Встреча специального назначения

Лайза Фокс

Встреча специального назначения

Отпусти

Первым, что я увидела, открыв глаза от звука будильника, был Лёша. Он тепло улыбался, глядя на меня. И, как в минуты сильного душевного волнения, прикасался указательным пальцем к переносице.

В детстве у него было плохое зрение. Лёша исправил его регулярными упражнениями. Очки снял, а привычка их поправлять осталась. И это было удивительно трогательно видеть такого сильного парня смущённым.

Я протянула руку и коснулась холодного стекла фоторамки. Провела своими пальцами по его запястью. Лёша смотрел на меня серыми глазами, и я хотела дотронуться до русых, коротко стриженных по уставу волос.

Его взгляд из-под чётко очерченной ровной линии бровей утащил меня в тот вечер, когда мы компанией гуляли в парке. Я фотографировала заснеженные деревья. Повернулась к Лёше, а тот сказал:

– Давай встречаться!

Рука дрогнула, и появился этот снимок. Всё, что осталось от Лёши.

Пока всё!

На электронных часах горело 5:30 утра, и дата – десятое июля. Снова десятое. У меня всё в жизни происходило в эту дату. Сегодня было ровно 6 месяцев, как уехал Лёша. Полгода, как от него не было ни единой весточки.

В глазах защипало. Но, услышав шелест бабулиного одеяла, я моментально подобралась. Вскочила с кровати, собрала с хвост длинные кудри, и, не ища тапочки, кинулась в соседнюю комнату, пока ба не натворила чего-нибудь, пытаясь мне помочь.

– Бегу!

– Фу, ты, заполошная! Я и сама всё могу.

– Бабуля, всё уметь и всё делать самой – не одно и то же. Почувствуй себя королевой. Отдай работу челяди!

Обычно мы так пикировались, когда я приходила между дежурствами домой и ещё не падала от усталости. Но сегодня бабуля шутить не собиралась. Она решительно приподнялась на локтях и посмотрела на меня сурово.

– Будильник? Опять взяла подработку?

Я достала перчатки и салфетки из тумбочки. Делая вид, что сильно занята, на бабулю не смотрела.

– Лето. Все в отпусках. Работать и так-то некому. А сейчас вообще жуть. Вчера в детской я была одна на весь этаж.

Бабушка сердито мотнула головой, и её седые волосы, уже прилично отросшие с последней стрижки, рассыпались по плечам. Но не безвольно, а в порыве. Вместе со взглядом, которым она осаживала возмущённых в поликлинике, выдавал в ней валькирию.

– Ты мне, Полина, зубы не заговаривай. Убить себя решила? График сутки через трое не просто так придумали. А ты что решила? Упасть на ступенях детской больницы после очередного дежурства? Из-за памперсов для меня?

И снова я шустро стучала выдвижными ящиками, имитируя занятость. Этот разговор был не первым и не сто двадцатым. Я знала все его вариации и сегодня готовилась к худшему.

– Баб, при чём здесь памперсы? Я же говорю – все в отпусках. Вот Тамара и попросила помочь. Я же не собираюсь так всю жизнь работать. Только сейчас поддежурю, и опять выйду в сутки через трое.

Но бабулю успокоить не удалось. Она подтянула к себе дополнительную подушку и, морщась от боли, подоткнула её со спины. Теперь бабушка полусидела, глядя на меня осуждающе.

– С этим надо что-то решать, Полина.

Я вздохнула. Любой проверенный мной ответ в этой ситуации ничего не менял. Я знала, что Лариса Петровна, как звали её когда-то пациенты терапевтического участка, на этом не остановится.

Разумеется, угадала. Но под испепеляющим взглядом бабули продолжала процедуры ухода за лежачим пациентом, ещё быстрее.

– Полина, ты можешь молчать. Делать вид, что не слышишь меня. Но реальность от этого не изменится. Надо заканчивать госпиталь на дому.

Мои движения рефлекторно ускорились. Но в полемику я вступать не собиралась. Бабушке хватало и своего запала.

– Сдай меня в хоспис, Полина.

Да что же такое! Даже в очередной раз это было больно.

Я попыталась отшутиться:

– Бабуль, тебе 87. За тебя, как за стеклотару, много не дадут. Поэтому останешься тут, пока твоя рыночная стоимость не увеличится.

