Искра души

Искра души

Глава 1. Давиан

Старик умер так тихо, что сначала я решил, наконец-то заткнулся. Он сидел прямо передо мной, в своём шатающемся кресле, с этой вечной морщинистой гримасой как будто его всю жизнь кормили только лимонами и обещаниями, что «в следующий век точно полегчает». Воздух в домике пах прелыми травами, дымом и старостью. Он только что в очередной раз сказал:

— Ты опоздал, дракон.

И выдохнул длинно, скрипуче, как старые двери. Только вот вдоха больше не последовало.

Я смотрел на него пару ударов сердца, ожидая продолжения, проклятия, пророчества, очередной обвинительной речи в духе «всё из-за таких, как ты» но вместо этого у него просто поехала голова, подбородок уткнулся в грудь, а рука с бусами мёртвых костяных чёток соскользнула с подлокотника.

— Давиан… — осторожно сказала Айза. — Кажется…

— Не смей, — предупредил я, хотя сам уже слышал это мерзкое ровное ничего — тишину, когда грудная клетка больше не двигается.

Моё «не смей» было обращено к судьбе, к старому Пастырю Душ, к богам, которым я давно перестал молиться, но сестра, разумеется, решила, что имеется в виду она. Айза нерешительно потянулась к старику, два пальца к шее, туда, где у живых ещё что-то пульсирует.

Она постояла так секунду, другую… и очень красноречиво посмотрела на меня.

Где-то за моей спиной Рейвен тяжело выдохнул, а потом хмыкнул. Хмыкнул, это мягко сказано, он сначала попытался сдержать звук, но, судя по тому, как у него дёрнулся плечевой, его пробило.

— Только попробуй, — процедил я, не поворачиваясь.

— Я молчу, — сообщил он так серьёзно, что стало ясно: долго он не выдержит. — Без единого звука.

Айза всё ещё держала пальцы на шее старика, морщась так, будто трогала не кожу, а что-то липкое.

— Дав, — сказала она, и уголок её рта начал предательски дёргаться, — ну… как тебе сказать…

Я медленно поднялся с низкой скамьи, почувствовал как колени отозвались привычной тягучей болью, в которой было слишком много лет, боёв и проклятий. Наклонившись к старику, глядел прямо в его закрытые веки, и, если честно, надеялся на то самое чудо: вдруг он откроет один глаз, скажет что-нибудь вроде «шучу» и наконец скажет мне, как выдрать Пожирателя из груди. Он не пошевелился.

— Он умер, — сказала Айза, как будто я был идиотом, не отличающим труп от живого.

За моей спиной Рейвен всхлипнул. Я обернулся достаточно быстро, чтобы увидеть, как он закрывает лицо ладонью, но не для театрального трагизма, а чтобы спрятать смех. Плечи у него уже откровенно тряслись.

— Это не смешно, — сказал я. Скорее, рыкнул.

— Совсем… ни капли… — проговорил Рейвен, давясь. — Просто… Дав… ты понимаешь, да? Ты… четыреста лет таскаешься по богом забытым дырами лесам, отсидел задницу на всех возможных оракулах, колдунах, полусумасшедших бабках, пережил трёх войн, две осады, одну собственную казнь… и твой последний, единственный, древнейший Пастырь Душ, которого мы наконец нашли… — Он не выдержал и согнулся пополам, расхохотавшись уже всерьёз, без попыток приличия. — …умирает у тебя на руках от твоей, сука, угрюмости!

Айза фыркнула первой, потом все-таки прикрыла рот ладонью, потому что “так нельзя, это неприлично”, а потом престала делать вид и тоже расхохоталась, отступая от кресла, словно боялась, что сейчас старик встанет и начнёт читать мораль уже ей.

— Ты его не заслуживаешь, — выдохнула она сквозь смех. — Пастыря Душ. Никого не заслуживаешь. Даже вот это.

— Инфаркт от твоей физиономии, — добавил Рейвен, вытирая уголки глаз. — Я же говорил, надо было улыбнуться хоть раз в жизни.

— Я улыбался, — буркнул я.

— Врагам, когда сжигал их крепости, — тут же отозвался он. — Не считается.

