
Полная версия:
Студентка для хирурга
— Доченька. Как практика?
Опускаюсь на стул и выдыхаю. Господи, кажется, я не дышала весь день.
— Нормально. Устала только очень.
— Ну конечно устала! — Мама уже накладывает мне полную тарелку борща, хотя я даже не успела сказать, что хочу есть. — Первый день всегда тяжёлый, зато какая у тебя возможность! Этот твой доктор Северов говорят, лучший пластический хирург в городе!
Я беру ложку, опускаю ее в борщ, надеясь, что еда отвлечёт родителей от расспросов. Но нет, мама уже устроилась напротив, подперев щёку рукой, и смотрит на меня с таким ожиданием, будто я вот-вот расскажу о встрече с президентом.
— Ну и? Какой он? Строгий? Тебя хвалил?
Я чуть не давлюсь борщом.
Хвалил. Ага. Если «с такими руками ты скорее убьёшь пациента» считается похвалой.
— Он... требовательный, — сдержано отвечаю, не поднимая глаз от тарелки. — Очень профессиональный. Опытный.
— А молодой? — мама не унимается. — Симпатичный?
И вот тут я чувствую, как щёки предательски начинают гореть. Чёрт. Нет-нет-нет, только не это.
— Мам, какая разница? — бормочу себе под нос, старательно изучая кусок свёклы в ложке. — Я туда не на мужиков смотреть пошла, а учиться.
— Ну, я же просто спросила! — Она смеётся, но взгляд у неё внимательный. Слишком внимательный. — Что ты сразу краснеешь?
— Я не краснею!
— Краснеешь, — констатирует папа, откладывая газету и внимательно глядя на меня поверх очков. Его голос становится серьёзнее.
— Соня, ты понимаешь, зачем мы тебя отпустили на эту практику?
О нет. Только не это. Не сейчас.
— Учиться, — отвечаю я с набитым ртом, надеясь, что это прозвучит убедительно.
— Правильно. Учиться, — кивает отец, складывая руки на столе. — Ты там — студентка. Девочка. Молодая, красивая, видная. И этот твой доктор... Он мужчина взрослый, наверняка опытный. Так что ты, доченька, смотри там, не теряй голову.
Я моргаю, не понимая, к чему он клонит.
— Что?
— Я говорю, — папа наклоняется ближе, и его лицо принимает то самое выражение строгого отца-наставника, которое я знаю с детства, — чтобы ты головой думала, а не... не чем-то ещё. Ты туда за знаниями пошла, а не за приключениями. Мужики они все одинаковые, видят молодую красивую девушку, сразу подкатывать начинают. Особенно если она от него зависит. Так что держи ухо востро и не разменивайся на всякую ерунду, - папа проговаривает каждое слово отдельно, будто по-другому я его не пойму.
Он делает паузу, и его голос становится ещё строже.
— Ты девушка приличная, верующая...
— Пап, я не верующая, — вздыхаю я, хотя мы этот разговор проходили уже раз тридцать.
— Мы ходим в церковь по воскресеньям, — назидательно говорит папа. — Всей семьёй. Это значит, ты верующая.
«Вы ходите. А я стою рядом и считаю ворон, потому что мне легче согласиться, чем слушать часовые проповеди о нравственности»,- проносится в голове, но вслух этого не скажешь.
— Хорошо, пап, — устало киваю в ответ. — Я понимаю. Буду осторожна. Только у меня к парням вообще интереса нет, так что можешь не волноваться.
— Это сейчас нет, — мама встревает в разговор, подливая мне ещё борща. — А потом появится какой-нибудь красавчик-хирург, голову вскружит, и всё - пропала наша Сонечка.
Я мысленно закатываю глаза.
Красавчик-хирург. Мам, если бы ты знала.
Максим Северов действительно чертовски хорош собой и это факт. Но назвать его «красавчиком, который кружит голову»? Это, как назвать ледяную глыбу «приятным освежающим напитком». Технически правда, но суть совсем в другом.
К тому же, я себя знаю. Я — самая настоящая серая мышь. Зубрила, которая проводит пятницу вечером не на вечеринках, а над учебниками. У меня нет стильной одежды, нет яркого макияжа, нет этой... сексуальности что ли, которая есть у других девчонок.
В универе за мной ухаживали ровно три раза. Все три раза, такие же ботаники, как я. Один из них признался в любви, процитировав формулу синтеза белка. Романтично до чёртиков.
Так, что пусть папа не волнуется. Максим Северов скорее приметит уборщицу тётю Галю, чем меня.
