Семья специального назначения

У меня в голове заискрило. Покупать девочку? Это что, шутка такая?

– Погоди, погоди. А ты, Стас? У тебя кто-то есть? Ты же вроде не по этим оплаченным? У тебя вроде бы Катюха была?

Лицо друга исказила судорога.

– Была, да сплыла, и вспоминать нечего. Из здешних вон Лечик и Крис. С этими хорошо.

Он опрокинул в рот свой бокал без тоста. Что у него стряслось с Катюхой, неизвестно. Только не радовало это Стаса. Не избавился он от неё. Страдал ещё. Но признаваться не собирался.

Может она его бросила? Такого упакованного и крепкого. Девчонки любят подкаченных. Характером не сошлись или случилось что-то. Но расспрашивать я не рискнул. Видел, что там ещё болит нестерпимо.

К нашему столику подошла девушка в красном платье с длинными волнистыми волосами.

– Привет, – она скользнула взглядом по всем троим, остановилась на Стасе. – Скучаете, мальчики? Может, потанцуем?

Мой спокойный друг долил себе вискаря, опрокинул его в рот и встал.

– А почему нет, красавица? Потанцуем!

Стас сразу взял девицу за талию и повёл в гущу колышущегося в такт музыки моря человеческих тел.

– Ты его про Катюху не спрашивай, – привлёк моё внимание Данила. – У него с ней полный разрыв.

– А случилось что?

– Да конченная она. – Он повертел в руках полупустой бокал, словно решая допить или оставить. – Пока девчонка хочет, чтобы говорил ей какая она клёвая, всё нормально. А вот когда начинает указывать, куда тебе ходить, с кем говорить и у кого работать, начинаются треш. Сиди рядом, смотри в глаза, с этими не дружи. Короче, без вариантов.

– И никак решить не получалось?

– А как решишь? Не замуж же её брать?

Данила расстроенно допил своё пиво. Зацепил кусок кальмара в кляре и потянулся к следующему бокалу. Мне стало интересно. Неужели так всё изменилось за это время. Я же приезжал с учёбы на каникулы. Только в армейке был безвылазно год.

– А почему не замуж? – спросил я.

Данила поперхнулся закуской.

– А нафига? – Друг реально выглядел ошарашенным. – Когда вокруг столько вкусного? Добровольно сесть на диету? Ну уж не-е-е-ет! Не дождётесь! Туси, пока молодой! Не теряйся. Вот какие тебе нравятся? Ты скажи, я тебя сориентирую. Ну? Какие?

Данила кивнул в сторону танцпола. Там и правда была витрина. Яркие девчонки на любой вкус: блондинки, брюнетки и рыженькие. Они двигались в такт музыке. Извивались и завлекали. Но я видел не их.

Перед глазами стояла заснеженная улица, падающий снег, съезжающая назад вязанная шапка. Раскрасневшиеся от упрямства и мороза щёки. Волосы непослушным водопадом лежащие на плечах. И глаза.

Зелёные, манящие, бездонные. В которых отчаяние и надежда смешались одновременно с яростью и тоской. И в которых искренность, какая есть. Без блестящих платьев и каблуков.

И меня цепляла только она. А одноразовое не интересовало в принципе. Только друзьям этого было, похоже, не объяснить.

Домой

Догоняя Севку, я старалась скрыть следы слёз. Бежала вытирая их ладонями с лица и стараясь сдерживать дыхание, чтобы не разрыдаться сильнее. На бегу это выходило плохо.

На светофоре догнала и прижала к себе брата. Тот зыркнул на меня исподлобья и сделал вид, что не заметил слёз. Молчал. Но долго сдерживаться не смог. Только загорелся зелёный, начал приставать, и я едва не застонала от злости.

– А где Антон? Он же шёл нас провожать.

– У него дела.

– Он же обещал!

Надо было сказать, что у него дела. Что пообещал перед Тамарой Васильевной, а сам и не собирался. Так Севка бы разозлился и перестал спрашивать про Малинина. Но я не смогла.