Я снова посмотрел на старика. Мёртвому было, в сущности, всё равно. Лицо его разгладилось, словно кто-то стёр с него многолетнюю усталость, и теперь он выглядел почти спокойным, почти мирным. В воздухе повис странный привкус сырого камня, старого дыма и чего-то такого, что я научился за эти годы узнавать безошибочно: души, которая только что ушла.

Пастырь Душ, последний из тех, кто мог бы увидеть того, кто сидел у меня под рёбрами и скребся по внутренней стороне грудной клетки, на кого-то там, сверху, решил, что ему пора. Конечно, почему бы и нет.

— Мы опоздали на пять минут, — медленно произнёс я. — Пять. Минут.

— На самом деле на четыреста лет, — заметила Айза, всё ещё чуть посмеиваясь, но голос у неё стал мягче. — Пять минут — это уже детали.

— Айза. — Рыкнул я повернувшись к сестре.

— Да?

— Ещё одно слово и я сдам тебя замуж за первого попавшегося светлого дракона из Эйр-Шина.

— Жестокий ты человек, брат. — Она прижала ладонь к сердцу.

— Я не человек, — напомнил я.

— Тем более.

Рейвен, уже чуть отдышавшийся, подошёл ближе и осторожно ткнул старика пальцем в плечо, как будто проверял, не завёлся ли он снова. Старик, разумеется, не реагировал.

— Ладно, — сказал Рейвен, — шутки шутками, но проблема в том, что твой проклятый желудочный червяк, — он кивнул мне куда-то в область груди, — как был при деле, так и останется.

Пожиратель Сердца отозвался внутри тёмным, вязким шевелением, словно услышал своё упоминание и лениво согласился: да, останемся.

— Спасибо, что напомнил, — сухо сказал я.

— Всегда рад, — улыбнулся он, уже почти без смеха, но с тем самым своим выражением лица, которое большинство здравомыслящих существ считало вызывающим желание ударить.

Айза тихонько вздохнула и, как всегда, оказалась единственной, кто задумался о практическом:

— Нам хотя бы нужно его… — она посмотрела на старика, потом на дверь, за которой шумел лес, — похоронить. Или по их ритуалу сжечь, или что они там делали. Дав, ты же не собираешься просто уйти и оставить его гнить в собственном кресле?

Я ненавидел, когда она была права.

— По их ритуалу, — буркнул я, хотя понятия не имел, какому именно ритуалу следовали Пастыри Душ. Старик об этом говорить не успел. Он был занят тем, чтобы умирать эффектно и вовремя.

— Ну всё, — сказал Рейвен, отступая к двери. — Я пойду разведаю, как у них здесь принято. Спрошу у местных духов сосны. Или у енотов.

— Рейвен, — позвал я.

— Да?

— Сделай хоть что-то полезное, а не только рты разевать. — устало буркнул я и он широко, абсолютно искренне улыбнулся:

— Уже делаю. Я сохраняю тебе психику. Если ты сейчас не будешь злиться на меня, ты начнёшь злиться на себя. А это, как показывает практика, с тобой куда опаснее.

Он как всегда был прав. В этом и заключалась вся мерзость ситуации.

Медленно опустившись обратно на скамью напротив мёртвого Пастыря, я сцепил пальцы в замок, глядя на его неподвижное лицо. Где-то на границе слуха скреблась та самая тишина, от которой стискивало зубы.

— Ты мог хотя бы договорить, старик, — сказал я тихо, почти шепотом. — Хоть одно слово. Одну чёртову подсказку.

Ответом мне была только пустота. А вот за спиной снова шевельнулась Айза.

— Знаешь, может, это и есть подсказка.

— В том, что он умер?

— В том, что нам придётся искать дальше. И, может быть, в этот раз ты не будешь смотреть на каждого Пастыря, как на последнюю ступень перед собственной казнью. Люди не любят, когда на них так смотрят, Дав. Даже старики. Особенно старики. У них сердца слабые.

Если бы она знала, как я смотрю на себя каждое утро, ей бы стало гораздо веселее. Или страшнее.

— Вы оба будете молчать, пока мы его выносим, — сказал я, поднимаясь. — Иначе я начну шутить про вашу смертность.

— Эй, — возмутился Рейвен, — мне ещё нет даже двух сотен, уважай старших.

— Тем более, — бросил я.

Они синхронно фыркнули. Старик, к счастью, ничего не сказал, он уже всё своё сказал. Или не успел, что было хуже.