— Я буду осторожна, — повторяю, доедая борщ. — Обещаю. Никаких приключений. Только учёба.
Папа удовлетворённо кивает и возвращается к своей газете. Мама начинает рассказывать про свою подругу Люду, которая опять поссорилась с соседями из-за парковки, и я расслабляюсь, слушая её монотонный голос.
После ужина иду в свою комнату — крошечную, с кроватью, столом и забитым до отказа книжным шкафом. Плюхаюсь на кровать абсолютно без сил.
Первый день позади.
И завтра снова.
Маммопластика. Операция на груди. Хотя бы не такая... пикантная, как сегодняшняя.
Я вспоминаю лицо Северова, его холодный взгляд, едкие комментарии. Вспоминаю, как его пальцы касались моего запястья, как он стоял слишком близко, как смотрел...
«Прекрати. Это всё неважно. Ты там ради карьеры», - убеждаю сама себя.
Я переворачиваюсь на живот, зарываюсь лицом в подушку, приказывая себе заснуть.
Завтра будет проще. Точно будет.
Ой, как же я напрасно надеялась, что следующий день будет куда проще, предыдущего.
Прихожу в клинику ровно в восемь сорок пять , за пятнадцать минут до начала, как учила меня мама: «Лучше прийти раньше, чем опоздать».
Переодеваюсь в раздевалке, натягиваю халат поверх блузки и юбки. Сегодня я выбрала более строгий образ — никаких расстёгнутых пуговиц, юбка до колен, волосы забраны в тугой хвост.
Операция назначена на десять утра, но я решаю зайти в ординаторскую пораньше — посмотреть историю болезни пациентки, освежить в памяти особенности маммопластики.
Толкаю дверь в ординаторскую и вхожу, бодро бормоча себе под нос:
— Итак, маммопластика, увеличение груди, эндопротезирование...
И замираю.
Потому что первое, что вижу, это чья-то обнажённая женская спина, изогнувшаяся на столе. Вторая вещь — мужские руки, сжимающие бёдра этой самой женщины. Третья — характерные звуки, которые ни с чем не спутаешь. И четвёртое — поднятая вверх голова Максима Северова, который смотрит прямо на меня из-за плеча брюнетки.
Его лицо абсолютно спокойное. Как будто его только что не застукали за... за этим. Мать твою! Да что здесь происходить?
Время останавливается.
Мой мозг отказывается обрабатывать происходящее.
Это не реальность. Это сон. Кошмарный, идиотский сон.
— А, Белова, — спокойно говорит Северов, даже не делая попытки отстраниться от брюнетки. — Рано пришла.
Брюнетка, судя по силиконовой груди размера, наверное, пятого, явно его пациентка, взвизгивает и поспешно слезает со стола, хватаясь за свою одежду.
— О боже, о боже, о боже, — причитает она, судорожно натягивая трусы. Лицо красное, волосы растрёпаны, помада размазана. — Максим, ты сказал, что никто не придёт!
— Я так и думал, — невозмутимо отвечает Северов, всё ещё стоя у стола. И только сейчас до меня доходит, что его брюки спущены до колен. До колен, мать его!
А это значит, что я вижу...
О. Господи. Боже. Я вижу его член. Вживую. Во второй раз за два дня, я вижу мужское достоинство.
Только теперь не под наркозом на операционном столе, а самый что ни на есть настоящий, принадлежащий моему чёртову наставнику.
Комната начинает плыть. Кровь отливает от лица, потом резко приливает обратно. В ушах звенит.
— Белова, ты чего? — раздаётся голос Северова, и он звучит... обеспокоенно? — Эй, ты в порядке? Только не падай в обморок, малышка.
Я хватаюсь за дверной косяк, пытаясь удержаться на ногах.
— Я... я... — из горла вырывается какой-то жалкий писк.
Брюнетка тем временем натягивает платье, хватает сумочку и, обежав меня широкой дугой, выбегает из ординаторской, громко хлопнув дверью.
А я стою и откровенно пялюсь, потому что не могу отвести взгляд.
Северов неторопливо подтягивает боксёры, потом брюки, застёгивает ремень. Всё это время он смотрит на меня с какой-то ленивой усмешкой.
— Белова, ты так пялишься, будто впервые мужика видишь, — говорит он, поправляя рубашку. — А, стоп. Ты же вчера сказала, что видела. В учебнике.
Наконец нахожу в себе силы закрыть рот и отвести взгляд.