– Это я его попросила не провожать нас.

– Зачем? Он же хороший. Он мне понравился.

– Затем! – резко ответила я. А когда увидела, что брат прикусил нижнюю губу, сжалилась. – Не надо провоцировать родителей.

Севка понимающе кивнул и некоторое время шёл молча. Но, разумеется, не выдержал.

– Насть, а у них всегда так чисто? – Севка шёл рядом, задрав голову, и смотрел на меня снизу вверх. В его глазах ещё горела радость от похода в гости, которую я так отчаянно пыталась сейчас забыть. – Я сначала думал, что притёрли к нашему приходу, а потом посмотрел – у них всегда так. Даже носки чистые остались без тапочек.

Я промолчала. Что ему ответить? Он и сам всё знает, просто разница между «у нас» и «у них» с каждым днём всё сильнее. Мой ответ только добавит горечи к той, в которой мы живём последние годы.

– А чего мы так быстро ушли? – не унимался он. – Там же ещё варенье было! Ты видела, какое варенье? Из винограда! Я такое никогда не пробовал! А Антон сказал, что у него бабушка всё умеет! И вяжет, и готовит, и на машинке этой шьёт. Ты видела, как у неё ловко выходит?

– Видела.

– Ага!

Он подпрыгнул, пытаясь достать рукой до обледеневшей ветки. Снег посыпался ему за шиворот. Меня тоже обсыпало. Но глядя на улыбающегося брата, я готова была вытерпеть и не это. Но для порядка одёрнула:

– Сева! Ну, осторожнее!

– И ещё он сказал, что может меня тренировать! Представляешь? Марат Ринатович сказал, что у меня получается, а Антон вообще офицер! Он меня научит так, что я всех во дворе сделаю! Я к нему пойду, и он мне покажет приёмы!

– Никуда ты не пойдёшь, – отрезала я, глядя себе под ноги. – И никакой он тебе не Антон. Он сосед. Просто сосед, который один раз помог. Ты же знаешь, как это бывает. Их всех хватает, чтобы помочь и забыть. Такая одноразовая история. И у Антона так же. Он как все.

Севка сбавил шаг. Посмотрел на меня исподлобья, прищурившись по-взрослому.

– А чего он тогда с нами чай пил? И тебя за руку брал? Я видел. Под столом.

Мне стало неловко.

– Не выдумывай.

– Я не выдумываю! – Он насупился. – Так всё и было! Ты краснела как помидор. Я видел!

– Я не краснела!

– Я видел, видел! – он топнул ногой и поправил съехавшую с плеча сумку с формой. – И он на тебя смотрел! Не как другие! Но не лез и гадостей не говорил. Он хороший!

У меня в груди стало больно. Не просто жарко, а словно сердце выдирали на живую. Я резко развернулась к брату. Остановилась. Севка тоже замер, нахохлился, втянул голову в плечи.

Приготовился к тому, что сейчас будет взбучка. И от этого стало ещё противнее. Ему всего 10, а он привык, что будет плохо. Ждал только плохого. И крохотную сегодняшнюю радость от чаепития, мне надо было разбить на кусочки, чтобы не обольщался.

Слова обжигали горло. Рвали сердце. Но убивать надежду надо было сразу и без жалости. Надо. Иначе не выжить.

– Слушай меня внимательно, – сказала я как можно спокойнее. – То, что сегодня было – это просто вежливость. Тамара Васильевна починила мне молнию. Пуховик не был готов, поэтому тебя встречал Антон. Мы поблагодарили. Всё. Понял?

Брат молчал. Смотрел исподлобья.

– Понял, я спрашиваю?

– Понял, – буркнул Севка.

Он дёрнулся в сторону, отвернулся и пошёл дальше, со злостью пиная носком ботинка куски льда. Они разлетались в разные стороны. Бахали об обледеневшие сугробы с боков.

