Семья специального назначения

– И что?

– И думать, что я… Ну… Что ты… – Она запнулась, не в силах подобрать слова, а потом полоснула взглядом и выпалила: – Что я твоя… Ну… Девушка лёгкого поведения!

Я расхохотался. А потом продолжил так серьёзно, словно инструктировал солдат-новобранцев.

– Так моя или лёгкого поведения? В одном предложении это у меня стоять не может.

Она дёрнула головой.

– Ты же знаешь, из какой я семьи! Она будет думать, что я к тебе пришла за деньгами! Что я пользуюсь!

– Так, – сказал я. – Стоп.

Она замолчала, тяжело дыша.

– Ты моя девушка? – спросил я.

– Нет!

– Ты девушка лёгкого поведения?

– Совсем сдурел? Нет, конечно же!

– Ты пришла ко мне за деньгами?

– Нет!

– Ты пользуешься?

– Нет!

– Вот и отлично. Значит, бабушка увидит девушку, у которой сломана молния. И которую привёл её внук, чтобы эту молнию починить. Всё остальное – у тебя в голове.

Я аккуратно прикоснулся пальцем к её лбу. Она смотрела на меня. В глазах мелькнула растерянность. И снова приоткрылись розовые губки без помады или блеска. И захотелось так, что я едва мог сдержаться.

Между нами проскакивали молнии. Меня прошивали насквозь, не оставляя ни единого шанса. Но её нельзя было пугать. Ей и так доставалось каждый день. И теперь было невозможно поверить другому человека.

А я не другой! Я – это я!

– Пойдём, – сказал я, стараясь говорить мягко и успокаивающе. – Холодно. Если замёрзнешь – заболеешь, а мне потом тебя лечить.

– Да зачем тебе всё это? Весь этот головняк? Почему ты возишься со мной?

И ведь правду сказать было невозможно. Всю правду. Поэтому сказал только часть:

– Потому что ты моя. Проголодаешься – буду кормить, простынешь – лечить.

– Не надо меня лечить, – буркнула она, но уже без прежней злости.

– Тогда пошли, – предложил я.

И мы снова двинулись в сторону бабушкиного дома. Я взял Настю за руку. Сначала она напряглась. Идти было недалеко, но я чувствовал её тепло. А ещё, как постепенно расслабляются её пальцы в моей ладони.

Сначала она держалась напряжённо, готовая в любой момент вырваться. Потом немного ослабила хватку. А у последнего перекрёстка я вдруг понял, что она не просто терпит мою руку, а держится за неё сама.

Я не поворачивался и не смотрел на неё. Боялся спугнуть.

Но внутри всё пело. Пело и искрило.

Генеральша

У нас в районе всё близко. ТЦ, Дом творчества и рынок в середине. От них как руги на воде, строились жилые квартала. И теперь мы тоже оказались ровно с другой стороны нашего района.

Старенький дом. Такая же серая панелька, как наша. Но в этом подъезде было чисто, сухо, не пахло ни сигаретами, ни кошками. На подоконниках стояли цветы на кружевных салфетках. И пахло не перегаром, а выпечкой.

Пока мы вытирали ноги о лежащий у входа коврик, я, сначала затормозила. А потом застыла, как вкопанная, не в силах сдвинуться ни на шаг.

– Не могу, – выдохнула я еле слышно.

Я видела, что моё сопротивление начинало надоедать. Антон сдерживал раздражение, но моя неуверенность его раздражали. Это было понятно, но я не могла справиться со страхом. Он раздирал мою грудь, сжима горло.

– Что? – спросил Малинин.

– Не могу, – повторила я. – Не зайду.

– Настя, мы пришли. Сейчас бабушка пришьёт молнию – и всё.

– Ты не понимаешь! – выдохнула я. – Это же бабушка! Твоя бабушка! Она будет на меня смотреть, думать, кто я, зачем с тобой, почему ты меня привёл? А у меня пуховик старый, ботинки ободранные и вытянутый свитер.