— Опа, смотри, смотри, — выдохнул Рейвен, в тот момент, когда мы взялись за старика — я за плечи, он за ноги.

Я уже собирался огрызнуться, что если он сейчас опять пошутит, я уроню труп ему на голову, но слова застряли где-то между горлом и зубами.

Из груди Пастыря, прямо из той точки, где под кожей ещё недавно должно было биться сердце, вылетело что-то маленькое и светящееся.

Сначала я подумал, что это искра от костра, но в доме не было огня. Потом, что галлюцинация: мало ли, четыреста лет, проклятие, нервы, мёртвые старики, такое не может оставаться без последствий.

Но это “что-то” вздрогнуло крыльями и стало очень конкретным.

Бабочка.

Небольшая, голубая, но не такой простой голубизны, как у небес над Шинарией, а густой, почти нереальной, как будто кто-то взял цвет зимнего рассвета над снегом и добавил туда слишком много магии. На крыльях у неё проступали тонкие тёмные узоры, похожие на переплетённые символы, руны или, если бы я был сентиментален, на чьи-то имена.

За ней тянулся свет, тонкая, едва заметная голубая дорожка, как хвост у кометы. Она порхала вяло, но порхала, упрямо держась в воздухе, хотя любой нормальной бабочке в таком доме, в такой лесной сырости и в такую пору года делать было абсолютно нечего.

— Ты это видишь? — тихо спросила Айза, разжав пальцы на стариковской шее.

— Нет, — сказал я. — Мне просто нравится стоять с мертвецом на руках и смотреть в одну точку.

— Ты такой милый, когда в отчаянии, — автоматически отозвался Рейвен, но голос у него стал чуть более серьёзным. — Она же из него, да? Прямо… из груди.

Бабочка словно услышала его слова, описала ленивый круг, медленно, как пьяная, и на мгновение зависла над стариком. Небесный свет коснулся его лица, и на секунду мне показалось, что морщины разгладились ещё сильнее, а губы едва заметно дрогнули в почти-улыбке.

Потом бабочка повернулась. Не физически, там не было ни головы, ни глаз, на которые можно было бы смотреть, но я очень чётко почувствовал её внимание, а значит, и что-то за ней сменило направление.

На меня.

Свет на долю секунды стал ярче. Где-то под рёбрами Пожиратель нехорошо шевельнулся, как зверь, который увидел чужое движение в своей норе, и впился когтями изнутри, не давая мне дышать.

— Не смей, — прошипел я невидимому сознанию, которое поселилось во мне не по моей воле.

Бабочка дрогнула, словно наткнулась на невидимую стену. Голубой шлейф на миг потемнел, стал почти серым, и мне мерещилось, что в этом тусклом мерцании промелькнул знакомый привкус, вкус чужой души, к которой тянется голод.

— Дав, — тихо сказала Айза. — Он… он на тебя реагирует.

— Не он, — выдохнул я, чувствуя, как Пожиратель шуршит где-то глубже, будто возмущённый хищник, которого кто-то потревожил возле добычи. — Оно.

— Ты сейчас про бабочку или про свою внутреннюю мерзость? — уточнил Рейвен.

— Про то, что внутри, — буркнул я.

— Тогда бабочка, похоже, его бесит, — задумчиво заключил он. — Мне она нравится всё больше.

Голубое создание описало ещё один круг, но на этот раз шире, захватывая нас троих: старика, меня, Айзу и Рейвена. На мгновение свет скользнул по лицу сестры, и я увидел, как её зрачки чуть расширились.

— Я… слышу, — прошептала она.

— Что? — я напрягся всем телом.

— Шёпот. Не слова. Просто… — она нахмурилась, пытаясь подобрать обозначение, — как будто кто-то шепчет на ветру. И в этом шёпоте — его голос. Этого старика. Только уже… далеко.

Ничего не слышал, только чувствовал напряжение внутри, тяжёлое, вязкое, как смола, и раздражение Пожирателя, который не любил, когда рядом с ним появлялось что-то, что не боялось его.

Бабочка чуть наклонилась, если так можно сказать о существе, у которого нет ни головы, ни шеи, ни понятного выражения лица, и неожиданно стремительно рванула к двери.

— Эй! — окликнул её Рейвен так, будто обращался к собачонке, а не к, возможно, воплощению чьей-то души. — Стоять!

Естественно, она его не послушалась.