Я догнала брата. Хотела взять за руку, но он отдёрнул. Обиделся. Глупый. Маленький ещё, чтобы понимать, как устроена жизнь. Что такие, как мы, не задерживаются в таких домах, как у Тамары Васильевны. Что это была случайность.

Ошибка. Иллюзия. Благотворительная акция «пригрей котёнка, тебе воздастся».

До подъезда шли молча. Было тягостно видеть, как погас Севка. Он бывал радостным и взволнованным очень редко. Теперь у него было гораздо меньше поводов лучиться от счастья.

Подъездная дверь открылась с трудом, а потом так шарахнула тугой пружиной, что я вздрогнула. Звук получился гулким и таким же мерзким, как грохот крышки гроба. Не дождётесь!

В подъезде пахло куревом и кислятиной. У меня было ощущение, что это я так воняю. Мне стало противно, но, переставляя механически ноги, я догнала брата на втором этаже.

Севкин запал закончился. Теперь он просто плёлся на пятый этаж. Согнулся под ношей сумки. Но не она его тяготила, а жизнь, заложниками которой мы оказались. И с каждым шагом он становился меньше, тусклее.

Проходя мимо двенадцатой квартиры, где жил Антон с тётей Валей, брат внезапно пнул коврик с надписью «добро пожаловать» так сильно, что он отлетел к стене с электрическими счётчиками. Без единого звука.

Я вернула коврик обратно. Выровняла.

Кинулась за Севкой. Хотела отчитать, но, наткнувшись на взгляд, полный отчаянья и невыплаканных слёз, осеклась. Он всё знал. Долбить не было никакого толка.

У двери в квартиру брат остановился. Я тихо открыла своим ключом. Прислушалась. Вдохнула запах перегара. Он приводил в чувство после милых чаепитий лучше холодного душа. Но надежда ещё была.

Мы тихо, стараясь не шуметь, вошли в тёмный коридор. Я прикрыла дверь, и только тогда отпустила защёлку. Медленно, чтобы не издавать ни звука, начала открывать молнию.

Но это было напрасно. На кухне звякнул чайник, и чиркнула спичка. Грохнул по полу отодвигаемый от стола табурет. А потом отец грубым, каркающим голосом рявкнул:

– Настька, падла! Живо сюда!

Я помогла раздеться Севке и, подтолкнув его в сторону детской, шагнула к отцу. Глава семьи сидел, привалившись спиной к грязным обоям, и было понятно, что уже напился. Его мутные глаза повернулись в мою сторону. Перед отцом стояла початая бутылка и пустой стакан.

– Ну, – выдохнул он перегаром, когда я подошла ближе, шаркая стоптанными тапочками, – рассказывай. Что за хрен вчера меня на лестнице вязал? Думал, приснилось. А сегодня двинул рукой и вспомнил. – Он сплюнул под ноги. – Ты что? Хахаля завела, который меня домой не пускает? Вконец охренела?

На сладкое

Квартира была мерзкой. Она мне напоминала скорлупу яйца на помойке. Когда-то в нём теплилась жизнь пушистого птенца. А теперь его и снаружи, и изнутри залило помоями и забило грязными навозными жуками.

Вонь дома стояла невыносимая. Она била в нос перегаром, кислятиной, чем-то пригоревшим и протухшим луком. Занавески на окне были такого же цвета, как и всё вокруг. Грязного.

– Ты что с хахалем твоим, который меня домой не пускает? – переспросил отец, когда я подошла ближе.

Уйти было невозможно. Надо стоять до тех пор, пока не отпустит. Иначе будет скандал. Снова вломится в нашу комнату, напугает Севку. Ничего, я потерплю. Сжав кулаки, ответила ровно:

– Нет у меня никакого хахаля.

– А как они теперь называются? – Не унимался он. – Трахари?

– Пап, это наш сосед с третьего этажа.

– Не свисти. Нет там таких.

– Есть теперь.

