По лезвию ножа

Его рассудок, видимо, был также страшно измотан, как и истерзано тело, страшная бледность и худоба делали его живым мертвецом, но, когда его глаза открылись снова, я заметил, как в изумрудной зелени уже появился блеск осознанного интереса к жизни и всему окружающему. Эльф на верном пути!

Я понял это не только по взгляду его глаз, но и по вздоху облегчения, по которому я истолковал осознание им того факта, что самое страшное для него осталось позади, и можно сказать, что я разделил вместе с ним чувство упоенной тихой радости – быть наконец-то спасенным. Сейчас он больше не выглядел диким и подозрительным, как минуты две назад, а взгляд больше не был дико уставшим. Впрочем, ночью я бы все равно выставил защитный круг не только для защиты от обитателей леса, но и внутри для собственной защиты. Та-ак на всякий случай, потому что его глаза по-прежнему меня напрягают.

- Может… - начал я, хотя что за глупости я спрашиваю! - Ты, наверное, а жутко голоден?! Сможешь встать? Идти? Нет? Ладно, посиди пока тут. У меня есть все необходимое… сейчас приготовлю… - говорил я вслух, замечая, как глаза эльфа проявляли все возрастающий интерес не только к моей персоне, но и к окружающему миру вокруг.

Эльф сменил положение, сев боком, выпрямился, то и дело облизывая губы, он задел свежую корку и с нижней губы потекла кровь, он тут же отер кровь тыльной частью руки. С весьма заинтересованным взглядом он следил за тем, что и как я делаю. Меня это внимание не раздражало, так могут смотреть животные без всякого отношения к тебе, отстраненно, просто молчаливо наблюдать.

После дезинфекции его ран, первым делом я теплой водой осторожно омыл его руки с ужасными на вид укусами и глубокими лишь на вид порезами, которые выглядели совсем свежими. Я не умел лечить магией, так что ограничился только промыванием, наложением целебной мази и плотно забинтовал, посчитав что остальное ляжет на данное от природы всем эльфам излечение. Уж регенерировать то они умели прекрасно, судя по слухам, слышал, что регенерация у них высшая, как и у вампиров. Мне осталось только смотать остатки бинта, как эльф вдруг сказал:

- Твои родители были строгими.

Я удивленно поднял голову, оторвавшись от сосредоточенного занятия, ожидая услышать что угодно, но только не эти, показавшиеся слегка оскорбительными слова. Но откуда он узнал? Я задал этот вопрос вслух.

- Слишком туго бинтуешь, - объяснил раненный.

- Ох, извини, - поспешно извинился я, начав исправлять свою ошибку и обратно разматывать бинт на запястье, я хотел как лучше, покрепче, но спохватился, действительно все-таки не травму фиксируем.

Эльф облегченно вздохнул, когда я полностью освободил от стягивающей кожу запястья ткани, уже слегка намокшей от свежей крови. В этот раз обмотаю слабее. К шее он так и не разрешил притронуться, отрицательно покачав головой, в испуганном жесте закрыв её ладонью. Тогда я предоставил ему в руки все необходимое, раз он почувствовал в себе прилив новых сил. Затем сходил за сменной одеждой, вылил грязную воду, налил свежую, снова подогрел с помощью магии. Ему нужно еще умыться и переодеться, если с первым он еще справился сам, то с одеждой мне пришлось немного помочь. В итоге все оказалось, как я и предполагал: рубашка оказалась ему велика в плечах и висела, рукава он подвернул почти к локтю, а к штанам, которые подошли ему по росту, но в талии и бедрах были ему велики и спадали, так что мне пришлось пожертвовать еще собственным ремнем, мои штаны вроде бы держались и так. Обувь на нем была потертая, но еще весьма приличного вида, судя по всему, из мягкой замши грязно-зеленого цвета.

- Поешь пока это, - я вложил в руку мешочек с сухофруктами и орехами, надеюсь, что зубы у него все целы, - а я сварю пока нам кашу.

Он разжевал с десяток орешков, проявив больший интерес к изюму, затем отложил в сторону, потеряв интерес. Я боялся, что он снова отключится, но вспомнив о том, что он долгое время пробыл в плену, а значит ничего кроме простого хлеба и воды ему пока было нельзя есть, впрочем кому может помешать свежая сваренная каша?