Мерцая, проносясь мимо полок с пыльными банками, где лежали давно умершие травы и ещё более давно забытые рецепты, бабочка вылетела в щель между дверью и косяком, не дожидаясь, пока мы соизволим её открыть.

На секунду дерево вокруг щели тоже стало голубоватым, как будто кто-то провёл по нему светящимся пальцем.

— За ней, — сказал я, опуская старика обратно в кресло, аккуратнее, чем он того заслуживал.

— За ней? — переспросил Рейвен. — Дав, я, конечно, люблю странные прогулки по лесу, но ты серьёзно предлагаешь нам бежать за… душебабочкой? Учитывая, что она уже…

Он распахнул дверь и лес встретил нас запахом мокрой земли, коры и сырости. Сумерки уже успели окончательно сесть на ветки, как усталые птицы, но даже в этой сгущающейся тьме голубой след был виден отчётливо, как нарисованная кистью линия: неоновая тропа, тянущаяся между деревьями, выше человеческого роста.

Бабочка летела между стволов, ломая все правила природы — слишком прямолинейно, слишком целеустремлённо, не отвлекаясь ни на светляков, ни на рой мошки, ни на что.

Куда-то и я думаю, что точно. куда-то, конкретно.

— Да, — ответил я. — Серьёзно.

Айза встала рядом, щурясь, как будто пыталась разглядеть не просто свет, а то, что за ним.

— Это искра, та самая. Он же говорил… перед смертью…

Старик действительно кое-что успел сказать, между своими тяжёлыми вздохами и нравоучениями. “Мы - не род. Мы - мост. Когда один падает, дорога строитьс дальше. Не там, где хочется вам, драконам, а там, где хочет мир.”

Тогда мне хотелось закатить глаза. Теперь же вырвать себе сердце, чтобы посмотреть, что там внутри так ржёт.

— Значит, — медленно проговорил Рейвен, сложив руки на груди, — вот это сейчас летит к следующему.

— К следующему Пастырю Душ, — подтвердила Айза. — К тому, кого выбрала его магия.

— Или мир. Или боги. Или чья-то извращённая фантазия, — добавил я.

Пожиратель снова шевельнулся, болезненно сжав грудь изнутри, и по позвоночнику прошёл холодок. Внутри меня это существо не говорило словами, но иногда его чувства были яснее, чем любые фразы. Сейчас это было нечто среднее между раздражением и… интересом. Ему тоже было важно, куда полетела душа.

— Если мы пойдём за ней, — произнёс Рейвен, как всегда вслух проговаривая очевидные вещи, — мы рано или поздно придём к тому самому человеку, которого ты ищешь четыреста лет.

— Не четыреста, — процедил я. — Проклят я меньше.

— Зато тоска в твоих глазах старше, — невозмутимо отозвался он, а Айза чуть толкнула меня плечом.

— Дав. Это шанс. Возможно, последний, — сказала она, глядя не на меня, а на сияющий след между деревьями. — Старик умер, да, но, похоже, он всё-таки оставил нам направление.

Лес слушал нас, задерживая чужие звуки между стволами. Где-то далеко кричала птица, отзываясь на чужую магию, но все остальные звуки будто провалились, то ли в ночь, то ли в ту самую голубую дорожку.

Я посмотрел на след, на тёмные деревья, похожие на копья, воткнутые в землю, которые никогда не были к нам добры.

Шанс.

Я разозлился на слово.

Сколько раз мне уже обещали шанс? Шаман, который пытался вытянуть Пожирателя заклятиями, пока не сошёл с ума. Ведьма, пообещавшая “очистить кровь” и растворившаяся в собственном ритуале. Священник, уверявший, что молитва сильнее любой тьмы, и умерший, не закончив первую.

Теперь ещё и старик, который сдох, не успев договорить.

И всё равно, когда я смотрел на эту летающую, невозможную голубую точку, во мне шевелилось что-то ещё, помимо привычной злости.

Не надежда, этого слова у меня больше не было. Но что-то похожее на упрямое “я ещё не закончил”.

— Ладно, — сказал я. — Похороны мы ему всё равно сначала устроим.

— Дав! — возмутился Рейвен. — Пока мы будем его закапывать, твой голубой путеводитель улетит чёрт-знает-куда.