– Ты красивая, – перебил он.

У меня перехватило дух. Он что? Он правда? Я? Красивая?

– Красивая, – повторил он, словно. – Бабушка увидит красивую девушку, у которой сломана молния. Всё. Идём.

Он взял меня за руку и потянул внутрь, но я не могла идти. Но вместо того, чтобы снова начать уговаривать, Антон присел и взвалил меня на плечо как мешок. А потом, перепрыгивая через ступеньки, словно я ничего не весила, взлетел на второй этаж.

Я растерялась. Кричать было неловко, поэтому я просто молотила его по спине. Он остановился у дальней от лестницы квартиры. И едва поставил меня на ноги, нам открыли.

На пороге стояла пожилая женщина в свободных брюках и кофте шоколадного цвета. Её волнистые пепельные волосы были зачёсаны назад. На нас она смотрела поверх съехавших на кончик носа очков.

– Явились, доброе утро. – сказала она, кивнув Антону и переведя взгляд на меня. – Через Камчатку шли, или что?

На претензию внук среагировал спокойно.

– Молнии в ТЦ не было. Пришлось топать на рынок. Хорошо, что ты сказала, где фурнитура. Нашли быстро. Спасибо, ба.

Женщина, которую язык не поворачивался назвать старушкой, отступила вглубь коридора.

– Здравствуйте, – промямлила я, пытаясь одной рукой пригладить растрёпанные волосы, стянув шапку другой рукой.

– Проходите уже. – И когда Антон схватил меня за руку и завёл за собой, спросила:

– Та самая?

– Угу.

– А чего бледная такая?

– Боится.

– Ме-е-еня? – с деланным возмущением спросила женщина.

– Тебя, ответил Антон, закрывая за мной дверь.

Бабушка хмыкнула и посмотрела мне прямо в глаза.

– Это правильно. Я страшная. Меня даже управдом боится. Называет генеральшей. Кстати, я Тамара Васильевна.

– А я Настя.

– Вот и будем знакомы. Проходи. Показывай какое горе с твоей молнией.

Мы ещё немного потолкались в прихожей, а потом Антон потянул меня в зал. Там уже была разложена швейная машина на столике у окна.

Я открыла рот, но ничего не сказала. Горло перехватило. Квартира была маленькой, но чистой. Пахло домашним уютом. На полу ковёр, в стенке хрусталь.

Всё, как когда-то было у нас. Сейчас ничего общего с этой квартирой не было. Здесь всё было странно. И развесистые цветы на окнах, и книги в шкафу. Хотя, что я знала о нормальном?

В последний раз меня звали в гости, когда мне было лет 8 или 10. Теперь я и понятия не имела, как живут другие люди. Ну, те, которые нормальные. Не как мы.

На душе стало тяжко. Я так глубоко ушла в себя, что не услышала часть разговора. Антон тронул меня за рукав вытянутого свитера, и я успела выхватить недовольный голос Тамары Васильевны.

– …знала! Нитки вам и в голову не придёт купить. Так что достань ящик с катушками. Я пока посмотрю молнию.

Я протянула ей одежду. Она разложила на свободном от машинки участке стола. Провела пальцами по месту с выломанными зубьями. Насупилась.

– Только менять. И долго ты так ходила, Настя?

– Нет, – соврала я.

– Понятно. Значит, долго. – Она недовольно поджала губы, поправила очки на место. – А что сама не пришила?

Ответить было нечего. Когда сломалась молния, денег не было нисколько. Вчера заплатили за подработку, но я сразу купила еды. И, честно говоря, снова ничего не осталось.

– Не успела.

Тамару Васильевну мой ответ не впечатлил. Она оглядела меня осуждающе с макушки до пяток. От её цепких глаз не укрылся ни вытянутый линялый свитер, ни брюки на 2 размера больше, ни носки разных оттенков.

– Сама вошьёшь? – кивнула она в сторону машинки.