Я торжественно вручил ему кусок отрезанного хлеба, запоздало вспомнив, что после долгого голодания нельзя много есть и уж тем более тяжелую и жесткую пищу, но и этого должно хватить для первого раза.

Лесной эльф благодарно кивнув. Хлеб он съел с большим удовольствием, чем орехи или даже сухофрукты. Пока я был занят делом, старательно делая вид, что в самом деле занимаюсь только готовкой, ибо выходило у меня чаще всего съедобно, но не ахти как вкусно, изредка между помешиванием каши, я бросал на него короткие проверяющие взгляды. Не потерял сознание? Не обратился в кровожадного монстра?

Выражение лица эльфа постепенно менялось, уходила напряженность мышц, затравленность из взгляда, плотно сжатые губы смягчились и расслабились. Взгляд перестал быть жестким, осталась лишь мягкое ненавязчивое наблюдение. Видно было, что постепенно вместе с обретенной свободой к нему возвращалась жизнь. Медленно, но, верно, он обретет прежние силы, нужен покой и больше времени. Время лечило и не такие раны…

Я наблюдал за ним, замечая, что он сильно хмурился и прикрывал руками глаза от проникающего сквозь листву солнечных лучей. Похоже солнце причиняло его глазам боль. Видимо, он так долго провел к темноте, что его глаза совсем отвыкли от яркого света, что даже слезились. Его изумрудные глаза ярко выделялись на бледном лице, глаза чуть крупнее чем обычно бывают у людей. И надо признать очень красивый оттенок зеленых глаз, окаймленных густыми, длинными темными ресницами.

Постепенно все мышцы его лица и тела расслабились, он самостоятельно прислонился к близстоящему стволу дерева, найдя необходимую для спины опору, а блестящие глаза обрели свой постоянный цвет спокойной зелени, лишь немного потемнев, как будто бы эльф вспомнил что-то неприятное.

Трудно обрести уверенность в существовании надежды на то, что твоя жизнь может вдруг измениться в лучшую сторону, когда ты в неволе. Это тяжело – возвращаться к жизни и отпускать старые надежды, за которые цеплялся, находясь в неволе, пока твоя вера была сильна. Обрушение надежд не сравниться с крахом веры. Потому что потеряв веру – ты теряешь все, что у тебя есть, ты предаешь самого себя. Оттуда не возвращаются живыми и счастливыми.

Сейчас по крайней мере он не выглядел ни опасным, ни безумным. Его снедало, как и меня любопытство, одним из его первых вопросов было:

- Почему ты спас меня?

Я вдруг почувствовал себя неуютно. Словно собираюсь ответить малолетнему ребенку, который не привык жить в мире взрослых и вдруг задает уж совсем неприличные вопросы. В каждом из нас живет ребенок. И ребенок этот внутренний растет и все больше узнает окружающий мир, взрослеет вместе с нами, проходит через те же испытания, что и мы сами.

Но что мне было тогда отвечать? Что благие побуждения были весьма далеки от реальных намерений? Что я спас бедолагу из-за собственной прихоти, сиюминутного каприза, что бессильно поддался чувству внезапной жалости? И что решающую роль в его спасении сыграло мое любопытство. Что я не удержался от соблазна и поэтому не прошел мимо? Неужели придется озвучивать столь позорную правду? Меня заинтересовало это чудо природы, иначе и не скажешь. Неужели, придется врать, что спасти его было моим заданием? Нет, это наиглупейший вариант – я даже не знаю кто он и откуда.

Видимо, я молчал уже достаточно долго, никак не мог подобрать нужных слов. Я привык быть честным и открытым что с другими, что с самим собой, но тут вдруг растерялся от простого вопроса, не зная как ответить, словно меня волновало что он обо мне потом подумает. Но что-то подталкивает меня к странному решению изменить характеру и что-нибудь соврать, чтобы спасти себя и не выглядеть столь глупым в данной ситуации. Чтобы в конце концов не оскорбить его чувств, не обидеть, но и не выглядеть при этом нечестным.

Мое молчание стало ему ясно, он понял, что я не знал, что ответить и это затянувшееся молчание спровоцировало его задать еще один вопрос:

- Ты же слышал, что говорили те жрицы? Разве сам факт моего существования не пугает тебя? Бесстрашный ты, однако, человек, а еще безрассудный, потому что спас неизвестно кого, - нормальный у него уже голос, хотя все еще хрипловатый. Но вот говорил он так, словно был не рад собственному спасению.