– Пока? – Идеальные брови взлетели вверх. – Полина, я уже год в постели. Как неоперабельный пациент, я никогда не встану на ноги. Ты гробишь на меня свои силы, тратишь время и молодость.

Я торопилась обработать опрелость на левом бедре. Но зная, что Лариса Петровна успеет высказать мне всё из своего убойного репертуара, крепче стиснула зубы.

– Ты слишком мягкосердечная. Надо уже научиться удалять из своей жизни ненужное. Если ты будешь жить одна, выйдешь замуж и нарожаешь мне на радость детей.

– Бабуль, так не за кого. Никто не сватается.

Глаза старушки потемнели. Она резко обмякла. Стала тонкой, почти прозрачной, болезненно бледной и хрупкой. Коснулась моей руки своими тонкими узловатыми пальцами и со слезами в голосе прошептала:

– Потому что ты цепляешься за Лёшу, а его нет. Совсем нет, Полинушка. Понимаешь? Не надо цепляться за воспоминания. Отпусти его, Полина. Забудь.

Меня словно кипятком окатило. Я вскочила на ноги, выронив звякнувший о поднос пинцет. Руки ходили ходуном. Сердце дробно билось в груди, но я не сдалась. Посмотрела бабушке прямо в глаза и отчеканила:

– Нет. Он жив. Я буду ждать.

Заново

Бабуля вывела меня из себя. Я делала утренние процедуры так быстро, словно сдавала норматив в колледже на лучшего по профессии. Потом запрыгнула в автобус и поехала к госпиталю.

Быстро шла по дорожке к центральному входу, старалась сбросить напряжение. И чтобы не терять времени, набрала Лёшину сестру. Трубку взяли почти мгновенно. Но ещё до того, как я успела что-то сказать, услышала детский плач.

– Да! – ответила трубка.

– Аня, привет. Я вас разбудила?

– Нет! Зубы у нас, Поля. Только верхние резцы проорали, теперь нижние. Когда всё это кончится-то?

– Годам к двум с половиной.

– Да знаю я! – сердито ответила трубка. – В одном с тобой колледже учились. Хотя в декрете я уже всё позабывала. Только и думаю, как Ярик ест, спит, гуляет. И когда, блин, у него уже прорежутся все зубы, и он будет спать?

На фоне снова раздался детский плач. Но теперь уже больше капризный, чем жалостливый. Трубка зашуршала и стало тихо.

– Говори, Поль. Этот хитрован залез мне на руки и теперь у нас есть немного тишины. Ты что хотела?

– Да я про Лёшу спросить. Я знаю, что ты тут же мне бы позвонила. Но вдруг хоть что-то есть? Может его кто-то видел или ещё как-то пересекались? Может написал или смс отправил?

Я услышала тяжёлый протяжный вздох. А потом подруга заговорила устало и зло:

– Нет, Поль. Не написал, не позвонил и не отправил. Если бы что-то было, я бы сообщила. А пока – ничего. Новостей нет.

Мне стало неловко. У подруги малыш с бессонными ночами, а тут ещё я с глупыми вопросами.

– Ань, ты прости. Я не хотела тебя дёргать. Просто подумала, что может всё уже известно, и только я не в теме. Прости. Я не буду больше звонить.

Теперь мне хотелось поскорее закончить разговор, чтобы успеть прийти в себя перед дежурством. Но Аня не дала. Ещё до того, как я начала прощаться, перебила:

– Погоди, Поль. Не клади трубку. Я тебе кое-что хочу сказать.

И от того, каким тоном это произнесла подруга, я поняла, что хорошего ничего не будет. Но и отключить связь у меня не хватило духа. Как кукла переставляла механически ноги и прижимала телефон к уху.

– Поль, надо с этим заканчивать.

Под ложечкой начало жалобно ныть. Они что, все сговорились что ли? Я сразу поняла, куда клонит подруга, но остановить её не получилось. Она продолжила с тем же напором, с которым со мной сегодня разговаривала бабушка:

– Поль, Лёша ушёл уже месяцев пять назад.

– Шесть. Сегодня десятое. Ровно полгода назад.

– Уже? – удивилась Аня. – Я и не заметила. Точно. Ярику же как раз исполнилось Шесть месяцев. Лёша его покрестил и ушёл.

– Да, через неделю.

– Тем более, – продолжила с напором Аня. Шесть месяцев прошло. Шесть!