Я в ужасе отшатнулась. Я в последний раз шила в школе. Там были обычные ручные машинки. Но это когда было? Лет 5 назад. А тут электрическая, дорогая. Вдруг что-то сломаю.

Отрицательно мотая головой, я сделала шаг назад.

– Нет! Что вы!

– Не умеешь или боишься? – не отставала от меня женщина.

– Ба, да чего ты к ней пристала. Видишь же, мы с тобой Настю насмерть перепугали. Ещё вопрос и она в обморок хлопнется, – встрял Антон, ставя на стол картонную коробку с аккуратной надписью «нитки». – Она не успела подготовиться к визиту.

– Не успела она! – фыркнула Тамара Васильевна. – Можно подумать, я успела! Ни причёску не сделала, ни пирог не испекла к вашему приходу. Чем вас угощать? Я-то на диете сижу, всё похудеть мечтаю. А вам что к чаю дать? Ну не варенье же? А получается я или у машинки, или на кухне. Пуховик важнее. Но и с чаем нескладно получилось, конечно.

Она снова поджала губы и, открыв коробку, начала подбирать нитки нужного оттенка. Я ей была неприятна, но и помочь эта женщина не отказалась. Не успев подумать, я предложила:

– А давайте я испеку пирог или печенье, – сказала и застеснялась. Постаралась сразу же исправить ситуацию. – Это если удобно. Ну, и если есть продукты. А если нет, то и не надо.

Антон с Тамарой Васильевной переглянулись и повернулись в мою сторону. Внук с гордостью, его бабушка с облегчением во взгляде.

– Яйца и молоко в холодильнике, – сказала бабушка. – Мука и сахар в шкафчике у окна. Иди, Настя. Покажи, что умеешь.

Это звучало грубовато, но благожелательно.

– Если испортит продукты – вычту из твоих карманных, – сказала она внуку, напустив на себя строгий взгляд.

Антон засмеялся.

– Ба, у меня нет карманных.

– Значит, будешь должен. Только помни, я принимаю только наличные!

Я улыбнулась и пошла на кухню. Но продолжение разговора слышала.

– Эта Настя из двадцатой?

– Да.

– Ты знаешь, что там… – Она не договорила.

Я замерла.

– Знаю, – твёрдо ответил Антон. – И мне плевать.

– Ну, тебе жить, – откликнулась Тамара Васильевна.

Я прикусила губу и вошла на кухню, делая вид, что ничего не слышала.

Сердце колотилось где-то в горле. В груди пекло.

Здесь пахло домом. Но домом чужим, в котором были свои законы, а мне места не было.

Бисквит

В крохотной кухне было уютно. Шкафчики под дерево. Короткие занавески, клеёнка на столе в тон к ним. Ничего лишнего, но сразу понятно, что и где лежит. В маленьком ящичке ложки и вилки, в большом – прихватки и венчики.

На столе солонка, сахарница и трёхлитровая банка с квашеной капустой. Недавно нарезанной, ещё не просолившейся. И запах соответствующий. Уютный, тёплый, вкусный, совсем не как у нас.

– Чего застыла? Не нашла холодильник?

Слова были грубоватыми, но я видела, что Антон не хочет обидеть. В его глазах было что-то другое. Беспокойство? Не обо мне же?

– Нашла. Только нехорошо хозяйничать без спросу.

Едва протиснувшись мимо Антона, который и не подумал сдвинуться в сторону, вернулась в зал. Тамара Васильевна сосредоточенно потрошила мой пуховик, орудуя похожим на раздвоенное шило, приспособлением.

Я остановилась в дверях.

– Простите, а вы не могли бы мне дать те продукты, которые планируете потратить на выпечку и посуду, чтобы я не заглядывала в ваши шкафчики.

– А что так? У меня и в шкафчиках порядок. Мне нестыдно будет.

– Всё равно, лучше вы своей рукой дадите, чтобы я не хозяйничала на вашей кухне. Мало ли. Вдруг захотите потом яичницу, а я лишние яйца истрачу.

