Семья специального назначения

– Мам. Прекрати. Ты зачем здесь? Иди домой и полицию отмени. Всё уже нормально.

Антон постарался оттеснить мать снова на ступени, при этом не пустив меня в квартиру.

– Ты зачем сюда полез? Она тебе кто? Никто и звать никак! – не унималась родительница. – С такими только зацепись, и не выплывешь!

– Мама, хватит. Я сам всё решу. Иди домой.

– Решит он…

Она хотела ещё что-то сказать, но не успела. Антон крепко взял её за рукав и повёл вниз. Мне бросил через плечо:

– Сейчас вернусь, договорим.

– Ты иди. Правда, иди. Я сама. Не надо… – попробовала возразить я.

Но Антон меня перебил:

– Надо! Поднимусь – постучу.

– Куда поднимешься? – растерялась его мать.

– Мам, я сам разберусь. Пойдём.

Он едва ли не поволок тётю Валю вниз по ступеням. Она метнула в меня такой взгляд, что если бы им можно было бы убить, я не просто была бы мертва. Мой прах уже развеяли бы с самолёта.

– Спасибо, до свиданья. Возвращаться не надо.

Я улыбнулась и юркнула к обшарпанной двери. Потому что так надо. Потому что, если не улыбнуться, можно разреветься, а мне спасатели не нужны. Эта жизнь не для таких порядочных. Она для меня.

Реветь можно дома, когда Севка уснёт. А пока спина прямая, твёрдый шаг. Я умела уходить красиво. Уходить. Натренировалась за эти годы.

Дверь открылась. Я зашла внутрь. Закрыла за собой. Щёлкнул замок. И только после этого я растаяла. Прижалась лбом к холодной двери и зажмурилась.

Вот и всё. Как всегда, одна. Больно оттого, что всё это видел Антон – невыносимая. Я стояла так, не знаю сколько. Секунду? Минуту? Вечность?

Дома было тихо. Все расползись спать. А я не могла. Даже двинуться не получалось. Это стыдобище высосало из меня все силы. Как бы я хотела стереть этот день из памяти. Из жизни.

Неожиданно в дверь постучали.

Я вздрогнула, но к замку руку протягивать не стала. Он скоро уйдёт.

Стук повторился.

– Настя, открой.

Его голос. Тихий. Спокойный.

Я не двинулась.

– Ты сказала – все уходят, – донеслось из-за тонкой двери. – Я не все. Я здесь. Я не уйду. Даже если ты не откроешь. Я буду здесь сидеть. На лестнице. И ждать. Сколько надо.

Я замерла.

Врёт. Сейчас постоит и уйдёт. Все так говорят.

Я посмотрела в глазок. Он стоял ровно напротив. Глядел на меня в упор. Заметив, моё движение в глазке, повторил:

– Я не уйду, пока мы не поговорим. Выходи. Я жду.

Он кивнул и спустился на один пролёт. Сел на подоконник. Закурил. Смотрел на мою дверь.

Минуту. Пять. Десять.

Хлопали двери. Грохотали шаги. Он сидел, курил. И смотрел. Мы словно были связаны невидимой ниткой через дверной глазок. И это было что-то новое в моей жизни.

Затушив окурок, он поставил одну ногу, согнутую в колене, на подоконник. Опёрся о неё рукой. Откинулся спиной на откос окна. В этой позе была такая готовность провести здесь ночь, что я не выдержала.

Открыла дверь. Совсем капельку.

Он среагировал моментально. Повернул голову. Встал на ноги. В три прыжка взлетел на лестничную клетку. Я приоткрыла дверь сильнее, но не вышла.

– Зачем ты пришёл?

Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни капли сомнения.

– Потому что я сказал: ты моя. А свои не бросают. Свои помогают.

Я молчала. Долго. Очень долго. А потом сказала то, что должна была сказать:

– Помог? Спасибо. Теперь уходи.

Он не шевельнулся.

– Настя, нам надо поговорить. Впусти меня.