Внутренности стали скручиваться узлом. Захотелось кричать в ответ. А ещё лучше – расколошматить телефон и не слышать болезненных слов. Но я продолжала отвечать так, словно говорила с пациентом:

– Я знаю, Аня. Я умею считать. Шесть месяцев. Лёша в командировке. Я жду. Ничего нового.

– Да всё новое! – рассердилась подруга. – Ты знаешь, что никто из его сослуживцев больше чем на четыре месяца не уезжал?

– И что?

– Да то! – Аня уже почти кричала. – Он не вернётся, Полин, понимаешь? Не вернётся уже! Прекращай ждать, и задавать эти вопросы тоже переставай. Убирай рамку с фотографией с тумбочки у кровати. Заканчивай изматывать себя бесконечными дежурствами. Начинай жить без Лёши. Он ушёл. Его нет.

По лицу потекли слёзы. Я не всхлипывала. Только голос стал чужим, хриплым.

– Я тебя не понимаю, Аня.

– А что тут понимать? Я не могу смотреть, как ты убиваешься. Надо начать жить заново. Встречаться с кем-то. Хоть с Ильёй. Хороший парень и без девушки. Там, может и замуж позовёт. Родишь кого-нибудь себе сладкого.

Она звучно чмокнула сына в щёку, а я не выдержала. Заговорила с отчаяньем, накопившимся за месяцы ожидания Лёши:

– Какого сладкого? – рявкнула я.

– Да хоть какого! Хоть сына, хоть дочь. И думать про Лёшу забудешь.

– Ты же его сестра! Ты должна мне говорить, чтобы я потерпела. Что скоро, буквально вот-вот, чуточку, и он вернётся. Что надо только немного потерпеть. А ты что? Ты же его вычёркиваешь из жизни. Ты это понимаешь? Он может быть жив, а ты его хоронишь!

– Да ты ничего не понимаешь! – Аню тоже резало по живому. – Лучше разом похоронить и жить как человек! Ты ему даже не жена. Не невеста беременная. Да лучше начать сейчас новую жизнь, чем потом кусать локти. Лучше сейчас отрезать по живому, чем потерять время. Ты меня обвиняешь, что я его хороню, а сама живьём себя замуровываешь. А ты не думала, что будет, если он придёт через три года? А если калека?

Голос Ани сорвался. Она билась в омуте отчаянья. Быстро дышала, вот-вот собираясь перейти на плач. Шуршала трубкой и тихо всхлипывала с ребёнком на руках. А я, наоборот, успокоилась.

– Ладно, Ань. Я поняла, что нет новостей. Звонить больше не буду. Но если Лёша появится, позвони мне, пожалуйста.

– Да, ёлы-палы, Поля. Ты меня вообще слушала?

Я не стала продолжать разговор и нажала отбой вызова. Потому, что даже мёртвого надо дождаться. Я дождусь.

Он

Старшая медсестра неврологического отделения была суховатой, но очень грамотной. Это я ещё по нашей больнице помнила. Она меня принимала в хирургический блок после колледжа. И сейчас тоже вводила в курс дела очень профессионально.

– Полина, в отделении внимательно, – говорила Тамара Викторовна. – У вас в детской уже перешли на электронные документы, а у нас ещё и бумажные остались. Они в верхнем ящике стола.

Я открыла журналы. Стандартные графы, понятный учёт. Можно приступать.

– Листы назначений сейчас заполнены частично. После обхода внесут изменения. Пока готовь системы для утренних назначений. Потом пойдут на инъекции по графику. Понятно?

– Да, Тамара Викторовна. Что-то ещё?

Старшая посмотрела внимательно и вздохнула.

– Давай начистоту. Я тебя давно знаю, Полина. Звала, понимая, что к работе ты относишься серьёзно. Но, прежде чем пойдёшь по палатам, хочу предупредить. Контингент здесь специфический. Работать и держаться надо очень профессионально.

Я пожала плечами.

– В детской больнице с медицинской этикой строго. А у нас в отделении – тем более. Вы же знаете Черданцева. У него только выдержка, профессионализм и порядок.

Но старшая медсестра не сдавалась. Она поджала губы и продолжила:

– Здесь нужно не просто здороваться, разговаривать уважительно и быть сдержанной. Надо понимать, что в отделении лежат мужчины, которые были очень крепкими физически. Они привыкли ежедневно полагаться на свою силу. И теперь ничего не могут сделать. Как те, кого они жалели, а, может быть, и презирали.