— Я... простите. Мне нужно было постучать. Я не знала, что вы... что здесь... — бормочу, чувствуя, как щёки полыхают огнём.
— Что я здесь трахаюсь? — невозмутимо заканчивает он фразу, и я вздрагиваю от прямоты. — Ну да, случается. Кабинет с замком, утро, свободное время до операции. Чем ещё заниматься?
Нахал проходит мимо меня к умывальнику, моет руки.
— Обычно студенты везде опаздывают.Ты что, так горишь желанием учиться?
— Я хотела подготовиться к операции, — выдавливаю из себя, всё ещё не в силах посмотреть ему в лицо.
— Похвально, — Северов вытирает руки полотенцем и разворачивается ко мне. Облокачивается о край раковины, скрещивает руки на груди. — Ну что, Белова? Как впечатления от утреннего шоу?
— Никаких, — бурчу, изучая собственные туфли. — Это ваше личное дело.
— Моё личное дело? — В его голосе появляются насмешливые нотки. — Ты ворвалась в ординаторскую без стука и застукала меня с пациенткой. Технически это теперь и твоё дело тоже.
— Я не ворвалась! Я просто... вошла. Не подумала, что нужно стучать.
— В следующий раз — думай, — он делает шаг в мою сторону, и я инстинктивно отступаю спиной к двери. — А то мало ли что увидишь. Можешь психику травмировать.
— У меня психика в порядке, — огрызаюсь, наконец находя в себе силы посмотреть ему в глаза. Ошибка. Потому что он смотрит на меня с таким выражением... хищным. Голодным.
— Правда? — Ещё один шаг. Теперь между нами меньше метра. — А я смотрю, ты всё ещё красная, как рак. И дрожишь вся.
Его взгляд скользит по мне сверху вниз.
— От страха? Или от возбуждения?
Моя челюсть отвисает.
— Что?! Я не... я не возбуждена!
— Нет? — Северов усмехается. — Тогда почему твой взгляд три раза опустился ниже моего пояса с тех пор, как я застегнул штаны?
Чёрт. Дерьмо. Я, правда...
— Я не... это было непроизвольно! — несвязно мямлю в ответ. — Я вообще не хотела смотреть!
— Но смотрела, — констатирует наглец, и в его голосе читается явное удовольствие от моего замешательства. — Ничего, малышка. Это нормально. Любопытство — здоровая человеческая реакция.
— Если хочешь познакомиться с ним поближе, можно устроить личную экскурсию. Я не против. – хрипло произносит мужчина, склонившись к моему уху.
Кровь отливает от лица, а потом резко приливает обратно. Я уверена, что сейчас моё лицо цветом напоминает пожарную машину.
— Вы... вы издеваетесь надо мной? — с трудом выдавливаю.
— Абсолютно нет, — серьёзно говорит Северов, хотя в глазах пляшут насмешливые огоньки. — Я делаю тебе предложение. Хочешь изучить мужскую анатомию не по учебникам, а на практике — обращайся. Я хороший учитель, Белова. Очень... основательный.
Всё. Я сейчас умру. Просто умру от стыда прямо здесь, на полу ординаторской.
— Я... вы... это неприлично! — выпаливаю я, и сама себя ненавижу за то, что голос дрожит.
Все вокруг твердили о том, что Максим Северов – лучший хирург, уважаемый врач, а тут такое… Это не вяжется с моим воспитанием, от слова вообще. Мне казалось, что статус этого мужчины просто напросто не позволяет вести аморальный образ жизни.
— Неприлично, — соглашается он, выпрямляясь. — Но забавно. Ты такая напряжённая, Белова, как натянутая струна. Одно неосторожное движение и порвёшься.
Он проходит мимо меня к столу, достаёт историю болезни.
— Операция в десять. Советую привести себя в порядок, а то придёшь в операционную вся красная, пациентка подумает, что ты некомпетентная.
Я стою, вцепившись в дверную ручку, и пытаюсь унять дрожь в руках.
— И Белова? — Северов оборачивается, и на его губах играет дьявольская усмешка. — В следующий раз стучи.
Он выходит из ординаторской, оставляя меня одну.
Я сползаю по двери на пол, обхватываю колени руками, и уткнувшись лицом в ладони, издаю приглушённый стон.
Второй день. Это только второй гребаный день.
И я уже видела его обнажённым.
И он предложил мне... предложил...
Господи.
Как я вообще переживу этот месяц практики?
Глава 4.
— Скальпель, — бросает Северов, протягивая руку, даже не глядя в мою сторону.
