбаши. И, помолчав, спросил: – Хотите участвовать в священной войне против большевиков?
– Так точно! – слаженно ответили жандармы.
– Прежде чем стать воинами ислама, вам надо принять нашу религию. Согласны? – снова спросил КурбанАли.
– Согласны, – не задумываясь ответили оба жандарма.
– Садитесь, – указал им на ковер курбаши. – Джурабек, позови там людей. Я казий. Скажите мне при свидетелях исповедание веры: «Нет божества, кроме аллаха, и Мухаммед – посланник аллаха». Ну?
– Нет божества, кроме аллаха... – вразнобой произнесли жандармы.
– Всё, вы мусульмане, – торжественно изрек КурбанАли. – Поздравляю с переходом в истинную веру. Я даю вам имена Абдурахим и Абдурахман. Вот вам от меня в подарок по золотому. Основы ислама вам раскроет наш мулла Джурабек...
На рассвете КурбанАли в сопровождении Джурабека и десятка всадников покинул лагерь басмачей и направился к трем родникам. В полдень, после второй молитвы, которой курбаши пренебрег, они подъехали к заброшенной летовке. Вскоре показался и мулла Закиров с тремя молодыми мюридами.
Из почтения КурбанАли поддержал стремя, пока старик не слез с коня. В тени расстелили походный ковер, и по знаку курбаши его люди разошлись в разные стороны. Мюриды тоже отошли к своим лошадям.
После приветствий и расспросов о здоровье КурбанАли приступил к делу. Прежде всего его интересовала судьба басмаческого движения в крае. С невозмутимым видом старик пересказал ему от своего имени последнюю статью в газете командующего Туркестанским фронтом. Статья называлась «Басмачество у последней грани», и КурбанАли невольно мрачнел, слушая имена убитых и пленных курбаши. Сам Ибрагимбек еще уцелел, но вынужден был скрываться в горах.
Загнанной в горы называлась и банда КурбанаАли. И это была правда. Даже здесь, в горной долине, он не чувствовал себя спокойно, хотя по молчаливому уговору со стариком он не грабил это племя, а оно не преследовало его людей.
– Значит, эти люди из Ферганы меня обманывают, когда уверяют, что мы накануне большого восстания в крае? – спросил курбаши.
– Эти люди сами хотят обмануться, – ответил старик.
– Неужели аллах нас покинул? – сказал Курбан-Али.
– Аллах давно вас покинул, – молвил старик, – а теперь отвернулся и народ.
– Народ! – запальчиво произнес курбаши. – Народ пойдет туда, куда его поведут.
– Нет, – покачал головой старик, – теперь уже не пойдет.
– Что же мне делать? – прямо спросил Курбан-Али.
Старик ждал этого вопроса. Не отвечая, он смотрел на человека, который еще при царе за убийства и грабежи был приговорен к четырнадцати годам каторги и который по шариату давно заслуживал казни за свои преступления. Что мог сказать этому законченному преступнику он, старый мулла Закиров, который всю жизнь выступал против насилия и который всякий раз мирился с ним, когда оно совершалось.
– Попробуй начать новую жизнь, – сказал он тихо.
– Новую жизнь? – протянул КурбанАли. – Это значит, сложить оружие и сдаться на милость победителя? Чтобы большевики схватили меня и расстреляли, а женщины и дети плевали мне, мертвому, в лицо? Нет уж, лучше погибнуть в бою...
«Ну так погибни», – хотел сказать старик. Но вместо этого бесстрастно заметил:
– Аллах велик и все ведет к предназначенному...
Глава 27 Снова экспедиция
Петр Реутов закрыл глаза и сделал вид, что потерял сознание. Он был ошеломлен этой встречей и сразу понял, что бородатый человек, склонившийся над ним, его тоже узнал. Надо было снова врать и изворачиваться, наскоро придумав новую историю. И чтобы выиграть время, он в изнеможении опустил веки.
Впрочем, голова действительно кружилась и болела от падения, и ему приходилось делать усилия, чтобы сосредоточиться. На некоторое время его оставили в покое, а потом он снова почувствовал на своем лице освежающие струйки воды.