– Как и все пациенты?

Мне казалось, что Тамара Викторовна слишком перестраховывается. Но старшая упорно продолжала гнуть свою линию.

– Эти мужчины страдают от нарушения функций значительно больше. У некоторых из них не просто что-то болит. У них рухнула карьера или трещит по швам семья. Особенно у спинальных больных, колясочников. Их нарушения касаются органов таза и промежности. Сама понимаешь, что это значит.

В груди шевельнулось сострадание, а потом я вспомнила сегодняшнее утро.

– Вы думаете, что я не справлюсь с лежачими? Да у меня бабушка больше года лежачая. Я всё умею: и обрабатывать, и разговаривать, и держаться невозмутимо. Я справлюсь, Тамара Викторовна.

– А я не об этом тебе говорю, Полина. Парни в отделении переживают болезни по-разному. И тому, что они говорят или делают, верить не надо. Одни пытаются закрыться от болезни напускной весёлостью, другие флиртом с медперсоналом, третьи ведут себя агрессивно. Важно понимать, что все они пациенты. И что всё это только защита от болезни. Ни комплименты, ни угрозы всерьёз не воспринимай. Поняла?

– Конечно. Это просто. Это я умею. Тем более, что у меня есть парень. Мне другие не интересны.

– Эти сильные, – не унималась старшая. – У военных особенный тестостерон. Пока не увидишь – не поймёшь.

– Мой парень тоже в погонах.

– А вот это очень хорошо!

Лицо Тамары Викторовны смягчилось. Она поправила халат. Ещё раз оглядела мою гриву шоколадных, как говорил Лёша волос, утрамбованную под шапочку. Одобрительно кивнула.

– Тогда приступай к работе. Если будут вопросы – я у себя. Не переживай. У тебя хороший опыт и руки на месте. И умненькая – справишься.

Тамара Викторовна вручила мне листы назначения и вышла из процедурного кабинета. А я начала подписывать флаконы и пакеты с растворами, группируя их по палатам. Автоматически отметила, что в отделении много однофамильцев.

Ивановых я насчитала троих. Удивительно, но одновременно госпитализировались двое Васильевых. Один даже был Дмитрием, как мой одноклассник. И Смирновых было тоже двое.

И оба Алексеи: один Владимирович, а второй, как мой Лёша, Андреевич. В груди сжалось. Ну и что расквасилась? Настроения нет? Так и тут люди не на экскурсии. Соберись, Поля, делай, что должна. Например, будь внимательнее.

Я ещё раз перепроверила инициалы в назначениях и на флаконах. Подготовила первые системы для внутривенных вливаний и покатила столик в дальнюю палату. Несмотря на предупреждения старшей медсестры всё было обычно.

Мужчины разного возраста вели себя так же, как дети. Один улыбнулся, второй просто поздоровался. Третий и вовсе издал обиженный звук и пробурчал:

– В такую рань, а уже с капельницами. Надоели.

Но я не реагировала. Делала своё дело, торопясь успеть в процедурный кабинет, ко времени инъекций. Возвращаясь за флаконами для последней палаты, едва не столкнулась с инвалидным креслом.

Пациент даже не поднял на меня глаза. А вот его сопровождающий старший лейтенант, одетый в камуфляж, с неприлично голубыми глазами и ямочками на щеках, улыбнулся:

– Куда спешишь, новенькая?

Приходя в себя от едва не случившегося столкновения, буркнула:

– Вы тоже не похожи на старенького.

Парень улыбнулся сильнее.

– Да я тут, можно сказать, старожил. Я в госпиталь привожу больных из нашей части. А вот вас не видел ни разу. Значит, новенькая. Будем знакомы: Денис Давыдов.

– Как герой войны двенадцатого года? – не унималась я.

– Так точно. Как герой.

– Всего вам хорошего, «как герой».

– Ещё увидимся, – не сдался парень.

Много желающих. Так я подумала, но вслух ничего не сказала. Этика. Помню, знаю, соблюдаю. Я обогнула его вместе с манипуляционным столиком и вернулась в процедурный кабинет. Уложила последние системы и торопливо пошла выполнять назначения.