Я торопливо подаю ему инструмент, стараясь не смотреть на обнажённую грудь пациентки — вернее, на то место, где скоро появится новая грудь.
Прошло пять дней. Пять чертовых дней практики у Максима Северова. И каждый из них — испытание на прочность моей психики.
— Белова, ты опять витаешь в облаках? — язвительно бросает он, делая разрез под грудью. — Или тебе скучно?
— Нет, я слежу за операцией, — выдавливаю из себя.
— Правда? Тогда скажи мне, какой размер импланта я буду устанавливать?
Чёрт. Я, правда, отвлеклась.
— Триста... пятьдесят миллилитров? — наугад говорю.
— Четыреста, — вздыхает Северов. — Опять двойка, малышка. Если так пойдёт дальше, к концу практики ты будешь знать меньше, чем в начале.
Марина — та самая медсестра, которая теперь присутствует на всех операциях и явно наслаждается моими мучениями, снова приглушенно хихикает, аж бесит, курица.
— Тампон, — требует Северов, и я протягиваю ему салфетку.
Он промокает кровь, обнажая операционное поле, и продолжает работать. Его руки двигаются уверенно, точно — как всегда. Надо отдать должное, Максим Северов — гений в своём деле. Каждое движение выверено, каждый разрез идеален.
Жаль, что характер у него мерзкий.
— Итак, — говорит он, продолжая работу, — маммопластика. Увеличение груди путём установки эндопротезов. Белова, расскажи, какие доступы для установки имплантов существуют?
Я мобилизую остатки концентрации.
— Субмаммарный, периареолярный, трансаксиллярный и трансумбиликальный.
— Молодец. Хоть что-то помнишь. — Он делает паузу. — А теперь скажи, какой доступ мы используем сейчас?
— Субмаммарный. Разрез под грудью.
— Правильно. И почему именно его?
— Потому что он даёт лучший обзор операционного поля и минимизирует риск повреждения молочной железы.
— Отлично. Может, ты не совсем безнадёжна, — усмехается Северов, и даже через маску я вижу его дьявольскую ухмылку. — Хотя вчера ты перепутала анатомические слои при установке импланта. Напомни, под чем мы его располагаем?
Я сглатываю. Вчера была теоретическая подготовка — он гонял меня по учебникам два часа подряд, задавая вопросы один каверзнее другого.
— Субмускулярно или субгландулярно. В зависимости от показаний.
— А в данном случае? — Он формирует карман для импланта, и я слежу за движениями его рук, завороженная точностью.
— Субмускулярно. Под большую грудную мышцу.
— И почему?
— Потому что у пациентки недостаточный объём собственных тканей. Установка под мышцу даёт более естественный вид и снижает риск капсулярной контрактуры.
— Умница, — бросает Северов, и от этой неожиданной похвалы внутри что-то тепло сжимается.
Но через секунду он добавляет:
— Хотя объяснять ты можешь, а вот на практике, боюсь, у тебя руки дрожать будут. Особенно когда дойдёт до того, чтобы держать в руках имплант. Он же такой... упругий. Круглый. — Пауза. — Как думаешь, Белова, твои будущие будут такими же?
Я чуть не роняю инструмент.
— Что?!
— Твои груди, — невозмутимо продолжает он, устанавливая имплант в сформированный карман. — Собираешься увеличивать? Или природа и так хорошо постаралась?
Марина откровенно давится смехом. Анестезиолог делает вид, что ничего не слышит.
— Я... это неуместный вопрос! — шиплю в ответ, чувствуя, как краснеют даже уши.
— Почему неуместный? Мы же в клинике пластической хирургии. Все рано или поздно начинают думать об улучшениях. — Он поправляет имплант, проверяет симметричность. — Хотя, судя по тому, что я вижу под этим халатом, тебе увеличение не нужно. Разве что небольшая подтяжка лет через десять.
Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони даже через перчатки.
— Вы сейчас серьёзно обсуждаете мою грудь посреди операции?
— А что такого? — Северов переходит ко второй груди, повторяя манипуляции. — Я хирург. Оценивать женские тела — моя работа. И твоё тело, Белова, вполне... профессионально интересно.
— Заткнитесь, — цежу сквозь зубы.
— Ого. Студентка хамит наставнику. — Но в его голосе читается скорее веселье, чем возмущение. — Смелая ты, малышка. Или глупая. Ещё не решил.
Операция продолжается ещё минут сорок. Северов комментирует каждое действие, периодически задаёт вопросы, а между делом отпускает колкости, то о моей невнимательности, то о «мягких студенческих ручках», то о том, что я «слишком зажата для врача».