Петр со стоном открыл глаза и попросил пить. Владимир Иванович напоил его из фляги и спросил, может ли он подняться.
– Попробую, – отозвался Петр.
Морщась и кряхтя, он встал и сделал несколько шагов.
– Мы должны отвезти вас в аул, – сказал ему Владимир Иванович. – Здесь недалеко, километров пять. Мы поедем тихо, постарайтесь удержаться в седле.
Они тронулись. По дороге Петра не тревожили расспросами, лишь Морозов спросил, кто он и как его зовут. И Петр кратко ответил, что он заготовитель и что зовут его Андрей Родионов. В пути на них с братом Павлом напали басмачи. Брата убили на месте, а его оставили в живых...
На заходе солнца они добрались до кочевья. Петра отвели в юрту, накормили и напоили чаем. И когда в юрте собрались все участники экспедиции, он уже успел сплести связный рассказ о том, как басмачи обратили его в воина ислама и как он все искал случая сбежать. И вот наконец этот случай представился, когда курбаши послал их следить за экспедицией. Самое страшное было, когда он гнал коня, еще не веря своему освобождению, а мимо свистели пули и каждая секунда могла стать последней в его жизни.
Петр оглядел собравшихся и по их молчанию понял, что его слова произвели впечатление. Потом начались вопросы. Он без запинки рассказал, как они с братом скитались по стране, пока судьба не занесла их в Фергану. Здесь им удалось устроиться разъездными агентами в Узбеккредсельсоюз. И вот первая же поездка в горы кончилась тем, что они нарвались на басмачей. Брата на его глазах зарубили саблей, а он успел крикнуть, что отец у них татарин и что они тоже мусульмане...
Владимир Иванович ему верил и не верил. Он хорошо помнил выражение лица Родионова той ночью в вагоне. Но с другой стороны, за годы революции и гражданской войны Владимир Иванович узнал столько удивительных судеб, был свидетелем стольких неожиданных историй, что многому в жизни перестал удивляться.
Он только спросил, почему басмачи так интересуются экспедицией. Петр с готовностью пояснил, что, по мнению басмачей, русские в горах ищут золото.
После этого Владимир Иванович поднялся и решительно сказал:
– Хватит, товарищи, человеку надо отдохнуть, А вы, – обратился он к Петру, – если почувствуете себя завтра хуже, не пугайтесь. Ушибы от падения обычно дают о себе знать на следующий день.
Утром Владимир Иванович подошел к Петру. Справившись о здоровье, он сказал:
– Мы не можем здесь долго оставаться. Не позднее чем завтра утром нам надо выступать. Что вы собираетесь делать дальше, Родионов?
– Сам не знаю, – сказал Петр, пожав плечами. – Там, внизу, меня никто теперь не ждет, и я никому не нужен. А в ауле я просто боюсь оставаться. Тот юноша, что оповестил басмачей о вашем пути, мне кажется, был из этого кочевья. И если басмачи меня снова схватят, придумают хорошую казнь.
– Вы могли бы узнать этого юношу? – спросил Владимир Иванович.
– Конечно, – ответил Петр.
– Мы можем взять вас с собой, – в раздумье произнес Владимир Иванович. – Но нам, геологам, нужен работник. Я не спрашиваю, знаете ли вы минералы, умеете ли навьючивать лошадей и приходилось ли вам ходить по фирну. Всему этому можно научиться. Но нам надо знать, здоровы ли вы и хватит ли у вас сил участвовать в экспедиции?
– Я здоров, – уверенно ответил Петр, – на отсутствие сил не жалуюсь и еще помню время, когда красноармейцем проходил по пятьдесят верст в сутки.
– Хорошо, – сказал Владимир Иванович, – я посоветуюсь с товарищами.
Встретив Джумабая, он попросил его привести толстощекого малого, которого они угощали глауберовой солью.
– Э, – сделал жест Джумабай, – он еще вчера вечером исчез из аула.
– Понятно, – сказал Владимир Иванович, – упустили молодца.
– Ничего, найдется, – невозмутимо заметил Джумабай. – Не тот догонит, кто бежит, а кому суждено.