— Если это действительно искра Пастыря, — вмешалась Айза, — она не просто летит “куда-то”. Она летит к тому, кто от неё не убежит. Как бы далеко он ни был. Мы всё равно вряд ли успеем догнать её бегом по лесу. Но мы знаем направление.

— Восток, — медленно сказал я, отмечая, как тянется сияющая линия между деревьев. Там, за горами, за реками, за границами — человеческие долины. — Шинария. Или Лисмар.

— Ну что ж, — Рейвен шумно выдохнул. — Хоть какая-то польза от мёртвого. Указатель, между прочим, очень красивый.

— Замолчи и помоги положить его нормально, — Айза усмехнулась. — Если уж его душа улетела красиво, пусть хотя бы тело не валяется, как мешок.

— Вы вдвоём когда-нибудь перестанете быть такими правильными? — спросил я, снова возвращаясь к креслу.

— Нет, — ответили они хором.

Я взял старика за плечи, чувствуя под пальцами хрупкость костей, и в последний раз посмотрел туда, где между деревьями ещё тянулась голубая дорожка, медленно растворяясь в наступающей ночи.

Пожиратель внутри меня тихо зарычал, но я сам себе ответил вместо него: «Найдём. Хоть через лес, хоть через войны. Хоть через весь чёртов мир.»

Голубая бабочка исчезла из виду. Но теперь я точно знал, где-то там, далеко, её новый хозяин только что вздохнул чуть глубже, чем обычно, и мир вокруг него слегка, едва заметно, изменился.

* * *

Нюх Рейвена привёл нас, конечно же....

— В Шинарию, — мрачно сказал я, ещё до того, как открыл рот Рейвен.

— Шинария?! — рявкнула Айза так, что кони под нами всхрапнули и прижали уши. — Ты не мог привести нас в другое место?! В любую чёртову дыру, но не сюда?!

— Это не я, это ваша бабочка привела нас, — обиделся Рейвен, поправляя поводья. — Я всего лишь нюхаю. И, между прочим, нюхаю великолепно. У неё запах. Очень характерный.

— Какой ещё “характерный”? — проворчал я, сдерживая поводья.

— Пахнет старыми вещами, — буркнул ищейка. — Видимо, от деда провоняла.

— Великолепно. У нас новое воплощение надежды, которое пахнет бабушкиным сундуком. — Айза застонала, запрокидывая голову к небу.

Я промолчал, не потому что было нечего сказать, наоборот, вариантов комментариев было достаточно, а потому что впереди открывалась Шинария, и на это зрелище хотелось посмотреть с полным набором ненависти и трезвости.

Дорога вышла из леса резко, как удар. Ветки оборвались, шёпот листьев остался позади, и мир раскрывался вниз широкими террасами, усыпанными домами, крепостями и храмами. Город лежал в долине, но не прятался в ней, а разрастался вверх по склонам, ступенями, как если бы гигант решил вырезать в горе лестницу и понатыкал на каждой ступени дворцов.

Белый камень резал глаза. Не приглушённый, не старый, а вылизанный, как щит перед парадом. Стены домов гладкие, светлые, с узкими тенями от выступающих балконов и длинных колонн, которые держали крыши так лениво, будто могли позволить себе рухнуть и всё равно никому не объяснять причин.

Широкие лестницы спускались к центральной площади, как реки, вымощенные плитами, отполированными тысячами ног, сапогов, сабо, каблуков. На перекрёстках статуи воинам, с закрытыми шлемами и мечами, остриями упёртыми в землю. У каждого гранитные основания с выбитыми именами, чинами и датами, будто сама долина боялась забыть хоть одну кровь, пролившуюся за её границы.

Флаги висели на стенах ровными рядами, и ветер рвал их не столько из озорства, сколько по уставу развеваться положено резко, чётко, без вялости. Цвета строгие, насыщенные, не кричащие, но такие, которые нельзя не заметить, даже если ты слеп на половину мира.

— Как было, так и осталось, — пробормотала Айза, всматриваясь в город. — Ничего не меняется. Даже через сто лет.

— Через двести, — поправил я.

— Ты старый, а не город. — Она фыркнула.

Кони шли медленнее, чувствуя под копытами уже не лесную грязь, а мощёный тракт, где каждая плита лежала на своём месте и смотрела на нас своей каменной правильностью. Я всегда чувствовал себя здесь чужим, слишком тёмным, слишком старым, слишком… гибким, для места, где всё любит прямые линии и чёткие приказы.