Я удивился его словам, готовый услышать скорее слова благодарности, а не «эти комплименты» и поспешно сменил тему:

- Еда готова, - сухо сообщил я.

Вот уж даже представить не мог, что эльфы могут быть такими противными! Я уже готов был пожалеть о своем героизме.

Несмотря на все приложенные старания, каша получилась очень жидкой, но эльф с благодарностью принял тарелку и молча съел ее без всяких претензий. Возможно, он просто никогда не пробовал нормальной человеческой еды и поэтому промолчал. А я-то поначалу считал, что его истерзанные руки слишком слабы, чтобы держать в руках тарелку, но ошибся, силы к нему возвращались прямо на глазах.

Мы вместе поели, хотя радоваться обычной каше, приготовленной в дорожных условиях было бы для меня извращением, чего не скажешь об эльфе, который ел очень медленно, но с удовольствием. После еды он с легкой улыбкой, угадываемой лишь в уголках губ, неожиданно поблагодарил:

- Спасибо за предоставленную заботу, одежду и еду.

Но похоже это было только самое начало. Что-то мне подсказывало, что я еще множество услуг ему окажу, для начала его нужно было куда-то сопроводить, а мне выполнить роль спутника, охранника и леший еще знает кого, вряд ли лесной эльф хорошо ориентируется в здешних лесах. Или же эльфы потому и называются лесными, что в любых лесах спокойно ориентируются и дальше он пойдет своей дорогой?

- Не стоит благодарности, - пожал плечами я, считая это вполне естественным.

Эльф, осторожно встал, придерживаясь за дерево, а затем медленно двинулся к ручью, на ногах он чувствовал себя пока не очень уверенно, если на пути встречалась опора в виде дерева, он придерживался за нее рукой, чтобы обрести уверенность в ногах. По-моему, он целый час провел у ручья, я уже забеспокоился, отсюда мне не было его видно, а сходить проверить было лень.

Вернулся он как будто совершенно другим, вернее посвежевшим. На самом деле выглядел он намного лучше, даже шел уверенно, умывание придало ему бодрости. Волосы хоть и неровные, но уже чистые обрамляли голову и шею слегка потемневшими прядями. Взгляд был свежий и искрил интересом ко всему, что окружало. Хотя бы я перестал быть главным объектом для его наблюдений и это меня уже сильно обрадовало.

Скоро стемнеет, пора было готовиться ко сну. Впрочем, спать я не собирался, в первую ночь было бы опасно ложиться, я решил понаблюдать за спасенным эльфом и присмотреться к нему. Так что поставил защитный круг на ночь, один накинув на себя, выдал эльфу стеганное одеяло и разжег небольшой костер, уселся напротив, надеясь на разговор, и эльф не разочаровал:

- Тебя зовут Силаэль Клоос? – подобрался он поближе к теплу костра.

- Сираэль Кросс, - терпеливо поправил я, делая акцент на твердых согласных.

- Си-ра-эль Кро-ос-с, - правильно повторил он, смакуя непривычное произношение по слогам. - В нашем языке нет таких грубых имен.

Нет, не зря мне говорили, что эльфы поголовно презрительные и чрезмерно гордые создания, не располагающие учтивостью к людям! Я начал жалеть, что пошел на поводу собственных желаний. Боюсь, пройдет еще время и я буду готов бросить эльфа на произвол судьбы или даже лучше - вернуть его обратно, где ему самое место!

- Какой сегодня день, Кросс? –снова спросил эльф, называя меня по фамилии.

Не разобрался, что из названного мое имя? А может у них так принято всех по фамилии величать? Будем считать, что просто не отличает человеческие имена от фамилий.

После секундного возмущения я сориентировался. Четыре дня я потратил на дорогу к Черному Ордену, из них еще два дня ушли на наблюдения. Прошел еще один практически день, скоро вечереет. Значит, сегодня двадцать четвертый день среднего месяца лета, о чем я ему и сообщил.

Он нахмурился и с явным сожалением кивнул в знак принятия.

- А год? – уточнил он.

- Десятый год верескового, - ответил я, внимательно наблюдая за его лицом, ожидая перемен: удивления, сожаления, но выражение зеленых глаз никак не изменилось, только губы плотнее сомкнулись.