Этот день участники экспедиции посвятили устройству дел, накопившихся за последнее время. Владимир Иванович приводил в порядок свои путевые записи, Дима с Рустамом занялись тщательным определением и классификацией собранных минералов, Джумабай хлопотал над снаряжением, а Вера после приема больных стала брать пробы воздуха в окрестностях кочевья, сопровождаемая целой кучей юных помощников.
На закате она пошла стирать белье на речку и увидела Джумабая, задумчиво сидящего на камне.
– О чем задумался, Джумабай? – спросила Вера, присаживаясь рядом.
– О чем? – переспросил он. – Думаю вот: вода течет, коза кричит, ребенок плачет, а дни идут...
– Ну что ты, Джумабай, – возразила Вера, удивленная его настроением, – ты же у нас совсем не старый.
– Не старый? – он посмотрел на горы. – Царя помню, старую жизнь помню...
– Ну, и как вы здесь жили при царе? – поинтересовалась Вера.
– Как жили? Один раз саранча прилетела. Начальник уезда велел создать куриные отряды. Собрали с каждого человека по курице. Куры ели саранчу, заведующие отрядами ели кур...
– А потом? – спросила Вера.
– Потом саранча съела посевы и улетела...
Он поднялся, помахал Вере рукой и пошел разыскивать Владимира Ивановича.
– Начальник, – попросил он, – отпусти в Куву. Племянник женится. Свадьба будет, той будет. Немного денег давай...
– Жаль мне тебя отпускать, Джумабай, – вздохнул Владимир Иванович. – А вернешься?
– Слово даю, начальник, – приложил руки к сердцу Джумабай.
– Ну, что делать, поезжай, – согласился Владимир Иванович. – Мы пойдем к Кичик-Алаю. Найдешь?
– Найду. Куда добежит заяц, туда доскачет и лягушка, – ухмыльнулся Джумабай.
Владимир Иванович целый день не видел муллы Закирова, который, как говорили, уехал в соседнее кочевье. Вернулся он перед заходом солнца, и вечером Морозов зашел к нему в юрту попрощаться. Старик предложил ему чаю, и они разговорились. Владимира Ивановича интересовали взгляды старика, который, несомненно, был влиятельным человеком в этих краях. Речь зашла о нравственных основах жизни. Старик не скрывал, что в годы смут и потрясений он надеется лишь на сдерживающую силу религии.
– Без религии, – привычно говорил он, – без веры в бога, без веры в загробную жизнь, то есть без веры в то, что мы должны будем отвечать перед богом за свои поступки в этой жизни, люди непрестанно дрались бы друг с другом и мир превратился бы в настоящее волчье царство.
– Ленин говорил, – возразил Владимир Иванович, – что для нас нравственно то, что служит делу коммунизма. Вы, по вашим словам, признаете Ленина и большевиков, которые призывают к строительству социализма в нашей стране. А как вы относитесь к самой идее социализма?
– В Москве я беседовал с имамом соборной мечети муллой Мустафиным, – ответил старик, – и мы согласились, что могли бы посвятить наши души осуществлению исламского социализма. Здесь, на Востоке, следует соединить ислам с социализмом. Этот социализм представлял бы собой гармоническое сочетание интересов общества так, чтобы процветание большинства было достигнуто без лишений и тяжких испытаний меньшинства населения.
– То есть тех же угнетателей и эксплуататоров, – уточнил Владимир Иванович. – Но разве басмачество не явилось их ответом на ваш призыв к гармонии интересов?
– Я всегда осуждал басмачество, – покачал головой старик.
– Все это так, – сказал Владимир Иванович. – Но рано или поздно вам все же придется сделать решающий выбор.
И, извините меня, отец, но ислам никогда не примирится с социализмом. Мы, коммунисты, знаем, что любая религия служит угнетателям. Я вижу, что вы искренне верующий человек, и таких немало. Мне неловко говорить вам очевидные вещи, но басмачи идут против нас под знаменем газзавата, белые убивали рабочих и крестьян с именем Христа на устах. Таково назначение любой религии – защищать богатых от бедных, учить народ покорности. Разве можно совместить это с идеями всеобщего социалистического равенства?
– В исламе все мусульмане равны – и богатые, и бедные...
