Встреча специального назначения

Я открыла процедурный кабинет. Закатила тележку внутрь. Без сил опустилась на кушетку. У меня в голове не укладывалось, что Лёша исчез. Он не сбежал. Смирнов не был трусом ни на заданиях, ни в жизни.

Он просто не захотел меня видеть. Разговаривать. Слышать голос. Он от меня отказался. Бросил меня. И это было невыносимо больно. Как спуск с пандуса на асфапльт. А может и сильнее. И чтобы заглушить отчаянье спросила у Дениса, вошедшего следом:

– А вы знакомы?

– С кем? С Лёхой? Да пересекались несколько раз. Он тут уже месяца три периодически лечится. Но не друзья, а так, знакомые. Он хороший парень. Настоящий. Нашим новичкам сильно помогает. Тут мужики с ума сходят. Наши с гражданки ещё ничего. А с ленточки – просто кошмар. От депрессии до агрессии все варианты.

Значит, три месяца в городе. Или даже больше. И ни слова, ни звука, ни записочки, что жив. Не писал бы что вернулся. Но что жив! Почему так жестоко? За что? Он думал что? Я истерику закачу?

Давыдов смотрел на меня настороженно.

– Значит, Денис, знакомы неблизко.

Это я сказала, просто так. Не ожидая какой-то реакции.

– А вы? – неожиданно спросил Давыдов.

И у меня в груди аж до слёз запекло.

– И мы, Денис. Тоже неблизко, получается. Шапошно.

В глазах защипало, и я отвернулась к окну.

– Да ты не раскисай, сестричка. Лёха крепкий. Он не сдастся. Он когда сюда поступил, даже сидеть не мог. А сегодня аж бегом в коляску сиганул. Значит, помогает ему лечение. И с реабилитацией он справляется. Так что не жалей парня. Мы этого не любим.

Это прозвучало до того обидно, что выть захотелось. Словно это из-за моей реакции он не появлялся. И сбежал потому, что я могла себя как-то слишком жалостливо повести. Могла. Вполне могла. Но не сделала же!

– Умные вы больно, – взвилась я. – Этого не любите, того не выносите. Это девочки должны капризничать. А от парней всё же, выдержка нужна и сила духа. А у нас, как в песне, «женщины упрямы, мужчины капризны». Вот и крутимся, как белки, а потом ещё и за самостоятельность получаем.

Давыдов уставился на меня с недоверчивой улыбкой.

– Ты что, рассердилась? Эй! Сестричка, это я так сказал, для поддержания разговора. Делай что хочешь. Таким симпатичным всё можно. Хочешь жалей, а нет настроения – не жалей. Мы крепкие, мы справимся. Но всё-таки, – его глаза стали хитрыми. – В ласке нуждаемся больше, чем в пирожных. Это я тебе выдаю главный мужской секрет.

Это была такая пустая болтовня. Но мне стало легче. Я хоть вздохнуть смогла глубже. А до этого, словно воздух экономила. Повернула голову к Денису. Тот моментально среагировал открытой улыбкой.

– Ну, вот! Другой разговор. А то и бледная, и неживая. А так посмотрела – всё. Можно хоть в штабель укладываться, хоть следом бежать на привязи. Не робей, сестричка! Прорвёмся!

– И не собиралась. – Я встала на ноги. Посмотрела Денису в глаза. – Спасибо за помощь. Без тебя бы я уже перепугала и персонал, и пациентов. А так – ничего. Нормальное начало дежурства. Ещё раз – спасибо.

Я двинулась в сторону двери. Денис, правильно поняв, что я не хочу продолжать разговор и вежливо пытаюсь его выдворить наружу.

– Понял. Ухожу. – Денис шагнул к выходу. – Увидимся завтра.

Я не успела возразить. Давыдов вышел из процедурного кабинета и плотно, но мягко закрыл за собой дверь. А я, словно получив новую батарейку, рванула к старшей сестре. Та была не в духе, поэтому пришлось спрашивать про Лёшу, как про пациента.

– Выписался. Не успела поставить ему капельницу? Уже не надо. – Она хмуро отложила стопку документов. – Такой хороший парень. И обходительный, и внимательный. И поможет всегда, и улыбнётся. Сколько раз госпитализировался – всё по часам. А сегодня, словно с цепи сорвался: выпишите прямо сейчас, и всё тут.