– Уходи, – повторила я. Голос дрогнул, но я продолжила говорить, упрямо качнув головой, – Ты видел, что тут? – Я мотнула головой назад, в квартиру. – Водка. Драки Грязь. Отец храпит. Мать сейчас примет, и тоже уснёт. Севка спит и видит кошмары. Это моя жизнь. Это мой дом. Мне некуда тебя звать. Понимаешь? НЕКУДА.

Он смотрел на меня. Молча.

Ждал.

А у меня внутри разлилось едким огнём сожаление, что вот он, стоит, красавчик. Высокий, подтянутый, с карими глазами. С таким хочется. Просто хочется и всё!

И ему здесь, определённо не место.

От обиды я поджала губы.

– Я не могу впустить тебя туда, – сказала я уже почти шёпотом. – Я никого к себе не могу пустить. Там ничего хорошего нет. Ты другой. Тебе здесь не место. Я тут всё время живу и то задыхаюсь. Иди домой.

Он встал с подоконника. Подошёл к двери. Совсем близко. Разделяет только цепочка и несколько сантиметров воздуха.

Он подошёл к двери почти вплотную.

– Открой, – упрямо сказал он.

– Нет.

– Открой, Настя.

– Ты не слышал, что я сказала? Там воняет! Там…

К горлу подкатил ком, глаза защипало.

– Открой, – перебил он. Спокойно. Твёрдо. – Я хочу зайти.

Я смотрела на него и не понимала.

– Ты дурак? – спросила я. – Чего ты хочешь? Там невозможно дышать!

– Ты там дышишь каждый день, – ответил он. – Значит, и я смогу.

У меня внутри всё оборвалось.

– Зачем? – выдохнула я.

– Затем, что ты там. Значит, и мне там место.

Я закрыла глаза. За что мне это? За что ты послал мне такого ненормального. Вот, как его назвать? Спасателем? Дураком? Чудом? И ведь упрямый, не отстанет!

Я сняла цепочку, открыла дверь и отошла в сторону. Он перешагнул порог. Вошёл в коридор. Воздух пах потом, перегаром, бедой. Но Антон даже не поморщился.

Посмотрел на меня.

– Ну, – сказал он. – Я здесь. Ничего страшного не произошло. Я не рассыпался.

Я стояла и смотрела на него. На этого странного, невозможного человека, который только что добровольно вошёл на мою помойку. Я чувствовала себя голой. Никто и никогда добровольно сюда не входил. Полицейские, и то, по вызову.

– Теперь доволен?

Мне было так плохо, так стыдно, что казалось, меня раздирает изнутри. В тёмном коридоре с грязными, ободранными обоями, которые я помню ещё с садика, я чувствовала, что сливаюсь с этим убожеством.

Мне хотелось плакать. Рыдать в голос. А потом провалиться сквозь землю и больше не показываться людям на глаза. Ему не показываться.

Антон взял меня за руку своими тёплыми пальцами. Притянул ближе.

– Затем, что ты моя, – сказал он. – А у своих всё общее.

У меня в глазах закипали слёзы. Горло сдавил обруч, не дающий вздохнуть. А он не отступал. Аккуратно прижал меня к себе. Обнял. Сжал в кольцо своих сильных рук. Не грубо, но чувствительно.

Его словно вообще ничего не смущало. Ни грязь, ни убожество, ни запах перегара его не волновали. Он смотрел на меня, как на сокровище.

– Я здесь, – повторил он. – Теперь я здесь. С тобой.

Но вместо того, чтобы растаять от человеческого тепла и внимания, я поняла, что ему здесь не место. Он другой. Будет стараться помочь, а тут ничего нельзя сделать. Севку мне не отдадут, а его одного я в этом гадюшнике не оставлю.

И нельзя было даже на минуту позволить себе привыкнуть. Поверить, что у меня и у него может быть хоть что-то общее. С хорошим, добрым финалом. С пресловутым «долго и счастливо».