– Вот именно. И если богатый мусульманин позовет своего бедного единоверца идти войной против таких же бедняков, но другой веры, то что обязан сделать истинный правоверный?
– Обязан идти, – тихо согласился старик.
– Во имя ислама, но против своего класса, – заключил Владимир Иванович.
Со слов вездесущего Джумабая он знал, что в этих горных долинах узбеки пасут отары овец и табуны лошадей, принадлежащие старику. Но сюда придет земельноводная реформа, и тогда сама жизнь покажет, согласится ли старый мулла поступиться своими богатствами ради процветания парода. И хотя внешне он жил бедно, почти аскетом, Владимир Иванович в этом весьма сомневался. Он встал и начал прощаться. Поднялся и старик.
– Куда теперь ваш путь? – поинтересовался он.
– Думаем пройти через перевал Агарт в долину КичикАлая, – отозвался Владимир Иванович.
– Хорошо, – сказал старик, – через перевал я вам дам надежного проводника. А в долине найдите табиба Саида Ахмеда. Он, как считают чабаны, колдун, и даже знается с иблисом, повашему, дьяволом. Но вас, людей знающих и видевших свет, пусть это не тревожит. Надеюсь, он сможет вам быть полезным.
– Спасибо, до свиданья, – еще раз простился Владимир Иванович. – Счастливого вам обратного пути!
– Пусть будет гладок и спокоен и ваш путь и да благословит вас аллах в дальнейшей жизни! – напутствовал его старик.
Глава 28 Враги не спят
Смирнов ходил по комнате, а Барышников, попивая чай, рассказывал об очередном дне ревизии кооператива горняков, куда его привлекли по просьбе рабочих.
– Сегодня занимались этими злосчастными денежными чеками, – говорил он. – Видите ли, Виктор Григорьевич, наш покойный топливный трест случалось по тричетыре месяца не выплачивал рабочим жалованья, в результате чего их покупательская способность, как говорится, падала до нуля. Но поскольку питьесть людям было необходимо, на божий свет вместо денег выплывали «чеки». Чеки эти даже на территории копей не везде принимали. На базаре, например, их расценивали в два раза ниже номинала. A в кооперативе их брали, ну, туда они хлынули рекой...
Смирнов его слушал и не слушал. Все эти дни инженер находился в состоянии неуверенности и тревоги. Он не привык вверять свою судьбу в руки чужих людей, которым к тому же не доверял, и сейчас раскаивался, что послушался Шиманского, который со своей братией мог натворить за его спиной любых пакостей. Право же, легче было бы получить новую повестку из ГПУ, чем так вот сидеть и терзаться от неизвестности. И старый инженер решил, что если и сегодня не будет никаких известий, то завтра с утренним поездом он уедет в Фергану. Утвердившись в этом решении, Смирнов повеселел.
– Значит, опять вредительство? – спросил он.
Прерванный на полуслове, Барышников с удивлением глянул на Смирнова.
– Да нет, Виктор Григорьевич, – сказал он, – просто бесхозяйственность. Какие порядки царили в этом тресте, говорит такой пример...
Во входную дверь постучали. Снова прерванный на полуслове, Барышников рассмеялся с досады и вышел из комнаты. Вернулся он вместе с Шиманским. Лев Станиславович был в кожаной куртке и кожаной фуражке, словно только что вылез из аэроплана.
– Здравствуйте, Виктор Григорьевич! – тряхнул он руку Смирнову. – Скучаете, заждались? Не мог раньше – дела, дела, дела. Спасибо, в управлении дали автомобиль. А у вас здесь тишина. Лето для копей – мертвый сезон. Кому нужен ваш уголек? А топливный трестто лопнул, Феодосий Павлович? И поделом, поделом.
Шиманский весело сыпал словами, одновременно выгружая из портфеля свертки и бутылки.
– Феодосий Павлович, – продолжал он, – где это все у вас можно порезать, разложить? Ситный, надеюсь, найдется? И руки бы помыть с дороги...
Когда стол был накрыт, Шиманский разлил водку в старинные серебряные стопки.
– Ну, – заметил он с улыбкой, – бездельник тот, кто с нами не пьет!
Все выпили. Закусив, Барышников с сожалением поднялся.