Когда он накладывает последний шов, я готова либо завыть, либо врезать ему по этому самодовольному лицу.
— Готово, — объявляет Северов, снимая перчатки. — Марина, повязка, пациентку в палату. — Он смотрит на меня. — Белова, в ординаторскую. Разбор полётов.
Я стягиваю перчатки и маску и молча иду за ним.
Ординаторская встречает привычной тишиной. Северов усаживается за стол, откидывается на спинку кресла и смотрит на меня оценивающе.
— Ну что, студентка? Как успехи?
Я стою посреди кабинета, чувствуя, как внутри закипает ярость.
— Никак.
— Никак? — Его бровь вздрагивает. — Поясни.
— Вы ставите меня в тупик на каждой операции. Задаёте вопросы, которых не было в программе. Отпускаете неуместные комментарии. И издеваетесь надо мной при каждом удобном случае.
— И? — Северов скрещивает руки на груди. — В чём проблема?
— Проблема в том, что я ничему не учусь! — выпаливаю я. — Я просто стою рядом и терплю ваши насмешки!
— Ты учишься, Белова. Просто не замечаешь этого. — Он встаёт из-за стол, подходит ближе. — Пять дней назад ты не знала, что такое лигаментотомия. Вчера объяснила мне технику периареолярного доступа без запинки. Это прогресс.
— Прогресс?! — Я чувствую, как дрожат руки. — Вы называете это прогрессом? Каждый день я ухожу отсюда с мыслью, что я никчёмная идиотка, которая зря потратила время!
— Значит, хочешь уйти? — спокойно спрашивает он. — Никто тебя не держит, малышка. Дверь вон там.
Смотрю в эти холодные серые глаза и понимаю: да, я хочу уйти. Хочу пойти к декану, попросить перевести меня в обычный стационар, к нормальному врачу, который не будет унижать меня на каждом шагу.
Но! Это будет означать, что я сдалась. Признала поражение. Разочаровала родителей, которые так гордились тем, что их дочь попала на практику к лучшему хирургу города.
Я сжимаю кулаки и качаю головой.
— Нет. Я не уйду.
— Правильно. — Северов усмехается. — Потому что ты упрямая. И это единственное, что мне в тебе нравится.
Он возвращается за стол, и я понимаю, что разговор окончен.
Выхожу из ординаторской, чувствуя себя выжатой как лимон.
А затем? Затем дни сливаются в одно бесконечное испытание.
Операция за операцией. Подколы за подколами. Вопросы, на которые я не знаю ответов. Едкие замечания. Холодные взгляды.
Я прихожу домой поздно вечером, валюсь на кровать и проваливаюсь в сон без сновидений. Утром просыпаюсь, пью кофе, еду в клинику — и всё повторяется заново.
Родители спрашивают, как дела. Я говорю: «Хорошо». Они довольны. Я ненавижу себя за ложь.
Но ещё больше я начинаю ненавидеть Максима Северова.
И одновременно — восхищаться им. Потому что он чертовски талантлив. Каждая его операция — произведение искусства.
Но это не отменяет того факта, что он законченный ублюдок.
Пятница. Конец второй недели практики.
Операционный день закончился поздно — последняя пациентка задержалась, потом были осложнения, пришлось долго возиться.
Сейчас почти девять вечера. Я переодеваюсь в ординаторской — раздевалка закрыта на плановую обработку, так что пришлось идти сюда.
Стягиваю халат, остаюсь в блузке и юбке. Достаю из шкафчика сумку, проверяю телефон — два пропущенных от мамы.
Дверь распахивается без стука.
Я вскрикиваю, инстинктивно прикрываясь сумкой, и оборачиваюсь.
На пороге стоит Максим Северов. Без халата, в чёрной рубашке с закатанными рукавами и брюках. Волосы слегка растрёпаны, галстук ослаблен.
И от него пахнет алкоголем.
— Северов?! — выдыхаю я. — Вы что... вы не могли постучать?!
— А зачем? — Он заходит внутрь, прикрывая дверь за собой. Движется слегка неуверенно — не пьян, но определённо выпивший. — Это моя ординаторская. Я тут главный.
Я отступаю на шаг, прижимая сумку к груди.
— Вы пили?
— Пил, — легко соглашается он, проходя к дивану и плюхаясь на него. — Виски. Пара стаканов после рабочего дня. Проблемы?
— Вы... вы врач, — бормочу я, ошарашенная. — Я не думала, что вы...