Это у него вся жизнь спереди, как говорили его друзья. А у меня ещё 8 лет тянуть Севку. Целую вечность. Поэтому я осторожно отстранилась. Посмотрела прямо в его невероятные, почти чёрные глаза и сказала.

– Всё. Я сделала всё, как ты хотел. Теперь уходи. И больше никогда сюда не поднимайся. Ты. Мне. Не нравишься.

Я открыла дверь.

– Настя…

– Уходи. Мне нравится другой парень. Ты – не нравишься. Я спать хочу.

Антон пытался заглянуть мне в глаза, но я больше на него не смотрела. Кивнула ему за спину, указывая дорогу.

Он молча вышел на лестничную клетку. Меня не касался. Но не как зачумлённую, а чтобы не задеть случайно. И прямо перед тем, как щёлкнул замок, я услышала:

– Спокойной ночи. Я не прощаюсь.

Новая цель

Алкоголь, выпитый с друзьями, окончательно испарился из моей крови, пока я скручивал отца Насти, а потом ждал её на подоконнике в подъезде. Холод и адреналин сделали своё дело.

От матери едва смог отбиться. Мне уже не 17. Я сам жил эти 5 лет без неё. Справлялся. Но ей не объяснишь. Она хочет, чтобы я сидел рядом, за руку держал, ни во что не вмешивался и при этом много зарабатывал. Ну, бред же.

Ночью не спал. Ворочался, в непривычной постели. Натягивал и сбрасывал одеяло, сминал подушку, вставал пить воду. Но дело было не в кровати. Перед глазами её взгляд, дрожащие пальцы, ключ, цокающий о замок.

И слова.

«А ты заходил? Проверял?» и потом отчаянное «Ты. Мне. Не нравишься». Ага. Плавали, знаем.

Как ей живётся, если она научилась так отвечать? Хотя… Теперь я точно знал как. Это был персональный ад на пятом этаже хрущёвской панельки. С пьяными родителями и братом, которого я помню ещё совсем клопом.

Я полез в интернет. И как тебя искать Настя с пятого этажа. Город, фамилия. Долго искал, перебирая чужие лица. Нашёл полупустую страничку. Аватарка – котёнок. Дата рождения.

Восемнадцать исполнилось неделю назад. Жаль. Был бы повод сделать что-то приятное. Что ещё? Несколько старых фото, где она ещё смеётся, не отводит глаза от камеры.

Подруги? Они и сейчас ведут страницы. Но у Насти их признаков нет. Исчезли. Комментарии закрыты. Последняя запись – год назад: «Иногда мне кажется, что я невидимка. Но когда меня замечают, это ещё хуже. Всегда».

Я отложил телефон. В комнате было темно, только фонарь с улицы проникал слабыми отсветами сквозь голые ветви деревьев.

«… когда замечают это ещё хуже…».

Я закрыл глаза и скрипнул зубами. Она так живёт. Высокая, тонкая, с непослушной копной волнистых волос по несгибаемым плечам. С зелёными яркими глазами, которым 1000 лет.

Вот мой дембель. Настоящий.

Пока я ехал домой, думал, что будет скучно. Хорошо, но без особенных впечатлений. Нет, друзья обещали бары-рестораны, но в самой жизни будет просто тоска смертная: поиск работы, а потом та же служба, только дома.

А тут без перехода – бам, и ОНА.

Перед глазами моментально появилась картинка. Настя, сжимающаяся от слов моей матери. Благодарность с вымученной улыбкой. И отчаянье., когда она меня посылала. Врала из последних сил.

Ты. Мне. Не нравишься.

Врала. Я видел, что врала. Глаза её выдали. Огромные зелёные озёра, в которых плескалась такая боль, что у меня самого всё сжималось внутри. А хотелось не разборок на лестничной клетке, а уложить её под себя, и потом…

Аж челюсти сводило от желания! Дембель, понятно. Но в армейке тоже были девушки, а такого волчьего голода к ним не было. Эту хотелось хватать и раздевать прямо на месте. А лучше уволочь в кровать и больше не отпускать.