– Куда вы, Феодосий Павлович? – встрепенулся Шиманский.
– Увы, надо идти, – вздохнул Барышников, – общее собрание пайщиков кооператива. Надеюсь, через часокполтора вернусь.
– А, ревизия, – засмеялся Шиманский, – слышали, слышали. Ну, возвращайтесь скорее, будем ждать вас, Феодосий Павлович.
Шиманский постоял у окна, провожая глазами хозяина дома, и вернулся к столу.
– Так что же вам сказать, Виктор Григорьевич... – произнес он озабоченным тоном. – Положение осложняется. Боюсь, что Мавриди на грани признания. Она уже выдала многих своих клиентов – Ципикова, Михайлова, Прихожана, Хаперского... Вотвот может прозвучать и ваше имя. Стараемся ее удержать, но трудно, трудно...
Смирнов хмуро молчал, вращая стопку на столе.
– Да, – спохватился Шиманский, – вам письмецо от уважаемой Марьи Павловны.
Смирнов разорвал заклеенный конвертик и начал читать. Письмо почти все было о домашних делах. Но в конце Марья Павловна писала, что два дня назад в калитку постучался незнакомый человек, назвался Цухановым и спросил Виктора Григорьевича. Она сказала, что он в Ташкенте, и спросила, что передать, когда он вернется. Но человек сказал – ничего, потому что он сам зайдет...
– Марья Павловна пишет, что ко мне заходил Цуханов, – Смирнов раздраженно бросил письмо на стол. – Это ваша работа?
– Ну, Виктор Григорьевич, – развел руками Шиманский, – вы просто мнительный человек. Да и он хорош. Представляете, только вернулся, а уже вчера вечером заявился ко мне, как будто мы с ним старые друзья. Никакой, простите, гжечности, ведь мы с ним раньше едва кланялись.
Где, спрашивает, ваш коллега герр Смирнофф? Он, говорит, хотя и прикидывается русским, а все равно немец черствый, как арестантский сухарь. Я, говорит, теперь честный советский гражданин и хочу видеть моего старого знакомого.
– Значит, честный советский гражданин? – спросил Смирнов.
– Так он говорит, – развел руками Шиманский. – И я бы посоветовал принять его, когда он к вам пожалует.
– Я подумаю, – сказал Смирнов после некоторой заминки.
– Подумайте, подумайте, – охотно согласился Шиманский. – Договориться, знаете, всегда лучше, чем ссориться. Зачем вам лишние неприятности? А мы уж постараемся удержать от признания несчастную Мавриди. Да и этого визитера, я думаю, можно уберечь от необдуманных поступков...
– Договорились, – согласился Смирнов.
– Вот и замечательно, – хлопнул в ладони Шиманский. Он достал карманные часы. – Я, наверное, уже не дождусь хозяина, привет ему от меня и поклон. Надеюсь, в ближайший деньдругой все решится, так что, если не будет других известий, через три дня возвращайтесь в город. С вашего разрешения, я исчезаю. Салют и до видзения.
Смирнов нетерпеливо проводил его до двери. Вернувшись в дом, инженер быстро заходил по комнате, кипя от негодования. Кажется, из него хотят сделать марионетку. И этот вертлявый тип в самом деле думает, что все будет так, как он здесь болтал. «Всегда лучше договориться...» – мысленно передразнил он Шиманского. Ах ты... – он поискал нужное слово – сволочь, быдло, мелкий пакостник... Они будут шантажировать его, а он станет безропотно выполнять их повеления! Быть у них на побегушках! Нет, господа, ошибаетесь. Без меня вы все решили, без меня... А я... Вы просили подумать – вот я и подумал...
– Виктор Григорьевич, что случилось? – в дверях стоял удивленный Барышников.
– Что? – переспросил Смирнов. – Да нет, ничего. Слушай, Феодосий Павлович, как там мои бумаги?
– Лежат, что с ними станется? – ответил Барышников. – Хотите посмотреть?
– Да, пожалуйста, – попросил Смирнов.