- Тебя зовут просто Деии? – уточнил я, желая продолжить разговор.

Запоздало подумав, что возможно нужно обращаться к нему на «ВЫ». При этом хотелось добавить язвительно вроде титулованного «ваше величество, и т.п».

- Дэй, - быстро поправил он, дотронувшись до шеи, болезненно скривился.

А есть разница?! Я вообще-то спрашивал о полном имени! Ох, уж эти эльфы! Как же вас сложно понять!

- Понятно, - на этот раз скривился я, погрязнув в «заковыристости» эльфийского звучания.

Слишком короткое и простое, легко произнести и трудно забыть, то есть совсем непохоже на настоящее эльфийское имя. Не понимаю, зачем скрывать от меня свое имя? Он что беглый преступник? Не похож. Почему он боится сказать свое настоящее имя? Хотя бы сказать к какому роду или клану относится? Я правда все равно в этом не разбирался, но решил, что хочу знать.

- Так значит, - продолжил он и я заинтересованно перевел взгляд на него, - ты боевой маг Белого Ордена Сираель Кросс. Твоя слабая сторона в магии это - защита. Еще ты совершенно не способен к целительству, - эльф знал о чем говорит. Ничуть не сомневаясь, продолжил. - Лучше всего тебе дается магия огня, скорее всего у тебя уже четвертая ступень. Почти магистр, - со знанием дела, совершенно не взвешивая для меня каждое слово, а весьма уверенно произнес он, уверенный что несомненно прав. Мне бы его чертову уверенность! Уважения ни в тоне его голоса, ни в, собственно, в сказанном им я совершенно не заметил.

Переварив озвученное, запоздало потрясенно выдохнул:

- Откуда?! Как?!

- Просто внимателен к деталям, - он поспешил объясниться, но я уже понял.

Он же видел, что я без усилий взглядом разжег костер, вскипятил воду и на основании только этого он сделал правильный вывод!

- Я наблюдал, как ставишь защитный круг, как расточительно пользуешься Источником, не зная всей его силы. Другие стихии тебе тоже подвластны, но в гораздо меньшей степени, но это можно исправить, - он утвердительно покачал головой, словно в такт своим мыслям, продолжил выражать свои мысли вслух, будто бы рассуждал о чем-то давно и всем известном:

- То, как ты лишь одним усилием воли зажигаешь огонь для костра, не прикладывая при этом совершенно никаких усилий, заклинаний и жестов – это заметно сразу же. Твоя сила сильна, но ограничена, тебе неизвестны границы собственного Источника, и в этом твоя основная слабость. К сожалению, с рождения многие лишены такого богатства, от природы нечасто встретишь такой интересный дар, но с его развитием можно помочь. Тем более, что боевыми магами обычно становятся именно те, кто владеет в совершенстве той или иной стихией природы, в твоем случае - стихией огня, а она самая опасная и разрушительная из всех известных нам стихий. Есть и другие разрушительные силы, но не похоже, что ты ими владеешь.

Последняя фраза прозвучала уж слишком цинично. Нет, он что, проанализировав все это теперь будет насмехаться надо мной? Или уточняет, сверяясь с выражением моего лица? Погодите-ка, он меня не просто оценивает? Такое впечатление, что он читает меня как раскрытую книгу, словно все обо мне знает: и способности, и слабости, но ему это все еще интересно?

- Самые опасные: Магия Крови, некромантия, магия хаоса. Мне незачем владеть темными искусствами.

- Согласен, - мрачно кивнул эльф, и глаза его вдруг потемнели, через мгновение словно призывно заалев.

Я пожалел, что напомнил ему о заточении. Возможно, как раз на нем как раз применили самую темную магию. Подобных неприятных тем в будущем следует избегать, а то мало ли что… Тем более что, я надеялся, что рано или поздно он расскажет мне все, что с ним произошло.

На этом непродолжительный разговор закончился, вечер уже закончился, совсем стемнело, и эльф лег, завернувшись в одеяло. Я ждал, когда он заснет, но он был встревожен мыслями и сон к нему не шел. Я вглядывался в темноту, используя «ночное зрение», тренировался, расширяя свой кругозор, пытаясь посмотреть дальше возможной границы.