– Может так и хотел?

– Куда там! – Старшая сердито мотнула головой. – Выскочил, как ошпаренный. Ни транспорта не подготовили, ни санитара в помощь. Хорошо, что сопровождающие с поступившими были крепкими. Хоть выписали нормально. И что с ним такое? Может случилось что?

Тамара Викторовна печально пожала плечами.

– Может быть и случилось. У него подготовка к операции. Всё понимает. Вылечиться хочет маниакально. Может дома какая-то беда? А может, – она печально развела руками, – и у него психика дала сбой. Как я тебе говорила, это не исключено.

Старшая снова покачала головой. Протянула мне стопку подписанных листов.

– Это Александру Александровичу на стол. Пусть сам разбирается.

Тамара Викторовна протянула мне документы. Верхний был документом, объясняющим экстренную выписку Смирнова. У меня ёкнуло сердце. Я скользнула взглядом по строчкам и увидела адрес Лёши. Адрес его сестры Ани.

Только один раз

Сутки я работала, как машина. Опыт с детьми помогал не вступать в перепалки с пациентами, с первого раза попадать в вены, следить за назначениями. И всё это не приходя в себя. Как кукла с автозаводом.

В голове была только одна мысль: увидеть Лёшу. Найти, поговорить, всё выяснить и решить. Плохо было то, что я видела его черты во всех окружающих. Так уже было. Не думала, что всё повторится сначала.

Весной, когда от Лёши не было ни единой весточки, я начала видеть его в толпе. У одного парня была его улыбка. Другой так же поворачивал голову. Третий легко, как Лёша, перемахнул через забор в парке.

И так каждую секунду. У каждого прохожего была частичка моего парня. И я пыталась не выть в голос, чтобы не кидаться к каждому из проходящих. Чтобы во сне не пытаться собрать из них Лёшу.

И вот сейчас я снова горела в этом огне. Корчилась от боли, но старалась улыбаться. Была обходительной и приветливой. И только часы наматывали мой поводок стрелками сильнее.

До окончания дежурства осталось 11 часов… 5 часов… 32 минуты. Последние тянулись невыносимо долго. А когда я сдала дежурство, едва могла сдержаться, чтобы не выбежать из отделения.

Нельзя. Медработник должен идти шагом. Даже если что-то случилось, пациентам надо видеть уверенность и стабильность в человеке, на котором белый халат. Но вот на улице я могла делать что угодно.

Приготовилась сорваться на бег сразу от крыльца госпиталя. Повесила сумку на плечо, распахнула дверь, шагнула на улицу. И услышала радостное:

– Полина, доброе утро!

У меня аж челюсти свело от того, как Денис был невовремя.

– Привет. Прости, я тороплюсь.

Пытаясь обойти Давыдова, я шагнула к стене. Старалась пройти между Денисом и госпиталем. Но он выставил руку вперёд, словно шлагбаумом перегородив дорогу. В его ладони был зажат небольшой букет.

– Это тебе. С первым дежурством в госпитале. Так сказать, с боевым крещением.

В голосе Давыдова было столько радости, что хотелось на него накричать. Только он был не виноват, ни в том, что Лёша ранен, ни, тем более в том, что он не сообщил мне о возвращении в город. Поэтому я вздохнула и постаралась спокойно ответить:

– Не надо. Я не ищу отношений.

И снова я попыталась обойти Давыдова, но теперь уже с другой стороны. Он шагнул синхронно со мной. Раскинул руки в стороны, словно пытаясь меня поймать. При этом лицо у офицера в камуфляже было сосредоточенное.

– И не ищи. Они тебя сами найдут.

– Мне и те, кто ищут сами не нужны. Извини, Денис, но давай не будем устраивать сцен на пороге госпиталя. На нас уже люди косятся.

Всё так и было. Суетящиеся у входа пациенты и персонал, уходящий с суток, смотрели в нашу сторону с любопытством. Хоть какое-то событие в рутине операций и назначений.

– Возьми цветы и пойдём отсюда. Они перестанут смотреть.

– Но я не хочу!

Денис улыбнулся. Но не высокомерно или соблазнительно, а тепло, по-доброму.

– Полин, они тебя ни к чему не обяжут. Я хотел, чтобы твоё первое дежурство не только обмороком запомнилось, но и чем-то приятным. Возьми. Я от чистого сердца их выбирал.