Эти глаза. Эти губы. И грудь под вылинявшей непонятного цвета футболке. Едва сдерживая рычание, перевернулся на другой бок. На живот уже не лечь. Больно потому что. Вот же хрень!

В шесть утра я сдался. Мать ушла в 7, стараясь не разбудить. Я встал, умылся холодной водой, натянул ту же одежду, что и вчера. Вышел на лестничную клетку. Сел на подоконник. Закурил.

Смотрел на её дверь.

Пятый этаж. Дверь с облупившейся краской и номером «20». Тишина. Я сидел и ждал. Сам не знал, чего. В восемь щёлкнул замок, и дверь скрипнула. Я вскинул голову.

Сначала на площадку вышел пацан. Лет десяти, наверное. Худой, лохматый, в слишком большой куртке. Явно с чужого плеча. Он натягивал на ходу шапку и поправлял сумку.

Всё молча. Без единого звука. Почему-то мне вспомнилось, что дети-отказники не плачут. Потому что им никто не приходит на помощь. Никогда. Этот тоже молчал.

За ним, глядя исключительно под ноги, шла Настя. Переставила через порог тяжёлый мусорный пакет. Зазвенела ключами. Увидела меня – и замерла на полшага. В глазах мелькнуло что-то… Раздражение? Испуг? Усталость?

Я затушил сигарету и шагнул вверх по лестнице.

– Ты опять здесь? – спросила она. – Зачем?

Голос севший, хриплый. Спала плохо – это было видно по тёмным кругам под глазами.

– Ждал, – ответил я просто. – Вы куда?

– Не твоё дело.

Пацан уставился на меня настороженно. Тоже боялся, но как-то обречённо.

– Ты тот дядька, который вчера папку скрутил? – спросил он.

Я перевёл взгляд на Настю. Она прикусила губу.

– Севка, не ты, а вы. И не цепляйся к посторонним, – бросила она. И мне: – Иди отсюда. Некогда нам.

– Я провожу.

Она зыркнула зло, закрывая дверь на ключ.

– Сказала же: некогда. Иди.

Настя дёрнула брата за руку и подхватила пакет. Я взялся за него ниже. Она попробовала вырвать, а потом оттолкнула в мою сторону, отпустив. Пошла вниз, таща за собой брата. Кинула мне через плечо:

– Мусор можешь выбросить. Мы как раз опаздываем.

Я хмыкнул. Хорошая попытка от меня отделаться. Только зря я, что ли, в армейке марш-броски бегал? Меня небольшим крюком до контейнеров не сбить со следа. Квартал просматривается насквозь.

– Я догоню.

Они припустили быстрее. Пацан оглядывался на меня через плечо, но Настя его тянула вперёд, сквозь зубы чеканя:

– Смотри под ноги! Быстрее!

На улице мы рванули в разные стороны. Пока бежал к мусорке, думал, что сегодня в Насте не так. Что-то резало глаз, но что именно выбивалось из нормального вида, сообразить не мог.

Одета вроде в тот же пуховик и шапку. Волосы не покрасила, татуировка на лице не появилась. Но меня что-то корябало. Всё как обычно, но не то! Я пытался понять, пока огромными шагами бежал к контейнерам. Но не додумался.

Сиротины быстрым шагом топали к выходу из квартала по диагонали от меня. Оббегая детскую площадку, я нагнал их уже возле Дома творчества. Она распахнула дверь и втолкнула внутрь брата, что-то прокричала и помахала рукой.

А потом повернулась в мою сторону, и я едва не застонал в голос. Пока она бежала, поправляла сумку брату, прикрывалась пакетом, я не мог понять, что не так с её одеждой. Сейчас я видел её катастрофу чётко.

Вчера я думал, что она расстегнула старенький пуховик в подъезде. Теперь мне хорошо были видны выломанные зубья пластиковой молнии. Полы она запахнула внахлёст, а сверху прижала обычным брючным ремнём.