Они прошли на кухню. Барышников, откинув половик, поднял люк в подпол. Взяв зажженный фонарь, Смирнов по деревянной лесенке спустился в погреб. Здесь, среди разной утвари, стоял сундук, закрытый на два висячих замка. Отперев их и откинув крышку, Смирнов стал осматривать аккуратно уложенные папки с казенными грифами и номерами. Отобрав с полдюжины пухлых папок и проверив их содержимое, он снова запер сундук и поднялся на кухню.
– Ну как, в порядке? – спросил Барышников.
Он много лет служил у Смирнова, и когда тот вскоре после революции попросил сохранить некоторые его бумаги, Барышников охотно согласился. Потом, когда он уже работал на угольных копях, бумаг прибавилось, и они завели в погребе сундук. Барышников никогда не интересовался содержанием этих бумаг, считая их личным архивом инженера.
– В порядке, – удовлетворенно ответил Смирнов.
Минут через десять Смирнов вышел из дома с чемоданчиком в руке. На поезд он уже опоздал и, чтобы не ждать до утра, решил поискать бричку или повозку. Первое, что он увидел на площади перед конторой, был наркомпросовский фургон, возвращавшийся из странствий по кишлакам. Самого Марала Исаича Смирнов нашел в столовой.
– Да я уж и плакатик на дверях клуба повесил, – нерешительно сказал Марал Исаич, выслушав просьбу инженера.
– Марал Исаич, дорогой... – проникновенно попросил Смирнов. – Плата за срочность двойная.
Услышав о двойной плате, Марал Исаич сдался.
– Сейчас, только сниму свой анонс, – заторопился он, – да сбегаю к Сидорову в больничку, чтобы завтра приехал поездом.
– А что с ним, с Сидоровым? – спросил Смирнов, думая о своем.
– Малярия, – важно пояснил Марал Исаич, – как считали в темном прошлом – ядовитые испарения болот.
Марал Исаич обернулся в несколько минут, и вскоре фургон уже катил по дороге на Фергану. Подложив под голову чемоданчик, Смирнов смотрел на убегающую назад дорогу и думал о том, что ждет его впереди, в той жизни, которая теперь начиналась. Но как бы то ни было, он решился и чувствовал облегчение. Сегодня вечером он придет к Подольскому, поставит чемоданчик на стол и скажет: «Я решил. Прошу записать мои показания».
В светлых сумерках долгого летнего дня фургон въехал в город. Марал Исаич остановил лошадь и подошел к фургону.
– Какое будет направление? – спросил он. – Домой?
– Нет, нет, – поднял голову Смирнов, – в ГПУ.
– Слушаюсь, – оробел Марал Исаич.
Стуча колесами, фургон подъехал к деревянному мосту через мелкий сай Марал Исаич помахал кнутом, собираясь подстегнуть уставшую лошадку. Но в это время раздался громкий треск, сопровождаемый оглушительными, словно выстрелы, хлопками, и из боковой улицы вырвался легковой автомобиль. Испуганная лошадь, недавно взятая из кишлака, присела на задние ноги, а автомобиль, воя клаксоном и требуя дороги, мчался прямо на фургон. Взбрыкивая задними ногами, лошадь в ужасе рванулась вперед и понеслась на мост. Марала Исаича словно ветром сдуло с облучка. В последнее мгновение лошадь, выворачивая передок, шарахнулась в сторону от перил. Но фургон уже занесло, и он, ломая ограждения, рухнул вниз, увлекая за собой коня
Глава 29 Опять экспедиция
Владимир Иванович открыл глаза и посмотрел на часы. Было два часа ночи. Встающая изза гор молодая луна освещала ровным светом пустынную ледниковую долину. Владимир Иванович решительно выбрался из спального мешка и начал будить товарищей. Все нехотя стали подниматься.
Между тем уже вернувшийся Джумабай и проводник собрали сучья и развели костер. Скоро закипела вода, и все стали греться чаем, обсуждая предстоящий переход. А он обещал быть трудным.
Отряду предстояло перейти покрытый снегом хребет высотой свыше четырех тысяч метров и выйти на его южный склон. Проводник сказал, что днем снег становится рыхлым и липким, и поэтому надо добраться до снеговой линии рано утром. Для этого участники экспедиции и устроили ночевку среди камней, у нижнего конца морены.