Я колебалась несколько секунд. Денис не отступал.

– Да ты погляди. Там шалфея много. Не нравится букет – возьми, как заготовку для чая.

Я посмотрела на волевой подбородок и поняла, что этот просто так не сдастся. Вздохнула. Взяла букет.

– Ладно. Только этот шалфей нелекарственный.

Я шагнула навстречу, и Денис не стал препятствовать. Пристроился рядом и зашагал по наклонному пандусу со мной в ногу.

– Они что, бывают разные?

На лице Давыдова отразилось такое изумление, что я рассмеялась.

– Конечно. Есть декоративные, есть дикие. Но даже те, которые ты видишь на лугу, не все одинаково полезны. Некоторые могут быть даже опасными. Не прямо до смертельных исходов, но ощущения могут вызвать неприятные. Это я тебе, как специалист говорю.

Денис несколько раз провёл рукой по волосам взад-вперёд, словно пытаясь сильнее взъерошить свой и без того короткий ёжик тёмных волос. Удивлённо посмотрел на меня.

– Это чем же мы тогда простуженных поили?

У него было такое ошарашенное лицо, что я рассмеялась:

– А это науке – неизвестно.

Денис тоже улыбнулся. Снова душевно и с ямочками.

– Ну, все выжили, уже хорошо. В следующий раз, никаких полевых цветов в чай. Обойдутся без живительных сборов, способных свести в могилу. А вот ты без моего железного коня не обойдёшься.

Он кивнул в сторону припаркованной почти у самого поворота буханки с чёрными военными номерами.

– Это ещё почему? Рейсовая пятнашка мой конь. На нём и доскачу.

– А вот это без вариантов, – весело ответил Денис. – У нижнего прорвало трубу. Движение перегородили. Так что никакая пятнашка сюда не доскачет, даже по рельсам. Это я тебе как специалист говорю.

Я остановилась, прикидывая, как выбираться отсюда. И кроме пешего похода вверх по проезжей части до пересечения с проспектом, никаких вариантов не видела. Но сделать окончательный выбор не могла.

– Да, не сомневайся, Полина. У меня водительский стаж с десяти лет. Отец на дачах меня так гонял, что экзаменаторы, выдающие права думали, что я уже с опытом. Довезу, как принцессу. Тем более, я и сам заинтересован в твоей безопасности. Если попаду в ДТП, узнают, что подвозил гражданскую. А это серьёзное нарушение.

Снова прикинув путь до ближайшей остановки на проспекте, прикусила губу.

– Ладно. Но только один раз и без обязательств. Я не буду с тобой встречаться.

Денис просиял.

– Идёт!

Он кинулся к буханке, открыл её ключом. Распахнул передо мной дверь и помог забраться внутрь. А потом, сияя ямочками на щеках, рванул с места. Я вцепилась в ручку над дверью, но не завизжала, хотя и хотела.

Фух! Не придётся топать в горку. Шалфей пах домом и чем-то родным. Я улыбнулась, перебирая мягкие шершавые соцветия. Денис говорил о том, что ловко выбил поездку в госпиталь за вчерашними документами.

На повороте он резко объехал ямку, и я успела краем глаза увидеть сидящего в инвалидном кресле парня. Его было трудно рассмотреть в тени корпуса. Но грудь пронзило болью.

Парень был похож на Лёшу. Моего Лёшу.

И я чуть не выскочила на полном ходу из машины.

Лучше, чем колясочник

Денис улыбнулся со своими фирменными ямочками и залихватски выехал из ворот госпиталя.

– Тебе куда?

– На Советскую.

– Живёшь там?

– Нет. Год назад переехала. А до этого жила. У меня там родители остались и брат.

В машине трясло. Даже на почти ровной дороге её подбрасывало на каждой кочке, как на трамплине. Но даже так ехать было гораздо быстрее. Поэтому я повисла на верхней ручке и радовалась, что не пришлось топать.

– А у меня – сестрёнка. Младшая. Лерка. Заноза такая, ух. Родителям головная боль. Мать говорит, что маленькие дети не дают спать, а с большими и сам не уснёшь.

Я вспомнила Аню с сыном и улыбнулась.

– А ты, значит, беспроблемный.