Тамара Васильевна посмотрела на меня поверх очков. Отложила пуховик и двинулась на кухню.

– Ты готовить-то умеешь или рецепт дать? – спросила она.

– Умею. – Губы сами растянулись в улыбке. – Я на поварском и кондитерском деле обучаюсь. Технологички враз запоминаю. Пекли как раз на прошлой неделе. Меня хвалили.

Тамара Васильевна качнула головой. Её Антон пропустил на кухню беспрепятственно, а мне снова преградил дорогу. Пришлось протискиваться у самой стены, а потом показать ему кулак за спиной. Ну что за детский сад?

Тамара Васильевна моментально выложила на стол миску, венчик, муку. Она раскрыла холодильник, и я застыла. Там было лучше, чем в Лувре. Кастрюльки с супом и вторым. А ещё, чего у нас не было никогда, творог, сыр, молоко, кефир, масло, немного колбасы.

Я слишком громко сглотнула от внезапно проснувшегося голода. Бабушка Антона заметила, но комментировать не стала. Выставила на стол яйца с молоком. Антон подошёл сзади. Не впритык, но я отчётливо чувствовала его спиной.

– Тебе что надо? – уточнила у меня грозная бабуля.

– Это смотря, что вы хотите. Если из песочного теста, то ещё масло или маргарин. Если из бисквитного, то молоко можно убирать.

Тамара Васильевна качнула головой одобрительно. Достала растительное масло и форму для выпекания. Молоко поставила обратно в холодильник. А на плиту поставила кастрюльку с первым.

– Тогда давай готовить бисквит. А как поставишь его в духовку, покорми этого проглота. Мужики вечно хотят есть. Я не надеялась, что он соизволит так быстро навестить бабушку. Думала, пока не нагуляется, не явится, а вот, поди ж ты. Уже здесь.

– Баб, ну не начинай.

– Так я ещё и не начинала! Сядете, поедите. А то сладким потом аппетит испортите. Это никуда не годится. Всё. Не отвлекайте меня.

Она решительно развернулась и, едва ли не чеканным шагом, ушла с кухни. Антон начал суетиться. Достал хлеб из коробки на холодильнике, положил на стол 2 ложки.

– Погоди немного, – попробовала я его осадить. – Сначала тесто, потом еда. Неужели так проголодался? Потерпеть не можешь?

Антон уселся на табуретку ближе к выходу. Вытянул ноги, перекрыв дверной проём так, чтобы я и подумать не могла сбежать. А потом посмотрел так горячо, что меня тряхануло.

– Голоден, да. Но терплю пока. Тесто вперёд.

У меня по рукам и груди пробежали мурашки. Чтобы не выдать своего смущения, я засуетилась у стола. Подкатала рукава, проверила духовку. Зажгла газ и выставила нужную температуру.

А когда начала возиться с тестом, словно увязла в тягучем взгляде Антона. Начала тормозить.

– Не смотри на меня, пожалуйста, – попросила тихо.

– Зачем?

– Отвернись. Я не умею готовить, когда на меня смотрят.

Антон оглядел меня с макушки до пяток, усмехнулся, демонстративно отвернул голову в сторону двери. А я застыла, словно готовила в первый раз в жизни.

– Ты чего замерла?

– Думаю. А если у меня не получится пышный бисквит?

– Съедим какой получится.

– Тамара Васильевна грозилась у тебя вычесть за продукты. А у тебя же нет.

– Будут. Я же вчера только вернулся из армейки. Устроюсь на работу. Я же не тунеядец. Молодой, силы есть. Я готов пахать. Но с бисквитом старайся. А то бабушка правда вычтет из моих карманных.

Я фыркнула. Неловкость немного отпустила.

– У тебя же нет карманных.

– Это же грозная Тамара Васильевна. Она найдёт. У неё талант.

– Тогда отворачивайся. Буду тесто делать.