— Что я что? Пью? Расслабляюсь после работы? Веселюсь? — Северов усмехается, откидывая голову на спинку дивана. — Белова, ты такая наивная. Врачи — тоже люди. Мы тоже пьём, курим, трахаемся и делаем кучу неправильных вещей. Я не исключение.
Я моргаю, не зная, что ответить.
— Я просто... не ожидала, — честно признаюсь.
— Не ожидала, — передразнивает он, прикрывая глаза. — Ты вообще много чего не ожидала, малышка. Не ожидала, что практика будет тяжёлой. Не ожидала, что я буду жёстким. Не ожидала застать меня с пациенткой в этой самой ординаторской.
Я краснею, вспоминая тот злополучное утро.
— Можете не напоминать.
— Почему нет? Это было забавно. — Он открывает один глаз и смотрит на меня. — Ты тогда чуть в обморок не упала. Такая вся красная, с выпученными глазами.
— Я просто... не привыкла к такому, — бормочу, опуская взгляд.
— Не привыкла, — повторяет Северов, и в его голосе появляются насмешливые нотки. — Ты вообще ко многому не привыкла, Белова. Ты как туго натянутая струна. Вся в напряжении. Боишься сделать лишний шаг, сказать лишнее слово. — Он садится ровнее, внимательно глядя на меня. — Когда ты в последний раз расслаблялась?
— Я... это не ваше дело.
— Моё. Потому что с такой зажатостью ты хирургом не станешь. — Он встаёт с дивана, и я непроизвольно отступаю к стене. — В операционной нужна холодная голова и твёрдая рука. А у тебя руки трясутся каждый раз, когда я стою слишком близко.
Он прав. Чёрт бы его побрал, но он прав.
— Это потому что вы меня пугаете, — выпаливаю я.
— Пугаю? — Северов останавливается в паре метров от меня, и на его губах играет усмешка. — Или возбуждаю?
Кровь отливает от лица.
— Что?! Нет! Вы меня не... я не... — бормочу, спотыкаясь о слова.
— Опять врёшь, — мягко говорит он, делая шаг ближе. — И себе, и мне. Ты краснеешь каждый раз, когда я касаюсь тебя. Твой пульс учащается, зрачки расширяются. Ты отводишь взгляд, сжимаешь кулаки. — Ещё шаг. — Классические признаки возбуждения, Белова. Или ты хочешь сказать, что я ошибаюсь?
Я прижимаюсь спиной к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Вы... вы высокомерный, самовлюблённый хам! — срываюсь я, и слова вырываются сами собой. — Вы думаете, что все вокруг должны падать перед вами на колени! Вы унижаете меня, издеваетесь надо мной, делаете всё, чтобы я почувствовала себя никчёмной! И знаете, почему?!
Северов молчит, внимательно глядя на меня.
— Потому что вы боитесь! — кричу я, и мне уже всё равно. — Боитесь, что кто-то станет лучше вас! Боитесь конкуренции! Вот почему вы не берёте студентов! Потому что боитесь, что они превзойдут вас!
Тишина.
Я тяжело дышу, всё ещё прижатая к стене, и жду... чего? Что он взорвётся? Выгонит меня? Скажет, что практика окончена?
Но вместо этого на губах Северова появляется медленная, хищная улыбка.
— Вот теперь ты мне нравишься, Белова, — хрипло говорит он.
Я моргаю, не понимая.
— Что?
— Ты наконец перестала быть покорной овечкой. — Он подходит ближе, и теперь между нами всего несколько сантиметров. — Огрызаешься. Защищаешься. Показываешь характер. — Его рука поднимается, пальцы касаются моего подбородка, заставляя поднять голову. — Мне это нравится. Очень нравится.
Я вся дрожу, но не могу отвести взгляд от его глаз.
— Я не понимаю...
— Поймёшь. — Северов наклоняется ближе, и его дыхание обжигает мои губы. — Я научу тебя, Белова. Сделаю из тебя лучшего хирурга. Но на моих условиях.
— К-каких? — заикаюсь я.
— Таких, где ты перестанешь бояться меня. Перестанешь краснеть, как школьница, убегать каждый раз, когда я подхожу слишком близко. — Его большой палец скользит по моей нижней губе — медленно, обжигающе. — Таких, где ты будешь делать всё, что я скажу. В операционной... — пауза, — и далеко за её пределами.
Мой разум кричит: беги! Это неправильно! Это опасно!
Но тело предательски замирает, откликаясь на его прикосновение.