Мать ввалилась на кухню шаркающей походкой. В замызганном халате, с растрёпанными волосами и перекошенным лицом. Мне вспомнились слова Тамары Васильевны, о том, что мать была красавица.

Теперь она была помятой. Это относилось не только к халату. На лице отпечатались складки подушки. Волосы на затылке были приплюснуты, как у старой куклы. Ни грамма красоты, веселья и задора.

Бабушка сказала, что я на неё похожа? Меня передёрнуло.

– Чё? – не понял отец.

– Через плечо, – вяло огрызнулась мать, проходя мимо меня к столу. – Дай сюда.

Она взяла бутылку водки и придвинула стакан к краю. Рука дрогнула. Резко пахнущая жидкость выплеснулась через край.

– Куда льёшь? – заорал отец.

Он протянул руку к бутылке. Дёрнул на себя. Мать не стала спорить. Схватила стакан и крупными глотками выпила водку. Шумно уткнулась в руку и вдохнула.

Меня чуть не вывернуло наизнанку. Какой чай? Какие салфетки? Виноградное варенье? У нас и яблочное закончилось лет 10 назад. Я помнила это время, но уже не верила себе, в его реальности.

Мать прошаркала дальше. Рухнула на стул возле неработающего холодильника. Повернулась в нашу сторону. Пока отец из горла пил водку договорила:

– Это Вальки Малининой сынок тебя вчера скрутил.

– Так он же щенок ещё. Сколько ему? Лет 15?

– Больше, – мать отобрала у него бутылку и приложилась сама. – Он Настьки нашей лет на 5 старше. Значит, чё? Где-то 23?

– Да ну! Этот бугай какой-то! – не поверил отец. – Это Настькин хахаль, я тебе говорю!

– Да мало ли чё ты говоришь! Я сама вчера шла мимо их компании. Они между третьим и четвёртым квасили на подоконнике! Ты уже на рогах волокся, не заметил!

Я смотрела на этих несвежих невменяемых людей, и моё сердце разрывалось от боли. Это моя семья. Они же не были такими! Любили друг друга. Тамара Васильевна говорила, что мать выбрала отца, хотя и другие претенденты были!

Мне было невыносимо смотреть на этих невменяемых людей. Захотелось хоть каплю семейного тепла. Я достала из пакета два кусочка бисквита и, положив их на тарелку, поставила перед родителями. Оставшийся кусочек замотала пакетом.

Они замерли, словно не веря своим глазам.

– Эт чё? – спросила мать сипло.

– Бисквит, – ответила я, двигая в её сторону тарелку. – Угощайтесь.

Мать схватила кусок пирога и с жадностью, почти не прожёвывая, начала есть. От зарумянившегося кусочка сыпались крошки на неё, на стол, на липкий, давно не мытый пол.

И снова к горлу подкатила тошнота.

– О, нормально, – пробормотала она, продолжая жевать. – Откуда такая роскошь? Деньги завелись?

В груди заскребло. Признаваться в том, что это пекла я, и мы были с Севкой в гостях, а тем более, у бабушки Антона, было опасно. К тому же, не хотелось. Казалось, если я расскажу, предам что-то светлое в этом дне.

– В колледже пекли. Остатки дали, – вырвалось у меня.

– Хоть какая-то польза от тебя есть. А то я уж думала, ты совсем бестолочь выросла. Как папаня твой, – она кивнула на отца, облизала пальцы и вытерла их об халат.

– Заткнись, – огрызнулся тот, жуя свой кусок. – Слышь, – отец ткнул в меня пальцем, едва не попав в лицо. – Если я узнаю, что ты там с кем-то шляешься и мне дорогу переходишь, – убью. И его, и тебя. Поняла? Мне дочь шлюха не нужна.

– Валера, да успокойся ты, – мать закурила, стряхивая пепел прямо на пол. – Чего ты к ней пристал? Она же дура ещё, не понимает. А если и приведёт кого в подоле, – она хрипло засмеялась, и смех этот прозвучал как удар хлыста, – то выгоним обоих. Или ты думаешь, я с твоими выродками нянчиться буду? Ага, щас!