Антон снова послушался. Я смазала форму. Разбила яйца, постепенно засыпая сахар, орудовала венчиком. За стенкой было или совсем тихо, или начинала строчить машинка. Но как-то медленно и недолго.

– Ты чего замерла? – не оборачиваясь, спросил Антон.

– Ничего. Думаю.

– О чём?

Я помолчала. Потом решилась:

– О том, что ты здесь. Что я здесь. Что твоя бабушка, – я запнулась. – Она ведь не обрадовалась, когда ты сказал, кто я.

Он повернулся.

– Настя.

– Отвернись! Я сказала – не смотри!

Он засмеялся, но послушно отвернулся.

– Моя бабушка, – сказал он, глядя в коридор, – прожила тяжёлую жизнь. Она видела всякое. И если она не выгнала тебя сразу – значит, ты ей понравилась.

– Она спросила про мою квартиру. И не договорила.

– Потому что она тактичная. В отличие от некоторых.

– Это ты про себя?

– Это я про тебя. Делаешь вид, что мешаешь тесто, а сама допрашиваешь меня с пристрастием.

Я улыбнулась и продолжила мешать. Тесто получалось жидковатым. Я добавила муки. Потом ещё. Кажется, переборщила. Замерла на секунду. Посмотрела на Антона. На широкие плечи, длинные ноги.

Красивые руки. Никогда не замечала, что у парней могут быть такие. У Владика из нашей группы тонкие, почти девичьи. У Малинина не такие. Мощные, крепкие. Готовые ко всему, как и он сам.

– Ты правда такой? – начала я и осеклась.

– Какой? – не поворачивая головы, спросил Антон.

– Ненормальный.

Он засмеялся.

– Правда. Твой ненормальный.

– Ты не мой и я не твоя. Мы договаривались. Я здесь только чтобы решить проблему с пуховиком. Ты обещал, что будет только это.

– Остальное бонусом.

– Ты непробиваемый.

– В этом смысл.

Я отвернулась к плите, чтобы он не видел моего лица. Потому что щёки горели и было непонятно, зачем ему такая проблемная. «Мужу нужна хорошая жена», как сказала соседка, которая видела, как я тащу пьяного отца с лестницы.

Я тогда промолчала, а сейчас была с ней согласна. Какая из меня жена? Я даже кухни нормальной не видела. Да и не увижу теперь долго. Только в колледже.

«Мужу нужна хорошая жена» – сказала мне как-то соседка. Я не такая.

Вылив тесто в форму, я поставила разогревать суп и начала мыть посуду. Мы молчали пока из часов на стене не выскочила кукушка.

Я автоматически считала сигналы, но птичка кукукнула только один раз. Один! Половина десятого! Я охнула и заметалась по кухне.

– Что случилось? – Антон вскочил на ноги.

– Я не успела! Сейчас у Севки закончились занятия, а мне его не в чем забирать! Его одного нельзя отпускать! Он сбежит куда-нибудь.

– Так давай я его заберу.

– Ты? Моего брата?

Это было не просто непонятное. Это было что-то совершенно нереальное.

Я замерла. Смотрела на него и не узнавала. Этот человек, который свалился на мою голову только вчера, а сегодня уже предлагал пойти за моим братом. За чужим ребёнком.

– А что? Он меня видел, не испугается.

– Он не пойдёт с чужим человеком!

– Я не чужой. Позвони, скажи, что разрешаешь.

– Да куда? В рельсу? У меня телефона нет!

Я едва не расплакалась. Для меня ситуация была совершенно безвыходной. Но Антон думал иначе. Он принёс лист и ручку.

– Напиши записку. Где Том творчества я знаю. Если прочитает записку и не захочет идти, я позвоню бабушке. Она даст тебе трубку, и я дам вам поговорить.

Я смотрела в его глаза. Спокойные. Уверенные. И вдруг поняла: он правда пойдёт. И правда приведёт Севку.

– Дом творчества, – зачем-то ещё раз сказала я. – Тренер Марат Ринатович. Скажешь, что Настя Сиротина попросила забрать.