– Выходит так. А что обо мне переживать? Высшее артиллерийское училище с отличием. Учился рядом, служу под боком. Самостоятельный, спокойный, целеустремлённый. А у Лерки ветер в голове. Хорошо, что ещё только в ней. Настоящая оторва. Твой брательник такой же?

– Да нет. Никитка серьёзный. У него только самолёты на уме. Бредит небом.

– Сколько ему?

– Двенадцать.

– Самое время. Я в его возрасте бредил морем. Корабли собирал, читал про устройства парусников и военных линкоров.

– А потом что?

– Потом вырос. Начал бредить другим. Но тоже приятным.

– Девушками что ли? – с интересом уточнила я.

И подумать успела, что если сейчас начнёт хвастаться победами, то надо бежать от него подальше. Пустой человек. Но Денис посмотрел на меня, как на умалишённую.

– Какими девушками? Зачем девушками? Артиллерией! Вот где сила и мощь ударных установок! – И мягко улыбнулся. – А девушек много не надо. Надо одну, но хорошую. Как ты.

И снова посмотрел так серьёзно, что я поёжилась. Мне стало неловко. Получилось, что я навязывалась на комплимент. А я и не хотела, и про Лёшу думала, а не про Дениса. Отвернулась к окну и воскликнула:

– Мы не туда едем! Мне на проспекте надо на троллейбус до Путиловской. А там на автобус. Ты не там свернул!

Денис мотнул головой.

– Там. Я тебя прямо к Советской довезу. Не надо скакать с пересадками. Высажу, где скажешь. Похищать не собираюсь. Слово офицера.

Он это сказал так серьёзно, что мне даже стыдно стало. Словно я обидела хорошего человека, подумав о нём плохо. А я в нём не сомневалась. Просто растерялась и испугалась, что он перепутал улицы.

Как выкручиваться, не знала.

– Ну, если только слово офицера, тогда ладно. Тогда поверю, куда деваться.

Денис улыбнулся. Но было видно, что его не обрадовала моя реакция. Давыдов начал активнее вертеть головой перед поворотами и внимательнее смотреть на дорогу. Перед очередным светофором спросил с показным безразличием:

– А раз поверила, может и адрес скажешь?

Упираться было и обидно, и глупо. Если уж везёт до дома, почему не сказать? Тем более, что я там не живу.

– Советская тринадцать.

Денис повеселел. Улыбнулся шире, с ямочками. Шумно выдохнул. Но ответил спокойно, словно ничего особенного не произошло:

– По нечётной стороне. Это даже лучше. Не придётся разворачиваться на кольце.

И снова на меня посмотрел, словно передавал мне слово. Ждал отклика. И я подхватила с благодарностью. Человек мне помогает, надо с радостью такое принимать, а не воротить физиономию.

– Да. Тут ещё немного через дворы можно будет срезать. Я потом покажу где. Только надо будет повернуть влево до пересечения с Машкова.

– Поверну. Только заранее предупреди, чтобы я в третий ряд перестроился.

– Не любишь нарушать?

– Нет. Не вижу в этом смысла. Сам поступаешь как идиот, другим жизнь усложняешь. Какой в этом толк? Никакого. Так что предупреждай, будем искать короткие пути.

Дальше ехали молча. Только и переговаривались о том, куда повернуть и на что ориентироваться. Денис уверенно вёл машину. Внимательно смотрел на дорогу. А когда поворачивал голову ко мне улыбался уголками рта. И у меня потеплело на душе.

Давыдов припарковался у подъезда. Открыл мне дверь. Подал руку и помог выбраться на улицу. Как Лёша, когда мы встречались. Сердце сжалось от боли. Я торопливо поблагодарила за помощь и заторопилась к двери.

– Ещё увидимся. До встречи, Полина.

– Пока.

Денис ждал, пока я нашла ключи. И только когда я скрылась в подъезде, услышала шум отъезжающей машины. Медленно поднялась по ступеням. На лестничном пролёте между первым и вторым этажом увидела маму.

Она просто лучилась счастьем. Я давно не видела её такой довольной. И я тоже вернулась в тепло детства. Мы рванулись друг другу навстречу. Обнялись так крепко, словно после длительной разлуки.

Мама погладила меня по спине. Она всегда так делала, когда я болела или была расстроена или боялась. Даже в лоб поцеловала, расчувствовавшись.