Они начали говорить о своём и, увидев, что ко мне у них больше нет вопросов, я выскользнула с кухни. Зашла в детскую, закрыла за собой дверь на щеколду. Прислонилась головой к крашеной поверхности.

Мне было невыносимо горько после тёплого завтрака и душевных разговоров окунуться по макушку в смрад ежедневной жизни. Хотелось сбежать отсюда немедленно.

Я даже потянулась снова к щеколде, но в этот же момент почувствовала, как к моей спине прижался Севка. Уткнулся головой между лопаток. Маленький, дрожащий комочек. Это меня привело в чувство.

Мне плохо? Я уже взрослая лошадь, а вот у Севки детства нет, не было и уже не будет. Его глаза блестели, но брат не плакал.

– Насть, – прошептал он. – А бисквит? Ты зачем им отдала? Он же наш!

Мне было неприятно ото всего сразу. И от этого «им» особенно.

– Они наши родители. Семья.

Севска то ли всхлипнул, то ли фыркнул. Я вздохнула. Достала из пакета остатки бисквита. Дрожащими пальцами протянула Севке. Глаза брата стали бездонными. Словно я подарила ему самолёт.

– На, – сказала еле слышно. – Ешь. Только тихо.

Он взял обеими руками. Разломил пополам и вернул мне мою часть. Со своей сел на матрас у стены, поджав ноги. Начал есть. Маленькими кусочками, тщательно пережёвывая и не теряя крошек. Стараясь растянуть удовольствие.

Закрывал глаза, когда жевал, будто пытался запомнить этот вкус надолго. Улыбался. А я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается жгучая боль.

Я села рядом и откусила небольшой кусочек. Сладость бисквита смешалась во рту с солью слёз. Потому что я понимала: вкус закончится и продолжится обычная жизнь без просветов и сладостей.

И особенно горько было оттого, что в ней нет ни Антона, ни его бабушки, ни чаепитий с сервизом. А есть только матрас, грязная кухня и страх попасть под горячую руку.

На секунду вспомнился тёплый свет лампы под абажуром. Запах ванили и чистоты. Тамара Васильевна, глядящая на меня поверх очков. Прикосновения Антона под столом. Его взгляд, от которого внутри всё переворачивалось.

Я зажмурилась, прогоняя видение. Резко, до боли в глазах. Здесь этого нет. И не будет. Есть, что есть и с этим надо как-то жить. Выбраться самой и помочь Севке.

– А Антон всё равно хороший. Я бы хотел, чтобы мы виделись, – внезапно сказал брат.

Я замерла.

В груди что-то оборвалось и рухнуло в холодную пустоту, которая была во мне всегда. Я зажмурилась изо всех сил, прижала ладони к лицу и вжалась в стену. Чтобы не закричать. Чтобы не разреветься в голос. Чтобы не испугать Севку.

Я тоже хотела. Я тоже хотела, чтобы мы виделись, общались, встречались.

И это было самое страшное.

Поэтому я взяла себя в руки и сказала:

– Иди мыть руки и делай уроки. Будешь хорошо учиться и сам станешь, как Антон.

Сева встал на ноги и поплёлся в ванную. Я смотрела ему вслед и думала, что он пока маленький и верит в счастливое будущее. А вот у меня начинали опускаться руки. Потому что я хотела вернуться к Антону, а буду тут.

И выбора у меня не было.

Первый понедельник после армии

Голова гудела. Вчерашний джин-тоник и сам по себе не был напитком мечты, а сейчас и вовсе вызывал только одно желание – больше не пить никогда. Сухость во рту тоже была противной.

Желая хоть немного начать двигаться, я перевернулся на спину. Тошноты не было, и то хорошо. Значит, хлебнуть водички и врываться в день. Что там сказала зеленоглазая Настя? «Ты мне не нравишься»? Понятно, что врала.