– Разберусь.

Он предупредил бабушку и быстро натянул на себя пуховик и ботинки. Протянул руку к двери.

– Антон!

Он обернулся.

– Если что-то случится…

– Не случится. – Он улыбнулся. – Я быстро. Ты не успеешь испугаться.

– Я уже.

– Тогда и переживать не о чем.

Он подмигнул и выскочил за дверь.

Я осталась одна. На чужой кухне. С бисквитом в духовке и диким сердцебиением.

Минуту назад я доверила брата чужому человеку. И это было страшно и приятно одновременно.

Бабушка

Сначала я стояла у окна и смотрела, как Антон бежит в сторону Дома творчества. Когда он исчез за поворотом, я начала убирать. Работать проще, чем ждать. Меньше страшных мыслей.

Вытерла со стола. Перемыла посуду. Подмела пол. А перед глазами стояла картина, как на меня посмотрел Антон и шагнул за дверь. Как это у него получается? Просто взял ответственность за чужого ребёнка.

Господи, пусть с ними всё будет хорошо!

Сердце ещё колотилось где-то в горле, когда я шагнула к окну.

– Настя. Иди сюда. Поможешь.

Я вздрогнула. Обернулась.

Тамара Васильевна стояла в дверях. Она кивнула головой и не дожидаясь, когда я последую за ней, двинулась в комнату, захватив с собой табурет. Поставила его к торцу стола, приглашая меня сесть именно туда.

Ближе, чем на диван.

Разложила мой пуховик. С одной стороны у него была почти уже до конца вшита молния. А с другой, она была старой. Как и сам пуховик. Но Тамара Васильевна разгладила его полы бережно, без отвращения.

Я села. Руки сами потянулись к пуховику, но я их отдёрнула. Не хотела испортить что-нибудь в шитье.

– Видишь? – Тамара Васильевна ткнула пальцем в левую полу. – Здесь я уже распорола и частично вшила. Буду продолжать. Если отпороть сразу всё, ткань расползётся, трудно будет собрать ровно. Я распарываю понемногу и вставляю так же. С одной стороны уже заканчиваю, а ты начинай вторую. Будешь выпарывать старую молнию с этой стороны. Аккуратно, чтобы ткань не порвать. Поняла?

– Поняла.

Она протянула мне маленькие ножницы и двузубую тонкую вилку. Один её кончик был острым, а второй заканчивался красным шариком размером с мелкий бисер.

– Это распарыватель. Им удобнее. Сначала поддень несколько стежков, а потом тяни за верхнюю нитку, обрезая нижнюю. Смотри как.

Тамара Васильевна распорола три шва, вытянула хвостик верхней нитки и обрезала нижнюю. У неё очень быстро получалось. Легко. Но я брала инструмент с опаской.

Опозориться перед бабушкой Антона не хотелось. Я попробовала начать разрезать нитки, и у меня получилось!

– Так и дальше делай. Как выпорешь первые 15 сантиметров, покажи. А я пока с другой стороны прострочу.

Она поправила очки и склонилась к машинке. Я кивнула и уткнулась в пуховик. Работали молча. Первые мои движения были неуклюжими. Распарыватель то и дело соскальзывал. Я боялась пропороть ткань. Делала всё медленно.

– Смелее, – не поднимая головы, сказала Тамара Васильевна. – Ткань крепкая. У меня такой же. Уже почти семь лет ношу, три молнии сменила и хоть бы хны. И твой выдержит.

Я улыбнулась. Сама не заметила как.

Постепенно я приноровилась. Нитки лопались, старая молния отделялась от ткани с тихим шуршанием. В комнате было тихо. Только стучала машинка, и шелестела ткань.

– Ты давно печёшь? – вдруг спросила бабушка.

Я подняла голову. Она всё так же сидела, склонившись над машинкой, и не смотрела на меня.

– Лет с двенадцати. А теперь в колледже. Там тоже много часов выпечки.