– Что ты за мной таскаешься? Сказала же, ты мне не нравишься. Я тебе не дам. Чего тебе ещё надо?

Настя была злющая, как дикая кошка. И как она, готова была разодрать в клочья руку, которая пыталась достать её с обледеневшего дерева. И мне нравилась её попытка отстоять своё мнение.

И это был вызов, которого я не боялся.

– А ну-ка, пойдём со мной. Поговорить надо.

Она дёрнулась в противоположную сторону и поскользнулась на ступеньках. Я схватил её в охапку и на руках спустил на дорожку.

– Не дёргайся. А то не отпущу. И это не только про сейчас.

По-человечески

Вниз он меня донёс, но ставить не спешил.

Во мне смешались радость, что ничего себе не сломала, теплота от нечаянной близости и страх. Потому что он снова лез в мою жизнь. Не просто заглядывал, а ломился всеми четырьмя копытами.

– Отпусти меня! – я зашипела разъярённой кошкой.

– Ответ неверный, – совершенно спокойно ответил Антон.

Он держал меня, обхватив за талию. Судя по непрошибаемому взгляду, и не думал опускать на дорожку. Я повертела головой. Хотя во дворе Дома творчества, не было сейчас людей, они могли появиться в любой момент.

– Отпусти сейчас же! Что за дикие привычки хватать людей руками? Ты откуда? Только с дерева слез? Вообще не соображаешь?

Он усмехнулся и, прищурившись, цокнул языком.

– А это уже оскорбление.

И снова даже не наклонился, чтобы приблизить мои ноги к земле. Я замолотила его кулаками по печам. Но улыбка Антона становилась ещё более самодовольной, а руки сжимались на талии ещё сильнее.

На окне первого этажа качнулась занавеска. И уже через несколько секунд к стеклу прижались любопытные детские физиономии. Я застонала от расстройства.

Мне ещё сплетен не хватало! Лучше, чтобы про меня не помнили. Но я знала, когда ко мне поворачиваются, это не к добру. Внимание всегда заканчивается плохо.

Мне надо было это срочно прекращать. Я начала извиваться, но только съехала ниже внутри распахнутого пуховика. Ещё немного, и я осталась бы в его руках раздетая. Причём на виду у всего Дома творчества.

Среди детских голов мелькнула рыжая. Сашка из соседнего подъезда? Аа-а-а-а! Мне конец! Его мать всем растрезвонит, что у меня появился мужик, и мы с ним тискались. Стыдобище!

Я тихонько застонала.

– Антон, пожалуйста. Пусти меня. Пожалуйста!

Я не хотела давить на жалость, но голос дрогнул и прозвучал так просительно, словно я собиралась расплакаться. Антон спокойно поставил меня на дорожку. Но от себя не отпустил.

Зыркнул в сторону окна, взял под локоть и повёл за угол. Я сопротивлялась, упиралась пятками, но даже на мгновенье не затормозила наше движенье. Остановился Антон возле торцевой стены.

– Попросила по-человечески, получила так же. Давай на берегу договариваться: ты ведёшь себя прилично, я отвечаю тем же. Здесь окон нет, и от входа никто не увидит. Давай поговорим спокойно.

Я попыталась привести в порядок одежду. Расстегнула пояс. Развела полы пуховика и одёрнула тёплый свитер. Но дальше ничего не успела сделать. Подскочивший ко мне Антон, туго замотал меня полами пуховика.

– Сдурела совсем? – он вырвал из моих рук ремень и застегнул его так туго, что я и вдохнуть не могла. – В морозяку на улице разделась!

Мне стало обидно.

– Вообще-то, это ты мне одежду всю разворошил! Не лез бы своими руками, я бы и не расстёгивалась.

– А ты ничего не перепутала? – Он снова прищурился и цокнул языком. – Ты же на ступеньках поскользнулась, и летела бы сейчас по ним к травматологу. Спасибо не хочешь сказать?

Он взял меня за плечи и удерживал так крепко, что я и двинуться не могла. Умом понимала, что Антон прав, но бесил он меня больше, чем любой другой человек. Как же он не вовремя со своим общением!