Открыв двери в палату, увидела Дениса. Он пересадил своего пациента на кровать у окна и помогал ему на ней удобно расположиться. На соседней койке сидел белобрысый парень. Он разговаривал с Давыдовым, как со знакомым, значит, и правда часто тут бывает.

Я решила начать инфузионную терапию с пациентов у противоположной стены. Развернулась к ним и застыла. На одной из кроватей, опираясь локтем на инвалидное кресло, сидел Лёша.

Не может быть!

Чувствуя себя, как человек с разлёту столкнувшийся со стеклянной дверью, я застыла, не в силах сказать ни слова. Серые глаза. Колкий ёжик волос. Осунувшееся бледное лицо. Он или кажется?

Этого не может быть! Лёша или только похож? Он или нет? Нет! Не может быть!

Но ещё до того, как мой мозг смог найти способ удостовериться в том, что передо мной мой Лёша, парень на кровати скривился, как от боли, и прикоснулся указательным пальцем к переносице. Он!

А потом стиснул зубы и отвернулся к стене.

Мои колени подогнулись, и я начала оседать на пол.

Наберут по объявлению

Упасть мне не дали. Денис подскочил сбоку. Он перехватил меня за талию и усадил на ближайший стул. Я не могла отвести взгляд от Лёши и махала руками, пытаясь отогнать Давыдова.

Лёша. Меня. Оттолкнул.

Он узнал, точно узнал меня. И отвернулся. Значит, это всё неслучайно. Значит, мне он не сообщал специально. Был жив, но не выходил на связь. Как же так? Почему? Что я ему сделала плохого?

По моему лицу скользнула мокрая ткань, и я отпрянула.

– Что ж ты студентка, раскисла! Раненых не видела?

Я не могла оторвать взгляда от торчащих на затылке Лёши, похожих на серебристые иглы, волос. До боли прикусила нижнюю губу, чтобы не завыть. Молча мотала головой. Пыталась оттолкнуть руку Дениса, который продолжал растирать моё лицо мокрым платком.

– У Серёги на бинтах не так уж много крови, а ты раскисла, – продолжал он сердито. – Сразу после колледжа что ли? Наберут по объявлению, а нам потом возись и с нашими, и с медсёстрами. Полный бардак!

– Не надо возиться, – еле слышно прошелестела я.

– Ага! «Комиссар, брось меня, ползи один»? Не выйдет, студентка. Сейчас оклемаешься, будем вместе ставить капельницы. Не сомневайся! Я в этом деле уже почти сам медбрат.

Голова кружилась. Сидеть рядом с Лёшей и понимать, что он от меня отказался втихую, бросил даже без смс, было невыносимо.

– Денис, простите. Я сейчас.

Оттолкнув наконец его руку с платком, я встала на ноги. Покачнулась на нетвёрдых ногах. Денис тут же подхватил меня под руку. У него было озабоченное лицо.

– Ага. Все такие самостоятельные, аж жуть. А потом хлопнешься в коридоре и голову разобьёшь. И что тогда? Тебя рядом с Серёгой укладывать? Так там места нет.

Я снова попыталась оттолкнуть руку Давыдова. В предбаннике, из которого был выход в туалет, остановилась. Если увидят, что меня в первый же день под ручку по коридору ведут, сразу вылечу с подработки. А мне ещё с Лёшей разобраться надо.

– Денис, давайте я сама.

Он оглядел меня, озабоченно хмуря брови. Потом кивнул.

– Упорная. Молодец. Авторитет надо зарабатывать. Давай я рядом пойду. Если начнёшь слабеть – подай сигнал, подхвачу. Только не геройствуй. Иди медленно.

Он дождался моего кивка и отступил на шаг.

– Гриш, присмотри за имуществом медсестры. Я скоро вернусь, – сказал он новенькому пациенту.

– Так точно, – ответил тот.

И только после этого Давыдов сказал:

– Идём.

Я ещё несколько секунд прислушивалась к шорохам в палате. Надеялась, что Лёша окликнет. Позовёт. Но там только шуршали пакетами и скрипели кроватями. Я кивнула и шагнула в коридор.

Шла на негнущихся ногах. Чувствовала, как леденеют внутренности. Как же так? Он жив. Жив, и не со мной.

– А я раз в неделю сюда кого-то вожу. То на обследование, то экстренных.