– Ну, и хорошо, Полиночка! – приговаривала мама, – Хороший парень! Да любой хороший! Лучше, чем колясочник!

Меня обдало кипятком. Я замерла. Хороший? Лучше, чем колясочник? Чем кто? Я медленно отстранилась. Посмотрела прямо в её такие родные глаза. Выбралась из объятий и спросила тихим, пробирающим до костей шёпотом:

– Ты что? Знала, про Лёшу?

Мамины губы дрогнули.

– Знала, что Лёша ранен?

Мама потянулась ко мне, но я отступила, не давая взять себя за руку.

– Ты знала, что он вернулся и ничего мне не сказала?

Лицо мамы стало виноватым. Она снова потянулась ко мне.

– Полиночка…

А во мне бушевал ураган.

– Ты знала, – сказала я резко. – Знала. Видела, как я схожу с ума. Но ничего мне не сказала.

Я смотрела на её бледное лицо. Видела, как дрожат губы и взгляд мечется по моему лицу. Мама безмолвно открывает и закрывает рот, не находя подходящих слов.

И с ледяной ясностью я поняла: опереться мне больше не на кого.

Дай поговорить

На четвёртый этаж я поднималась не оборачиваясь. Мама буркнула «прости» и ушла домой. А я успела сунуть ей в руки букет Дениса и пошла на четвёртый. А я понимала, что сейчас или узнаю всё, или устрою скандал и узнаю правду после него.

Во мне словно умерла вся жалость и сострадание. Я была промороженной до самого сердца. И только там, незатухающей лавой горела жажда узнать правду и увидеть Лёшу. Идти пешком и босиком, но добраться для него.

Я трижды стукнула в Анину дверь. Раздельно. Одиночными, как бы сказал Лёша. И услышала за железной створкой с номером 15 торопливые шаги. Они стали медленными у самой двери, а потом и вовсе стихли.

– Открывай, Ань, – чётко сказала я.

– А ты с миром? – глухо спросила подруга из квартиры.

– Нет. Но тебе лучше открыть, – решительно ответила я.

У меня даже голос изменился. Он стал сухим и свистящим. Почти механическим. Может потому, что от меня осталась только оболочка. Остальное выгорело сначала от ожидания Лёши. А потом, от понимания, что все знали, но не говорили именно мне.

И вот сейчас я была готова устраивать погром с вышибанием двери в квартиру лучшей подруги. Бывшей. Разумеется, лучшей бывшей подруги. И она почувствовала мой настрой. Ведь не зря мы столько лет вместе общались.

Замок щёлкнул, ещё раз. Дверь дрогнула. Медленно, словно опасаясь моей реакции, приоткрылась. Створка дошла до середины. Потом, замерев на несколько секунд, распахнулась до упора.

Мне даже жалко стало, что Аня открыла. Хотелось закатить скандал от души. Хотя… Какой скандал, если и души не осталось? Так, склоку. А пока я шагнула в тёмную прихожую и аккуратно закрыла за собой дверь. Остановилась, тяжело привалившись к ней спиной.

– Проходи, – тихо пригласила Аня.

Мне хотелось поскорее узнать правду и убраться из дома, который я считала чуть ли не своим. Приходила в любое время. Думала, что тут меня любят и понимают. Ошибалась. Но Аня пошла на кухню, и я, сбросив мокасины, двинулась за ней.

Села за стол и замерла. Подруга металась по кухне. Наливала воду, кипятила чайник. Доставала моё любимое ленинградское печенье. Ярика не было ни слышно, ни видно. Но желание спрашивать о нём не появилось, как я ни старалась быть вежливой.

Я заговорила первой:

– Какого он вернулся.

Аня встрепенулась.

– Какого числа или хрена? – попробовала пошутить она.

А я не поддержала. Они меня не поддерживали. Видели, как я корчусь, и говорили, что вестей нет. Просто ни одной. И сейчас я смотрела молча на её осунувшееся лицо, русые волосы, собранные на затылке в хвост. Ждала.

– В апреле. Позвонил сам. Сказал, что в госпитале. И не говорить никому, даже маме с отцом.

И снова я не ответила. Аня зыркнула на меня сердито. Заговорила зло, словно выплёвывая слова:

– Ты думаешь, что я какая-то интриганка. Спрятала от тебя твоего парня. А я хлебала там в одно лицо. Полной ложкой. Спать не могла. Молоко почти полностью пропало. Ярик орал голодный. А мне и пискнуть было нельзя. Да и кому? Сашка взвалил на себя Ярика, родители не знали.