— Нравится мне у вас, — задумчиво сказал Рейвен, втягивая носом воздух. — Пахнет металлом, потом и пафосом.

— Пафосом? — переспросила Айза сморщив нос.

— Ну, знаешь, — он махнул рукой в сторону ближайшей стены, где в нише стояла очередная статуя с каменным, вечным лицом, — вот этим “мы здесь умерли двадцать шесть раз, чтобы вы могли маршировать по прямой”.

Я усмехнулся.

Сверху, со стороны казарм, донёсся стройный крик команды и удар сапог о камень, такой слаженный, что у меня, при всём моём отношении, чуть дрогнули пальцы. Шинария умела маршировать. Шинария любила порядок так страстно, как некоторые любят искусство или богов.

Солнце било по белым стенам, по бронзовым украшениям, по шлемам стражников у ворот, и всё вокруг было слишком чётким, слишком выстроенным в линию, как парад, который никогда не заканчивается.

— Напоминаю, — сказала Айза, — мы официально здесь как кто?

— Как делегация, — мрачно ответил я.

— Неформально, как троица идиотов, гоняющихся за душебабочкой, — уточнил Рейвен. — Кстати, она пахнет всё отчётливее. Прямо отсюда тянет.

Отсюда это значит из города, из этих ступенчатых кварталов, где каждый дом знает своё место, каждый штык свой угол наклона, а каждый ребёнок с детства учится, как держать спину, чтобы не позорить род.

— Если новая искра Пастыря здесь, — сказал я, — это будет… забавно.

— Ты называешь это “забавно”? — Айза повернулась ко мне, её волосы, заплетённые в тугой шинарийский узел, блеснули на солнце. — Здесь твой любимый тип людей, помнишь? Генералы, уставы, приказы, “драконы должны подчиняться”, вот это всё.

— Поэтому и забавно, — отозвался лениво. — Мир любит издеваться. Самое редкое и самое нужное мне существо, конечно, окажется в месте, где меня видеть не хотят.

Мы подъехали ближе к высоким ворота , чуть уже, чем центральная арка, сложены из того же светлого камня, только здесь его не полировали до блеска, а нарочно оставили чуть шершавым, с выбитыми по краям рисунками, знаки боевых магических школ, фамильные знаки родов, клятвы, вырезанные прямо на камне, чтобы не забыли, даже если все, кто их говорил, уже сгнили.

Стражники стояли ровно, как вбитыми в землю. Кольчуги, плащи, на нагрудниках тот самый знак долины, узнаваемый издалека. Один из них шагнул вперёд, поднимая руку:

— Назовите себя и цель прибытия.

Рейвен уже вдохнул, чтобы представить нас так, как ему вздумалось, с максимальным количеством лишних деталей, но я опередил его.

— Давиан Таррок, — сказал я. — Со мной Айза Таррок и Рейвен Вар. Цель прибытия разговор с вашим генералом и доступ к архивам.

Стражник дёрнулся, услышав мою фамилию, так, будто его ударили не очень сильно, но при всех. Взгляд его метнулся к Айзе, потом к моим глазам, и на секунду на лицах двух ближайших воинов проскользнуло что-то, очень похожее на “ох, только не это”.

— Таррок… — протянул тот, что был постарше. — Не думали, что вы ещё когда-нибудь сюда вернётесь.

— Многие так думали. Неприятный день для многих.

— Пахнет неловкостью, — шепнул Рейвен так, чтобы услышали только мы трое. — И бабочкой. Причём бабочка сильнее.

— Откуда именно, ищейка? — спросила Айза, не сводя глаз со стражи.

Он чуть приподнял голову, вдохнул как зверь, который помнит каждый запах, с которым когда-либо пересекался, и медленно повернул лицо в сторону города.

— Вверх, — сказал он. — По этим лестницам. Дальше, где дома уже не дома, а маленькие крепости. Где много флагов, много камня и мало воздуха.

То есть туда, где жили те, у кого были погоны и привычка решать судьбы других за одним столом.

— Конечно, — пробормотал я, закатив глаза. — Конечно, мир выбрал именно это место.

— Ты надеялся на тихую деревеньку где-нибудь на окраине? — язвительно поинтересовалась Айза. — Чтобы пастырь сидел на лавочке, кормил кур и ждал, пока ты приедешь?