Пауза. Машинка застрочила быстрее.

– А дома кто готовит?

Я замерла. Вопрос простой, но ответа на него не было.

– По-разному, – сказала я честно. – Когда мама, когда я.

Договаривать, что это, если есть из чего. Но Тамару Васильевну ответ удовлетворил. Она снова уткнулась в строчку. Закрепила шов сверху, прошла второй раз, вшивая молнию.

– Ты сильно на мать похожа. Та была такая же красавица. Весёлая. Задорная. За ней всё Серёжка Рылин ухлёстывал, но она выбрала не его. Тот так горевал, что ночевал на лавочке перед подъездом. Цветы таскал охапками. Но она их из окна швыряла. Тот помаялся да уехал. А Ольга выскочила за Валерку Сиротина. Серёжка Рылин вернулся в город уже бизнесменом. Вот такая жизнь. Ты его и не знаешь, наверное. Он теперь хозяин Вернисажа.

Я замерла. Рылин, который приходил к нам за папиным долгом. Это никогда не заканчивалось хорошо. Мать рыдала, отец получал по лицу. При виде его машины у подъезда я сворачивала в сторону. Значит, это не просто так. Значит, старая история. Значит…

– Настя, ты чего застыла? – окликнула бабушка.

– Ничего, – соврала я. – Нитка запуталась.

Тамара Васильевна говорила, не отрываясь от машинки. Было видно, что ей есть что сказать, но разговор она не продолжила. Я выдохнула и снова уткнулась в шов. Распоров 15 сантиметров, показала ей результат.

Она кивнула и перевернула пуховик. Взяла мой край, чтобы вшивать молнию. Мне отдала обрезать нитки и вытаскивать намётку. Мы работали молча. Я выпарывала, она вшивала. Иногда наши руки встречались как в танце. Было ощущение, что мы это делали уже много раз вместе.

Получалось ровно. Казалось, что эта молния была в пуховике всегда.

– Вы хорошо шьёте, – сказала я тихо.

– Я плохо шью, – фыркнула Тамара Васильевна. – Просто я шью всю жизнь. Это разные вещи.

Я улыбнулась.

– А вы научились тоже у кого-то?

– У матери. А она у своей. – Она подняла голову, посмотрела на меня поверх очков. – У нас, знаешь, всё в семье шили. Не от хорошей жизни. От бедности. А потом привыкли. Полюбили это дело. Я себе даже электрическую машинку купила. С ней удобнее.

Я молчала. Смотрела на её руки. Старые, морщинистые, с выступающими венами. И такие ловкие.

– А тебя не учили? – спросила она.

– Нет. У нас… – Я запнулась. – На трудах мало было часов с шитьём, а дома не до того было.

– Понимаю.

И опять замолчала. Я снова взялась за распарыватель. Нитки лопались одна за другой. Я освободила следующий участок для вшивания молнии. Его перехватила Тамара Васильевна.

– Ты знаешь, Антон у меня один. И он с детства такой. Упрямый. Если что решил – не переубедишь. И если он за тобой пришёл – не отстанет.

Я сглотнула.

– Я не знаю, зачем ему это, – честно ответила я. – Я ничего такого не делала. Я ничего с ним не планирую. Просто…

– Главное, что он планирует, – перебила бабушка. – Иногда этого достаточно.

У меня защипало в горле. Я быстро опустила голову к пуховику, потёрла нос, чтобы не расплакаться. В дверь позвонили. В дверь позвонили. Тамара Васильевна посмотрела на меня, потом на часы – и вдруг всплеснула руками:

– Настя! Бисквит!

Я побежала на кухню. Сердце колотилось, но не оттого, что я забыла про бисквит, и даже не потому, что вернулся Антон с Севкой. Я радовалась, что этот разговор закончился.

Потому что я могла разреветься. А плакать при бабушке Антона я не хотела. Она ко мне по-доброму, а я тут ненадолго. Не надо откровенничать.