– У тебя была я.

– Да не было! – выкрикнула Аня, протестующе вскинув голову.

А потом снова обмякла. Стала серой, бесцветной. Но жалости во мне не было. Не дрожало ничего внутри. Нечему было дрожать. Всё сгорело.

– Он сказал мне: если скажешь Поле – нет у меня больше сестры. И я молчала. Потому что ты вообще ничего не понимаешь! Ты бы видела, какой он вернулся!

Из Аниных глаз брызнули слёзы.

– А я и хотела видеть. Но мне никто не дал.

– Ты просто не понимаешь! Я встретила окровавленный нерв, а не брата. Лёха даже говорить не мог. Скрипел зубами и всё. Ни лежать, ни сидеть – ничего!

Она металась на стуле. Чуть не свалила вазочку с конфетами, но даже не заметила этого. Смотрела внутрь себя.

– А потом одна операция, потом вторая. Теперь нужна третья. Но вместо подготовки, он увидел тебя и выписался! Рада? Ты этого хотела? Увидела? Довольна?

Я видела её гнев и желание побольнее уколоть. Но я пришла не обижаться. И даже не за правдой. Мне надо было понять, в какой вселенной существует Лёша. И когда он в ней появился.

– А когда моя мама узнала?

Аня приоткрыла рот от удивления. Сначала отвернулась. Но когда посмотрела на меня снова, я всё так же смотрела на неё неподвижным взглядом.

– Да сразу же почти! После первой операции он сутки был у нас. Когда его ребята поднимали на носилках, тётя Лена вышла на площадку. Лёша зубы сжимал, чтобы не кричать от боли. Но когда твою маму увидел, сказал, чтобы тебе ничего не говорила. Вот она и молчала, Поль.

Значит, три месяца. Понятно.

– Ну что ты на меня так смотришь? Ну чем я перед тобой виновата? Что ты лишние три месяца представляла его здоровым?

– Мёртвым. Я представляла его мёртвым.

Аня вздрогнула. Она обхватила себя руками, словно пытаясь обнять. А я взяла правой рукой себя за запястье левой. И вздрогнула от прикосновения. Меня так брал за руку Лёша, если я была растеряна. Не ждал, что отвечу. Просто вёл, куда надо.

И меня это добило окончательно. Прошибло грудь волной боли. У меня появилось ощущение, что её пробило ударом невиданной силы. Но я почему-то выжила, хотя и не стремилась к этому.

Отчаянье, затопившее меня по самую макушку, не давало отключиться прямо тут. Я встала и двинулась к выходу.

– Я поняла, Ань. Ты сохранила брата, но потеряла подругу. Я не смогу тебе доверять. Ты видела, как я схожу с ума, но выбрала молчать.

– Да я не могла!

– Могла. Не суть. Важно, что теперь я знаю, что за меня решали, не ставили в известность и не принимали всерьёз. Но чтобы закончить этот ад, я требую дать мне поговорить с Лёшей. Если он не захочет, я устрою круглосуточное дежурство у подъезда и дождусь. Ты мой характер знаешь. Дай нам поговорить. Потом делайте, что хотите.

Не дожидаясь, пока Аня мне ответит, я двинулась в прихожую. Судорожно пыталась надеть мокасины, но край заворачивался. Я присела на одно колено, чтобы помочь себе руками. Услышав скрип, подняла голову, и села на пятую точку.

В проёме двери в инвалидном кресле сидел Лёша. И я забыла, как дышать.

Одиночество вдвоём

Я сидела на полу и смотрела. Лёша толкнул колесо, и кресло выкатилось в коридор. Он развернул его ко мне лицом. Время перестало существовать. Исчезло вместе с окружающим пространством и обстоятельствами.

В затемнённом коридоре свет падал только из комнаты, из которой выкатился Лёша. Казалось, что он светится изнутри. А всё прочее не имеет значения. Не существует. Не касается.

– Ань, – позвал Лёша и кивнул сестре на дверь.

Подруга схватила телефон со стола, бегом кинулась в коридор. Взяла сумочку, всунула ноги в балетки и вышла из квартиры. Я этого не видела. Только слышала шуршание, скрип и стук двери.