Эльф заворочался под одеялом, я заметил, как он накрыл глаза рукой. От него не донеслось ни звука, но я понимал, что ему пришлось тяжело, мокрые дорожки на щеках сообщили мне об этом. И я был рад, что он мог не скрывать вырвавшихся из-под контроля чувств. Очень часто обретение свободы дается слишком великой ценой. Особенно для людей, потерявших надежду.

Больше мы не говорили, хотя я тоже не спал и через некоторое время я услышал заметно спокойное и глубокое дыхание спящего.

Утром я не смог его добудиться и позавтракал в одиночестве. Что ж, видимо слишком устал. Самое интересное, что, едва проснувшись, я заметил, что вчера рассеянно поставил защитный круг, забыв включить в него эльфа и лошадь.

Время тянулось медленно, мне не терпелось двинуться в путь, хотя эльфу требовалось отдыхать и восстанавливать силы. Когда пришло время обеда и солнце нещадно палило я смог наконец-то его разбудить.

Долгое время он не мог проморгаться, чтобы глаза перестали слезиться и прикрыл их ладонью. Он несколько раз тряхнул головой, потянулся всем телом, сбрасывая сонное оцепенение. Он сходил к ручью, умылся и когда вернулся, глаза его все также слезились от яркого солнечного света. Мы поели жидкую похлебку, которую лишь с натягом можно было назвать овощным супом, так как я готовил его на воде, а не на сытном жирном бульоне.

Дэй

Это было самое одинокое время. Прошло меньше года заточения, а мне показалось, что прошло несколько лет.

Мне не забыть ту холодную камеру, которую изредка посещали жрецы, издеваясь над своими пленниками, принося жертвы ради безумных опытов. После всего оставили в покое, почти забыв обо мне, но на жизнь это мало было похоже, скорее на горькое существование. Потому что не были ни цели, ни смысла день за днем. Я оставался жив, хотя должен был по всем законам мироздания умереть.

Больше всего я боялся сойти с ума. Во мне поселился дух противоречия: лесной эльф и вампир постоянно боролись во мне за первенство, но на самом деле не было ни побед, ни поражений, лишь сплошные сражения, которые выматывали истерзанное тело и ослабленный дух. Это противоборство каждый раз заканчивалось ничьей победой, ничьим поражением, оба отступали в сторону, и я оставался самим собой. Я не участвовал ни в одном из сражений, но незримо присутствовал, не понимая где заканчиваюсь я и начинался другой я - вампир.

Когда меня обращали в вампира я, признаю, что действительно, не хотел умирать, ведь любое живое существо не желает себе смерти, если оно, конечно, в здравом уме и морально не убито горем, а желает жить и изо всех сил борется за жизнь и свободу.

Кто придумал что: «Эльфы умирают от вампирского укуса»? В момент укуса я отрицал эту всем известную истину, но я никак не ожидал, что останусь жив и буду продолжаться бороться только уже не за жизнь, а с самим собой. Оставил за собой право жить, не умирая как лесной эльф. Это желание не должно было осуществиться, ведь это нарушало все законы природы.

Я не хотел для себя такой жизни. Обращение прошло не полностью, кровь, которая должна была меня убить, прокляла тело и превратило мою жизнь в постоянный ад. Создатели не достигли своих целей и поэтому меня оставили в покое.

Теперь, уже смирившись, придется жить с этим проклятием. Я уже прошел все стадии отрицания, едва не лишившись рассудка.

Считается, что эльфы, привыкшие жизнь на природе, среди деревьев и вечной весны очень быстро сходят с ума в закрытых помещениях. Это было похоже на правду. Я был длительное время заперт в темнице практически без света. Ведь тогда я уже должен был сойти с ума. Я не слишком доверял самому себе, но был уверен, что контролирую свои инстинкты также как раньше.

Тоска по солнцу, по живой природе была невыносима. Я все время находился взаперти и в темноте. Не видел утреннего солнца, не провожал, созерцая закат. Не имел возможности слышать простые звуки, такие как дневное пение и чириканье птиц. Долгое время не видел ни неба, ни лениво плывущих облаков, не ощущал дуновение ветра. В темнице было также пусто, как на сердце холодно. Тьма подкрадывается к тебе незаметно, нашептывает о желании познать новую силу, понять, что даст изменение. Но даже эти мысли были противоестественны моим убеждениям.