Так не смотрят в глаза, не краснеют. Не выбирают кусочек посимпатичнее. Не замирают от прикосновения, а потом отводят руку, сразу, чтобы заправить непослушный локон на ухо.

Врала. Я видел, что врала. Но почему тогда ушла? Почему не дала проводить? Что значит «не нужны отношения»? А мне нужны.

Может быть, просто боится? Из-за того что привыкла, что всё хорошее заканчивается. Потому что ей нужен кто-то, кто не просто скажет «ты моя», а докажет. Будет заботиться, а не приставать?

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями. Значит, будем доказывать. Делом.

– Антон! Вставай давай, завтрак стынет! – мать уже гремела посудой на кухне.

Я натянул спортивные штаны, футболку и поплёлся умываться. Холодная вода взбодрила, но окончательно в чувства не привела. В зеркале отражался помятый парень с кругами под глазами.

Чтобы окончательно проснуться, сунул голову под струю воды. Коротко стриженные после армейки волосы, моментально превратились из тёмно-русых почти что в чёрные.

Высохнут, пока буду собираться, ничего. Надо брать себя в руки и двигаться вперёд. Поэтому я вытер волосы полотенцем и, почистив зубы, двинулся на кухню.

Мать уже разливала чай. На столе стояла тарелка с омлетом, бутерброды с сыром, варенье. Всё как я люблю. Она старалась. Всегда старалась, даже когда я был мелким. Даже когда отец ушёл, и я бесконечно ей его напоминал.

– Ешь давай, – кивнула она, садясь напротив. – Чем будешь заниматься сегодня?

– Работу искать буду, – ответил я, накладывая в рот омлет. – Учёбу закончил, профессия есть. Надо устраиваться в жизни.

– Правильно, – мать одёрнула халат, хотя он сидел идеально. – Нечего без дела сидеть. Вон, Данила со Стасом после техникума, и то уже устроились. А ты у меня с головой, с образованием. Должен не хуже быть.

Я жевал молча. Мать только тронь, и потом будет скандал. Поэтому я жевал молча.

Не помогло.

– Только не вздумай, не по специальности, – голос матери стал жёстче. – Или без трудовой в маленькие конторы. Ты у меня диплом получил, пять лет учился. Не для того я пахала, чтобы ты горбатился абы где.

– Мам, ты сама поешь. С работой я разберусь.

– Сам он разберётся, – фыркнула она, но без злости. Скорее с привычной ворчливостью. – Смотри мне. Ты должен выбиться в люди. Понимаешь? Ты мужчина. На тебе ответственность за семью. Сейчас девочки пойдут: то кино, то цветы. И тоже надо, никуда не денешься. Туда-сюда и женишься. А семью кормить надо. Ты же не хочешь как отец? У него были золотые руки и голова толковая. И что? Без ответственности – ничего. А ты у меня не такой. Ты упрямый. Весь в деда.

Я слушал вполуха, дожёвывая завтрак. Мыслями я был не здесь. Я думал о том, что Настя таскает тяжёлые пакеты. Что у неё нет денег на молнию, но она просто застёгивает пуховик на брючный ремень и продолжает водить брата в секцию.

И живёт она не в розовом замке принцессы, а в двадцатой квартире с пьющими родителями. Где пахнет отчаяньем и горем сильнее, чем человеческим домом. Ещё и брат маленький.

И папаня. Дядя Валера таким не был. Но теперь это был опустившийся мужик, у которого дочь за отца. И не конфеты ей нужны. У неё шапка бестолковая, всё время съезжает. А у нас холодно, можно уши застудить.

И если к Насте прийти без работы и перспектив, то у неё будет ещё один бестолковый, о котором надо заботиться. Отставить! Она и так никому не верит и ни на кого не надеется. А если я буду таким же неудачником, как её отец, она никогда не откроется.

– Ты понимаешь, что это серьёзно? Это не на один день. Ты сейчас жизнь решаешь на ближайшие лет 10, а может, и больше. К этому надо серьёзно относиться.