Скосив взгляд в сторону Дениса, я поняла, что он обеспечивает алиби. Объясняет без слов причину моей с ним прогулки. Кивнула. И он понял, что я поняла. Улыбнулся. Но так, без задора.

– Сейчас вы Мартынову дадите нашатырь, я отнесу. А то он ещё не привык. Ему в транспорте три раза плохо становилось.

Лёша в семнадцатой палате. Он жив. Колясочник. И не хочет со мной общаться. Надо успокоиться. Выполнить назначения. Потом пойти к нему и поговорить. Спокойно. Без криков. Чтобы не оттолкнуть. Хотя, куда уж дальше? Он ко мне спиной повернулся.

– Его здесь обследуют, а потом я снова приеду забирать. У меня такая общественная нагрузка. Да и госпиталь я уже изучил, как будто работаю в нём. Даже пациенты уже примелькались. В этой палате всех знаю: и Серёгу, и Алексея. Я уже второй раз за неделю сюда мотаюсь.

Пропуская мимо ушей слова Дениса, я дошла до процедурного кабинета. Ледяными руками я нащупала в кармане ключ. В замочную скважину попала не сразу. Несколько раз ткнулась кончиком ключа мимо замочной скважины.

Денис встал полубоком, заслонив мои попытки открыть дверь. Сам с вечным мужским «дай я» не лез. Я глубоко вдохнула, медленно выдохнула и вставила ключ. Два поворота и створка открылась настежь.

Я рванулась к кушетке, и едва не рухнула мимо, но Денис помог.

– Тише ты! Спокойно! Что ж тебя так размотало? Вроде и не совсем зелёная. Хотя по виду именно зелёная, – попробовал пошутить Денис.

Я сложилась пополам, пытаясь увеличить давление. При Давыдове не ляжешь, тем более, не задерёшь ноги вверх.

– Ты может больная, а? Может врача надо позвать?

– Здоровая. Не надо никого звать. И к крови я привычная. В детской хирургии работа, насмотрелась. Спасибо, что помогли. Вы мне прикатите, пожалуйста, столик с системами. Я уколы сделаю и вернусь.

Давыдов посмотрел на меня настороженно. На несколько секунд замер. Потом двинулся к двери, размышляя вслух:

– Может ты на Алексея обиделась, что он отвернулся? Так он не со зла. Обычно и поздоровается, и пошутит. И ребятам помогает. Может не в настроении сегодня или с лечением что-то не то.

А у меня внутри словно взорвалась бомба. Не в настроении? А я все эти месяцы была в настроении?

– Понял. Иду в палату. – Денис поднял вверх руки в знак капитуляции. – За столиком присмотрю. Подожду пока ты освободишься.

Я хотела возразить, но в процедурный кабинет постучали, и Денис ушёл. Следующий час я делала уколы. Постепенно собралась с силами. Держалась только на мысли, что закончу и поговорю с Лёшей. Даже придумала, позвать его в процедурный кабинет, чтобы без свидетелей.

А когда напротив последнего пациента поставила галочку выполненной инъекции, едва ли не бегом кинулась в Лёшину палату. Рванула на себя дверь. Та распахнулась совершенно без сопротивления.

Денис, сидящий на стуле, резко поднял голову. Остальные лежали, отвернувшись к стене. И только Лёшина постель была пустой. Инвалидного кресла рядом тоже не было. А с кровати были сняты наволочки и простынки.

Его выбор

Я стиснула зубы, удерживая стон разочарования. Денис Встал и помог выкатить манипуляционный столик в коридор. Он озабоченно рассматривал мои подрагивающие на ручке тележки пальцы.

Но до того, как он успел что-то сказать, я спросила, уже зная ответ:

– А где Смирнов?

Дениса вопрос удивил. Он оглянулся на пустую кровать и ответил:

– Выписался как-то внезапно. Он только на этой неделе госпитализировался. Но долечиваться не стал. Пока ты в себя приходила, он уже написал заявление и вещи собрал.

– Он ещё здесь? – цепляясь за последнюю надежду, спросила я.

– Уехал минут сорок назад. Торопился, словно спасался бегством. Я помог ему добраться до транспорта. Здесь всюду пандусы, но на улице переход от них к асфальту достаточно резкий. Колясочникам, особенно со свежими ртавмами, может быть невыносимо больно. Вот мы и страхуем. Я имею ввиду ходячих.