Я уже давно здесь. Темное помещение, напоминавшее квадратную клетку давило изнутри, хотя успел изрядно привыкнуть к нему. Свет проникал сюда крайне редко и только в ясные дни, сквозь маленькое решетчатое окно под потолком справа на стене и только в определенное время. Яркий солнечный свет, попадавший на кожу обжигал и причинял боль, но потом я привык, и кожу больше не жгло. Так я провел первое время после обращения. Похоже, рядом не было деревьев, иначе я бы точно слышал пение птиц. И слушал бы часами, отгоняя подкрадывающиеся со всех сторон безумие. В остальное время царила мрачная полутьма или почти темнота, но свет почти всегда был в коридоре, хотя свечи постоянно догорали и для постоянно забывали добавлять масло. Было и магическое освещение, но его наличие, меня, потерявшего магию лишь угнетало, напоминая о больной теме.

Я потерял счет времени и поначалу не верил в реальность происходящего, казавшегося худшим кошмаром, который все мне еще снился. А потом смирившись с положением, но так и не приняв его, продолжал сомневаться в здравости своего рассудка. Мне больше ничего не оставалось делать, и совершенно нечем было себя развлечь. В основном я спал без снов, но, бывало, снились кошмары. Но просыпавшись, реальность пугала гораздо сильнее с каждым новым днем. Постепенно рассветы перестали иметь такое важное значение как раньше, я перестал считать дни и с тех пор меня перестало интересовать количество проведенного здесь времени. Качество пребывания было важнее, но оно оставалось прежним и не менялось изо дня в день: приносили еду и воду, выносили посуду, но со мной не разговаривали, полностью исключая живое общение.

Зато в коридоре текла своя жизнь. В мою камеру никто без особой нужды не заглядывал. Да, меня ежедневно худо-бедно кормили и давали воду, поддерживая силы только для того, чтобы я не стал полуживым мертвецом без искры разума от голода и жажды. Темные жрецы хотели быть уверенными, что я осознаю в каком положении нахожусь. Уверен, они в полной мере наслаждались моими мучениями, хотя меня никто не пытал. Такая жизнь была сама по себе для меня пыткой – стать самому себе исконным врагом.

Я вдоволь мог интересоваться коридорной жизнью, и вы не представляете насколько сильно. Как было сложно поймать даже чей-то случайный взгляд, обратить внимание на себя. Все были прекрасно осведомлены, что со мной нельзя разговаривать и я не понимал почему. Может быть, они ждали пока я окончательно сойду с ума? Жрецы в черных одеждах вечно торопились и таскали вещи туда-сюда, словно не замечая меня, старательно делая вид, что не видят меня. Иногда у меня создавалось впечатление, что я бестелесный призрак, которого никто не видел и не слышал, несмотря на все попытки завести разговор.

Я был точно таким же кроликом или скорее подопытной крысой, над которыми они раньше проводили свои кровавые опыты, только прекрасно осознавал, что со мной произошло самое ужасное, что могло быть - я не умер от укусов вампиров, частично обращенный в вампира.

Сегодня я умудрился отдалиться от действительности и помечтать о свободе, о том прекрасном времени, когда я покину темницу. Пока жива надежда, продолжал чувствовать себя живым, наверное, это было правильно думать в таком ключе. Я знаю, как трудно, оказывается, в трудные моменты жизни продолжать верить в чудо, но именно непоколебимая вера нас спасает, даря надежду, чаще всего напрасную. Ведь надежда с таким же успехом приносит разочарование, когда день за днем ничего не меняется. Когда безобразно устаешь от круговерти сменяющихся друг друга дней, оставляющих после себя горькие сожаления ничем не заполненной пустоты и одиночества.

Вот и еще один никчемный день моей жизни подошел к концу, прожит совершенно равнодушно и, пожалуй, зря.

Я так думал, однако, сегодня ко мне привели ребенка. Я был бы рад общению, если бы не знал с какой именно целью он оказался в моей камере. Мальчик лет десяти, может быть двенадцати. У него были мягкие черты лица с круглыми щечками, пушистая голова навевала воспоминания о пшеничном поле, но карие глаза с затуманенным взглядом, а значит он находился под внушением вампира.

Жаль, чудо не случится и сегодня. Снова будет очередной кошмар, да еще и с моим участием в главной роли. Как же я от этого устал.