– И для чего ты меня спасал? Чтобы сейчас заморозить?

Антон моргнул, взял меня за локоть и повёл к выходу с территории Дома творчества.

– Тут виноват, прости. Пойдём в тепло. Там поговорим.

Я попыталась вырваться. Но даже на секунду не смогла освободить руку. Подумала, что сейчас мы выйдем на дорожку перед фасадом и будем выглядеть как парочка, выясняющая отношения.

Мне пришло в голову сменить тактику.

– Антон, отпусти меня. Я сама пойду, – а когда он перевёл на меня вопросительный взгляд, добавила, – пожалуйста.

Он кивнул и тут же разжал пальцы. Мне пришлось идти рядом с его скоростью. Но было ощущение, что едва я заторможу, он сделает то же самое.

– Хорошо. Сейчас зайдём в ТЦ. Там в тепле и поговорим.

– Да о чём? О чём нам говорить-то? Мы уже всё выяснили. Ты мне не нравишься. Я с тобой встречаться не буду.

Антон пожал плечами.

– Это сейчас вообще неважно. У тебя проблема с одеждой.

Вот оно! Всегда одно и то же! Стало невыносимо больно и стыдно за свой вид. Обноски. Именно так говорили мои одногруппницы в колледже. Я привыкла, что на меня показывают пальцем и смеются.

Смирилась. Не реагировала.

Но сейчас, слова Антона полоснули по живому. Мне показалось, что я получила удар по лицу. Хлёсткую пощёчину. Наотмашь, прилюдно, без жалости. И от этого моментально навернулись на глаза слёзы.

Я уже хотела ответить резко, но Антон, придержавший мой локоть на повороте в ТЦ и тут же его отпустивший, продолжил совершенно спокойно:

– Надо найти, где можно починить молнию. Ты же ходишь нараспашку. Так и простыть недолго. Вон, видишь, снова снежок посыпал. Надо в тепло успеть, а то твой ремень ни от чего не защитит.

И снова – бах. Словно лицом приложилась об стену. Так он не издевался? Серьёзно? Речь не о презрении?

Аааааааа! Точно! Жалость! И снова во мне поднялась волна ярости.

– А тебе какое дело? Иди мимо, я сама всё решу.

Он отрицательно качнул головой.

– Пока плохо решаешь. Вчера уже было сломано, сегодня ещё не починила. Так что теперь моя очередь принимать меры, чтобы тебя согреть. Будем искать мастерскую. В Торговых центрах бывает.

Я даже остановилась от растерянности. Антон среагировал так же. Чтобы его не провоцировать хватать меня руками, я снова двинулась в сторону ТЦ. Но его поведение меня добило.

Теперь я молча шла рядом в состоянии растерянности. Обо мне никто не заботился уже много лет, и забыла как это. И совершенно не понимала, что мне теперь делать. Как реагировать?

Антон тоже не тратил слова зря. А в Торговом центре сразу повёл меня к стойке информации. Милая девушка, посмотрев план в ноутбуке, виновато улыбнулась:

– Да, есть швейная мастерская на третьем этаже. Но сегодня у них выходной, к сожалению. Приходите в понедельник, будем рады вам помочь.

Простые слова, а я расстроилась, словно мне сказали, что Нового года не будет. Это моя жизнь. Даже когда мне хотели помочь, выхода всё равно не было. Невезучая.

Перестав вслушиваться в разговор Антона с работницей ТЦ, которая рассматривала меня с любопытством, а соседу не стесняясь строила глазки, я горевала. Себя стало невероятно жалко. Почти до слёз.

Вернулась в реальность, когда Антон ответил:

– … на втором, рядом с парикмахерской. Я понял, спасибо, – повернулся ко мне и кивнул в сторону эскалатора. – Пойдём.

– Куда? – растерялась я.

– Сейчас всё объясню. Только сначала мне надо сделать звонок очень важному человеку.