– Я понял, мам, – сказал я, вставая из-за стола. – Спасибо, было вкусно.

Шагнул к раковине и сразу вымыл посуду. Иначе запилит, а голова ещё тяжёлая. Не надо провоцировать. Да и армейка многому научила. Я усмехнулся про себя. Научила и посуду сразу убирать и не слушать лишнее.

– Ты куда сейчас?

– Документы наксерю. При трудоустройстве нужны копии, а у меня нет. А потом пойду в бизнес-кафе. Там в интернете посмотрю вакансии.

Мать хотела что-то добавить, но не я уже вышел в коридор, натянул джинсы, свитер. Сунул ноги в ботинки. Натянул куртку и уже собирался выходить. Но мама шагнула из кухни в темноту коридора.

– Антон! – окликнула немного нервно. Было видно, что она ещё не знает, как со мной говорить, примеривается. – Возьми ключи. Я сегодня с двух. В час тридцать уже уйду.

Я выпрямился и погремел связкой в кармане. Мать качнула головой. Дёрнулась в мою сторону, но остановилась. Нахохлилась, как воробей в нелепом домашнем халате. Сложила руки на груди и буркнула сердито.

– У тебя всё получится. Ты главное не сдавайся.

От улыбки у меня чуть лицо не треснуло. Моя ж ты хорошая! Я кивнул и притянул мать к себе. Обнял. Она замерла на секунду и ткнулась лбом мне в грудь. Но тут же отстранилась. Снова стала строгой.

Я шёл по улице с улыбкой Иванушки-дурачка. Дома хорошо. Здесь всё знакомое, родное. И старая детская площадка с ракетой, и липа, с которой я так неудачно упал, что ногу пришлось зашивать. И школа.

Улыбка сползла с лица.

Проходя мимо забора из железных прутьев, взглядом зацепился за крыльцо. На нём Настю сердито отчитывала Елена Михайловна Болеславова. Русичка, которую мы все называли садисткой выглядела угрожающе.

Выбор

Домой я возвращался после семи усталый и злой. В бизнес-кафе было душно, за соседними столиками школьники ржали над видео, а я перебирал вакансии и чувствовал, как мозг закипает.

К обеду отправил двадцать четыре отклика. К вечеру – пятьдесят семь. Сначала выбирал только полностью соответствующие запросу. Но без опыта работы их было только две. Две вакансии всего!

Подростки ржали, я злился и продолжал рассылать резюме. Юрист, помощник юриста, вакансия для молодых специалистов – всё годилось. Не только город, но и ближайший пригород – тоже отправил.

Рассылал, но не верил.

В пять позвонили в первый раз. Я схватил трубку так, что чуть не уронил.

– Алло!

– Здравствуйте, Малинин Антон Анатольевич?

– Это компания «Юрист-Про». Вы оставляли резюме на позицию помощника…– Да!

– Да, да, я слушаю!

– Я не поняла из присланной формы, где вы сейчас работаете?

– Пока безработный. Демобилизовался из рядов российской армии 3 дня назад.

– А перед службой где работали?

– Учился в университете на очном.

– Понятно. – Голос девушки стал безразличным, и она оттараторила заученное, – к сожалению, мы посмотрели вашу анкету. У вас нет опыта работы, а нам нужен сотрудник, который сразу включится в процесс. Студентов без опыта мы не берём. Извините.

Я сидел и смотрел в одну точку. Опыт. Где его взять, этот опыт, если никого не интересуют студенты без практики? Чтобы получить опыт надо устроиться на работу, а чтобы взяли, нужен опыт. И так по кругу.

Пятьдесят семь: ноль. Матч завершён.

Собрав свои записи и засунув их в рюкзак, отключил компьютер. Оплатил время работы и вышел на мороз. Воздух обжёг лёгкие, но голову не охладил. В ней так и осталось темно и беспросветно.