Молния

Настя была совершенно перепуганной, но молчала. Согласившись идти со мной, она больше не скандалила и не сопротивлялась. Словно выключила внутренний тумблер и подчинилась. Надолго ли?

Хотя и такой она мне очень нравилась.

На двери магазина с фурнитурой висел листок «перерыв 30 минут». Настя одновременно распахнула глаза и рот, чтобы начать со мной прощаться, но у меня был запасной план. Поэтому я взял её за локоть и повёл к боковому выходу.

Рынок встретил нас гомоном, толкучкой и запахом дешёвого пластика. Настя шла рядом, вжав голову в плечи, и старалась не смотреть по сторонам. Я видел, как она сжимается каждый раз, когда кто-то задевал её плечом.

Чтобы как-то успокоить, начал говорить о простом.

– Десятый ряд, – сказал я, беря её за руку. – Там фурнитура.

Она дёрнулась, но руку не отняла. Только спросила тихо:

– А вшивать где? Воскресенье. У всех выходной.

– Я договорился. Тебе вошьют.

Она поджала губы и повела плечом, стараясь освободиться от моей ладони. Я промолчал и потянул её дальше. Она почти не упиралась. Ей не нравилось, что я командую, но в людской толчее спорить она не собиралась. Вдруг кто увидит?

Бабушка объяснила толково, и мы быстро нашли нужный прилавок с фурнитурой. Продавщицей была молоденькая девушка Настиного возраста. Фигуристая и вертлявая.

– Нам молния нужна, – сказал я. – Крепкая, вот для этого пуховика.

Девушка скользнула взглядом по Насте – и сразу отвела глаза. Как будто той не существовало. Со мной заговорила приветливо, даже слишком. Выложила несколько молний, показала, какую лучше брать. На Настю больше не смотрела. Вообще.

Я выбрал самую крепкую, в цвет пуховика. Девушка улыбалась и строила глазки. Бесила, одним словом. Предлагала другие варианты застёжек, растягивая время. Я спешно расплатился и повёл Настю на выход.

Когда мы отошли, она тихо сказала:

– Ты ей понравился.

– Ей все нравятся, – ответил я, лавируя между людьми.

– Она на меня даже не посмотрела. Я для неё пустое место.

– Это её проблемы, – ответил я. – Не твои.

– Легко тебе говорить.

Я остановился. Развернул её к себе.

– Настя. Смотреть надо на тех, кто на тебя смотрит. А кто не смотрит, на них нет смысла обращать внимание. Поняла?

Она поджала губы.

– Так я на тебя не смотрю.

Я хмыкнул. Видали мы таких.

– Это временно. Ты пока меня не разглядела. А потом будешь смотреть.

Я распахнул дверь рынка и вывел её на улицу. Настя тут же скинула мою руку со своей. Я взялся обратно.

– Меня нельзя отталкивать. Я упрямый.

Она поджала губы и качнула головой так, что пушистая шапка съехала набок.

– Куда теперь? – спросила она.

– К бабушке. Она пришьёт.

Настя встала, как вкопанная. Мне пришлось вернуться на шаг и оттеснить её к краю плохо вычищенной дорожки, чтобы не мешать прохожим. Зелёные глазищи стали огромными. И губы приоткрылись.

Маняще.

Вот хрень!

– К какой бабушке?

– К моей.

– Я не пойду!

Она решительно замотала головой и выставила вперёд руку, словно защищаясь от меня. И это раскалило предохранители. Захотелось прижать её прямо посреди дороги и целовать до стонов, задирая этот пуховик до подбородка.

Свою куртку я одёрнул посильнее. На это она не обратила внимания. И я продолжал разговаривать, делая вид, что у меня к ней только исследовательский интерес. А что оставалось с такой пугливой?

– Почему не пойдёшь?

– Да потому что! – Она дёрнулась, пытаясь вырвать руку. – Меня не надо приводить домой. Таких не водят. И с родственниками не знакомят. Твоя мать меня уже видела. Теперь бабушка будет смотреть и… и…